Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...он
заверял губернатора, что чист, как солнце.
Лакеи в продолжение всего вечера беспрестанно разносили фрукты и
конфеты. Наконец подана была груша - по два рубля штука. Виссарион, несмотря
на то, что разговаривал с начальником губернии, не преминул подбежать к m-me
Пиколовой и упросил ее взять с собой домой пяток таких груш. Он знал, что
она до страсти их любила и ела их обыкновенно, лежа еще в постели поутру. За
такого рода угощенье m-me Пиколова была в восторге от вечеров Захаревского и
ужасно их хвалила, равно как и самого хозяина.
Прокурор, наконец, нагляделся фокусов и вышел в залу. Вихров поспешил
сейчас туда же выйти за ним.
- Что это, какое это еще они на меня дело выдумали? - спросил он.
- Не выдумали, а повернули так ловко, - отвечал прокурор, - мужики дали
им совсем другие показания, чем давали вам.
- Но от кого же вы это слышали?
- Губернатор сам мне говорил. "Вот, говорит, как следствия у меня
чиновники производят: Вихров, производя следствие у Клыкова, все налгал".
- Ах, он негодяй этакий! - воскликнул Вихров, вспыхнув в лице. - Я не
то что в службе, но и в частной жизни никогда не лгал, - я спрошу его
сегодня же!
- Спросите, - сказал ему прокурор.
Вихров за ужином, для большей смелости, нарочно выпил стакана два вина
лишних и, когда оно ему немножко ударило в голову, обратился довольно громко
к губернатору:
- Ваше превосходительство, дело об опекунстве Клыкова, говорят,
переследовали?
Губернатор довольно сердито взмахнул на него глазами, а m-me Пиколова и
уши при этом навострила.
- Да-с, переследовали, - произнес губернатор после некоторого молчания.
- И что же найдено при переследовании?
- Не знаю-с! Я не читал еще самого дела, - отвечал губернатор, взглянув
на мгновение на прокурора.
Вихров видел, что далее разговаривать об этом нет никакой возможности,
тем более, что губернатор обратился к дамам, с которыми завязался у него
довольно живой разговор.
- Мы вас решительно не пустим, решительно не пустим, - говорила
Пиколова Юлии.
- Вы едете куда-нибудь? - вмешался губернатор.
- Да, я на той неделе уезжаю к отцу, - отвечала Юлия довольно громко,
как бы затем, чтобы слышал Вихров.
- Вы уезжаете? - спросил ее тот.
- Непременно, - отвечала и ему Юлия.
- А мы вас не пустим, не пустим, - сказал губернатор.
- Никакие силы человеческие меня здесь больше не удержат! - отвечала
Юлия с ударением. - Я так давно не видала отца, - прибавила она.
Губернатор, уезжая, по обыкновению, с Пиколовой, не взглянул даже на
Вихрова; впрочем, тот и сам ему не поклонился. Через неделю Юлия, в самом
деле, уехала к отцу.
¶XXI§
¶СБОРИЩЕ НЕДОВОЛЬНЫХ§
Ответ от Мари, наконец, был получен. Он написан был таким же
беспокойным почерком, как и прежнее письмо:
"Милый друг мой! Понять не могу, что такое; губернатор прислал на тебя
какой-то донос, копию с которого прислал мне Плавин и которую я посылаю к
тебе. Об отпуске, значит, тебе и думать нечего. Добрый Абреев нарочно ездил
объясняться с министром, но тот ему сказал, что он в распоряжения
губернаторов со своими подчиненными не входит. Если мужа ушлют в Южную
армию, я не поеду с ним, а поеду в имение и заеду в наш город повидаться с
тобой".
Вихров на первых порах и сообразить хорошенько не мог, что это такое с
ним делается; с каким-то отупевшим чувством и без особенного даже
беспокойства он взял и прочел копию с доноса на него. Там писалось:
"Сосланный в вверенную мне губернию и состоящий при мне чиновником
особых поручений, коллежский секретарь Вихров дозволил себе при производстве
им следствия по опекунскому управлению штабс-капитана Клыкова внушить
крестьянам неповиновение и отбирал от них пристрастные показания; при
производстве дознания об единоверцах вошел через жену местного станового
пристава в денежные сношения с раскольниками, и, наконец, посланный для
поимки бегунов, захватил оных вместе с понятыми в количестве двух человек,
но, по небрежности или из каких-либо иных целей, отпустил их и таким образом
дал им возможность избежать кары закона.
Почтительнейше представляя все сие на благоусмотрение вашего
сиятельства, имею честь испрашивать разрешения о предании чиновника особых
поручений Вихрова суду".
Далее рукой Плавина в этой копии было прибавлено:
"Разрешение это и последовало уже".
По прочтении всего этого Вихрову сделалось даже смешно - и он не успел
еще перейти ни к какому другому чувству, как в зале послышалась походка со
шпорами.
"Уж не опять ли меня ссылают куда-нибудь подальше?" - подумал он.
В комнату к нему, в самом деле, входил полицеймейстер.
- Я к вам привез предписание начальника губернии, - начал тот, вынимая
из-за борта мундира бумагу.
Вихров взял ее у него. В предписании было сказано:
"Предав вас вместе с сим за противозаконные действия по службе суду и с
удалением вас на время производства суда и следствия от должности, я вместе
с сим предписываю вам о невыезде никуда из черты городской впредь до
окончания об вас упомянутого дела".
- Очень хорошо-с! - сказал Вихров, обратясь к полицеймейстеру.
- Позвольте мне от вас получить расписку в получении этого предписания,
- проговорил тот.
Вихров дал ему эту расписку.
Полицеймейстер не уходил: ему тоже, как видно, хотелось ругнуть
губернатора.
- Вот начальство-то как нынче распоряжается! - проговорил он, но Вихров
ему ничего не отвечал. Полицеймейстер был созданье губернатора и один из
довереннейших его людей, но начальник губернии принадлежал к таким именно
начальникам, которых даже любимые и облагодетельствованные им подчиненные
терпеть не могут.
В зале между тем раздались новые шаги.
Вихров взмахнул глазами: в двери входили оба брата Захаревские - на
лицах у обоих была написана тревога.
- Я все, кажется, исполнил, что вы желали, - обратился Вихров к
полицеймейстеру.
Тот понял этот намек, поклонился и ушел.
- Вы слышали, какую штуку с вами сыграл господин губернатор? - спросил
прокурор. У него губы даже были бледны от гнева.
- Читаю вот все это теперь, - отвечал Вихров.
Виссарион Захаревский начал молча ходить взад и вперед по комнате; он
тоже был возмущен поступком губернатора.
- Я журнала их о предании вас суду не пропустил, - начал прокурор. -
Во-первых, в деле о пристрастии вашем в допросах спрошены совершенно не те
крестьяне, которых вы спрашивали, - и вы, например, спросили семьдесят
человек, а они - троих.
- Троих! - воскликнул Вихров.
- Троих! - повторил прокурор. - Потом об голоде и холере они никаких
новых повальных обысков не делали, а взяли только прежние о том
постановления земского суда и опеки. В деле аки бы ваших сношений через
становую приставшу с раскольниками есть одно только голословное письмо
священника; я и говорю, что прежде, чем предавать человека суду, надо
обследовать все это законным порядком; они не согласились, в то же
присутствие постановили, что они приведут в исполнение прежнее свое
постановление, а я, с своей стороны, донесу министру своему.
- Благодарю вас, - сказал Вихров, протягивая ему руку.
- Это невозможно, невозможно-с, - говорил прокурор; губы у него все еще
оставались бледными от гнева.
Виссарион тоже, наконец, заговорил.
- Главное дело тут - месть нехороша, - начал он, - господин Вихров не
угодил ему, не хотел угодить ему в деле, близком для него; ну, передай это
дело другому - и кончено, но мстить, подбирать к этому еще другие дела -
по-моему, это нехорошо.
- Вопрос тут не во мне, - начал Вихров, собравшись, наконец, с силами
высказать все, что накопилось у него на душе, - может быть, я сам во всем
виноват и действительно никуда и ни на что не гожусь; может быть, виновата в
том злосчастная судьба моя, но - увы! - не я тут один так страдаю, а сотни и
тысячи подчиненных, которыми начальство распоряжается чисто для своей
потехи. Будь еще у нас какие-нибудь партии, и когда одна партия
восторжествовала бы, так давнула бы другую, - это было бы еще в порядке
вещей; но у нас ничего этого нет, а просто тираны забавляются своими
жертвами, как некогда татары обращались с нами в Золотой Орде, так и мы
обращаемся до сих пор с подчиненными нашими!.. Вот даю клятву, - продолжал
Вихров, - что бы со мной ни было, куда бы судьба меня ни закинула, но
разоблачать и предавать осмеянию и поруганию всех этих господ - составит
цель моей жизни!..
- Все это совершенно справедливо! - подхватил инженер, - и против этого
можно только возразить: где ж этого нет? Везде начальство желает, чтобы
подчиненные служили в их духе; везде есть пристрастие, везде есть
корыстолюбие.
- Как везде? - спросил прокурор. - Ни на одном языке слова даже нет:
взятка.
- Слова нет, а самое дело есть, - произнес, смеясь, инженер.
- Нигде такого дела нет, нигде! - воскликнул Вихров. - Извините,
Виссарион Ардальоныч, я сегодня в сильно раздраженном состоянии - и потому
не могу удержаться и приведу вам вас же самих в пример. В вашем доме этот
господин губернатор... когда вы разговаривали с ним о разных ваших упущениях
при постройке дома, он как бы больше шутил с вами, находя все это, вероятно,
вздором, пустяками, - и в то же время меня, человека неповинного ни в чем и
только исполнившего честно свой долг, предает суду; с таким бесстыдством
поступать в общественной деятельности можно только в азиатских государствах!
Инженер весь вспыхнул.
- Да вы, может быть, бог знает как напутали при исполнении ваших
поручений; он этим и воспользовался, - отдал вас под суд.
- Если бы даже я и напутал, так он не должен был бы сметь отдавать меня
под суд, потому что он все-таки знал, что я честно тут поступал!
Приезд новых гостей прервал этот разговор. Это был Кнопов, который, по
обыкновению, во фраке и с прицепленною на борту сабелькою, увешанною
крестами и медальками, входил, переваливаясь с ноги на ногу, а за ним
следовал с своим строгим и малоподвижным лицом уже знакомый нам совестный
судья.
- Сейчас только услыхал в клубе о постигшем вас гневе от нашего
грозного царя Ивана, - начал Кнопов, относясь к Вихрову, - и поспешил вместе
с Дмитрием Дмитриевичем (прибавил он, указывая на судью) засвидетельствовать
вам свое почтение и уважение!
Вихров поблагодарил того и другого.
- Здравствуйте, молодая юстиция, - продолжал Кнопов, обращаясь к
прокурору, - у них ведь, как только родится правовед, так его сейчас в
председательский мундир и одевают. Мое почтение, украшатели городов, -
сказал Петр Петрович и инженеру, - им велено шоссе исправно содержать, а они
вместо того города украшают; строят все дома себе.
Судья молча и солидно со всеми раскланялся.
Уселись все.
Судья первый начал говорить.
- На меня губернатор тоже написал донос, - сказал он Вихрову.
- Это по случаю кандидатуры на место председателя? - спросил тот.
- Да-с, - продолжал судья каким-то ровным и металлическим голосом, - он
нашел, что меня нельзя на это место утвердить, потому что я к службе
нерадив, жизни разгульной и в понятиях вольнодумен. Против всего этого я
имею им же самим данные мне факты. Что я не нерадив к службе - это я могу
доказать тем, что после каждой ревизии моего суда он объявлял мне печатную
благодарность; бывал-с потом весьма часто у меня в доме; я у него
распоряжался на балах, был приглашаем им на самые маленькие обеды его. Каким
же образом он это делал? Если я человек разгульной жизни и вольнодумных
мыслей - таких людей начальник губернии обыкновенно к себе не приближает и
не должен приближать. О всем этом у меня составлены докладные записки, из
коих одну я подал министру внутренних дел, а другую - министру юстиции.
- Митя у меня молодец! - подхватил Кнопов. - У него и батька был такой
сутяга: у того Герасимов, богатый барин, поля собаками помял да коров
затравил, - тридцать лет с ним тягался, однако оттягал: заставили того
заплатить все протори и убытки...
- Я не то что сутяга, - возразил ему судья, - а уж, конечно, никому не
позволю наступать себе на ногу, если я знаю, что я в чем-нибудь прав!.. В
этой докладной записке, - продолжал он снова, относясь к Вихрову, - я
объясняю и причины, по которым начальник губернии порочит меня. "Для госпожи
Пиколовой, - я пишу, - выгнаны четыре исправника и заменены ее
родственниками; за госпожу Пиколову ратман за то, что в лавке у него не
поверили ей в долг товару, был выдержан целый месяц при полиции; за госпожу
Пиколову господин Вихров за то, что он произвел следствие об ее родном брате
не так, как тому желалось, предан теперь суду". Я вот нарочно и заехал к
вам, чтобы попросить вас позволить мне упомянуть также и об вас.
- Сделайте одолжение, - подхватил Вихров.
- Кроме того, у меня собраны от разных жителей города такого рода
записки: "Ах, там, пожалуйста, устройте бал у себя, m-me Пиколовой так
хочется потанцевать", или: "Мы с m-me Пиколовой приедем к вам обедать", и
все в этом роде. Как потом будет угодно министрам - обратить на это внимание
или нет, но я представляю факты.
- Это, брат, еще темна вода во облацех, что тебе министры скажут, -
подхватил Кнопов, - а вот гораздо лучше по-нашему, по-офицерски, поступить;
как к некоторым полковым командирам офицеры являлись: "Ваше
превосходительство, или берите другой полк, или выходите в отставку, а мы с
вами служить не желаем; не делайте ни себя, ни нас несчастными, потому что в
противном случае кто-нибудь из нас, по жребию, должен будет вам дать в
публичном месте оплеуху!" - и всегда ведь выходили; ни один не оставался.
- Губернатор и полковой командир - две вещи разные, - возразил ему
судья, - в полках все-таки было развито чувство чести!
- Губернатор просто назовет это скопом и донесет на вас, - подхватил
прокурор, - и вас всех разошлют по дальним губерниям.
- Да, пожалуй, рассылай, - эка важность! Народ-то нынче трусоват стал,
- продолжал Петр Петрович, мотнув головой, - вон как в старину прежде
дворяне-то были - Бобков и Хлопков. Раз они в чем-то разругались на
баллотировке: "Ты, - говорит один другому, - не смей мне говорить: я два
раза в солдаты был разжалован!" - "А я, - говорит другой, - в рудниках на
каторге был!" - хвастаются друг перед другом тем; а вон нынешние-то лизуны -
как съедутся зимой, баль-костюме сейчас надо для начальника губернии
сделать. Он меня раз спрашивает: "Будете вы в маскараде и как
замаскируетесь?.." - "Министром", - говорю. - "Зачем же, говорит,
министром?" - "Чтобы чиновников, говорю, всех выгнать вон". - "Что же,
говорит, и меня выгоните?" - "В первую голову", - говорю. Смеется, но после
того на обеды перестал звать... Однако, моя милая братия, пора нам и пуа! -
заключил Кнопов, уже вставая.
- Пуа? - спросил его, вставая, Вихров.
- Пуа!.. Непременно пуа!.. - повторил Кнопов. - Вы, Фемида юная,
поедете с нами?.. В клуб ведь только! Никуда больше!.. - сказал он
прокурору.
- Извольте! - отвечал тот.
- А вы, градоукрашатель? - обратился он к инженеру.
- И я поеду, - отвечал тот.
- С вас непременно дюжину шампанского, - говорил Кнопов, - а то скажу,
из какого лесу вы под городом мост строили. "Куда это, говорю, братцы, вы
гнилушки-то эти везете - на завод, что ли, куда-нибудь в печь?" - "Нет,
говорят, мост строить!"
- Ну, ну! Всегда одно и то же толкуете! - говорил инженер, идя за
Петром Петровичем, который выходил в сопровождении всех гостей в переднюю.
Там он не утерпел, чтобы не пошутить с Груней, у которой едва доставало
силенки подать ему его огромную медвежью шубу.
- Что вы, милушка, нянюшкой, что ли, за вашим барином ходите? - спросил
он ее.
- Нянюшкой-с, - пошутила и Груша, краснея.
- Что же, вы ему спинку и грудку трете? - спрашивал Кнопов.
- Нет-с, не тру, - отвечала Груня, смеясь и еще более краснея.
- Трите, милушка, трите, - это пользительно бывает!
Вихров, проводив гостей, начал себя чувствовать очень нехорошо. Он лег
в постель; но досада и злоба, доходящие почти до отчаяния, волновали его. Не
напиши Мари ему спасительных слов своих, что приедет к нему, - он, пожалуй,
бог знает на что бы решился.
На другой день он встал в лихорадке и весь желтый: у него разлилась
страшнейшая желчь.
¶ * ЧАСТЬ ПЯТАЯ * §
¶I§
¶РАДОСТНЫЕ ИЗВЕСТИЯ§
Уже около двух месяцев Вихров лежал больной. Он все почти время
проводил один; из друзей его никого не было в городе: Кнопов жил в деревне;
прокурор вместе с совестным судьей (и вряд ли не затем, чтоб помочь тому
подшибить губернатора) уехал в Петербург. Инженер тоже поехал с ними, чтобы,
как он выражался, пообделать кой-какие делишки, и таким образом единственной
собеседницей героя моего была Груша, очень похорошевшая последнее время и
начавшая одеваться совершенно как барышня. Она целые дни сидела у него в
комнате и щебетала ему, как птичка, разные разности.
Однажды, это было в пятницу на страстной неделе, Вихров лежал, закинув
голову на подушки; ему невольно припоминалась другая, некогда бывшая для
него страстная неделя, когда он жил у Крестовниковых: как он был тогда
покоен, счастлив; как мало еще знал всех гадостей людских; как он верил в то
время в жизнь, в правду, в свои собственные силы; а теперь все это было
разбито - и что предстояло впереди, он еще и сам не знал хорошенько.
Груша между тем, думая, что барин скучает, не преминула сейчас же
начать развлекать его своими разговорами. По случаю таких великих дней, она
по преимуществу старалась говорить о божественном.
- А что, барин, правда ли, - спросила она, - когда Христос воскрес, то
пришел в ад и заковал сатану?
- Правда, - отвечал Вихров, - потому что доброе и великое начало,
которое есть во Христе, непременно должно было заковать начало злое.
- И что будто бы, барин, - продолжала Груша, - цепь эту, чтобы
разломать ее, дьяволы круглый год пилят, - и как только самая малость у них
останется, с ушко игольное, вдруг подойдет христов день, пропоют "Христос
воскресе!", цепь опять цела и сделается?..
- И это справедливо, - подтвердил Вихров, - злое начало, как его ни
заковывай, непременно в жизни человеческой начнет проявляться - и все больше
и больше, пока снова не произнесутся слова любви и освобождения: тогда оно
опять пропадает... Но кто ж тебе все это рассказывал? - прибавил он, обращая
с радушием свое лицо к Груне.
- Да тут старушка, барин, к нам одна в Воздвиженское ходила: умная
этакая, начетчица!.. Она еще говорила: как Христос тогда сошел в ад - всех
грешников и увел с собою, только одного царя Соломона оставил там. "Что ж,
говорит, господи, ты покинул меня?" - "А то, говорит, что ты своим умом
выходи!" Соломон и стал проситься у сатаны. Тот говорит: "Хорошо, поклонись
только мне!" Что делать царю Соломону? Он, однако, день - другой подумал и
согласился: поклонился сатане, а сам при этом все держит ручку вверх, - и,
батюшки, весь ад восплескал от радости, что царь Соломон сатане
поклонился... Тот отпускает его; только Соломон, как на землю-то вышел, и
говорит дьяволам, которые его провожали: "Я, говорит, не сатане вашему
кланялся, а Христу: вот, говорит, и образ его у меня на большом пальце
написан!.." Это он как два-то дни думал и нарисовал себе на ногтю образ
Спасителя.
Заметив при этом на губах у Вихрова улыбку, Груша приостановилась.
- Что, барин, видно, это неправда? - спросила она.
Вихров недоумевал, что ему отвечать: разочаровывать Грушу в этих ее
верованиях ему не хотелось, а оставлять ее при том ему тоже было жаль.
- Ну, а сама как ты думаешь: правда это или нет? - спросил он ее, в
свою очередь.
- Мне-то, барин, сумнительно, - отвечала Груша, - что, неужели в аду-то
кисти и краски есть, которыми царь Соломон образ-то нарисовал.
- Это не то что он образ нарисовал, - объяснял ей Вихров, - он в мыслях
своих только имел Христа, когда кланялся сатане.
- Так, так!.. - подхватила радостно Груша. - Я сама тоже думала, что
это он только в мнении своем имел; вот тоже, как и мы, грешные, делаем одно
дело, а думаем совсем другое.
- Какое же это ты дело делаешь, а думаешь другое? - спросил ее Вихров.
- Да вот, барин, хотя бы то, - отвечала Груша, немного покраснев, - вот
как вы, пока в деревне жили, заставите бывало меня что-нибудь делать - я и
делаю, а думаю не про то; работа-то уж и не спорится от этого.
- Про что ж ты думаешь?
- А про то, барин (и лицо Груни при этом зарделось, как маков цвет),
что я люблю вас очень!
- Вот какая ты! - проговорил Вихров.
- Да, барин, очень вас люблю! - повторила еще раз Груша и потом,
истощив, как видно, весь разговор о божественном, перешла и на другой
предмет.
- А что, барин, государь Николай Павлович{347} помер уж?
- Помер.
- Теперь, значит, у нас государь Александр Николаевич.
- Александр Николаевич.
- Он, говорят, добрый?
- Очень.
Груша, кажется, хотела еще что-то спросить, но в это время послышался
звонок, затем говор и шум шагов.
- Это, должно быть, Кнопов приехал, - проговорил Вихров.
- Он и есть, надо быть, - медведь этакой! - сказала Груша и поспешила
захватить работу и встать с своего места.
В комнату, в самом деле, входил Кнопов, который, как только показался в
дверях, так сейчас же и запел своим приятным густым басом:
"Волною морскою скрывшего древле гонителя, мучителя..."
- Что это такое?.. От вечерни, что ли, вы? - спросил его Вихров,
поднимаясь со своей постели.
- Из дому-с! - отвечал Петр Петрович и сейчас же заметил, что Груша как
бы немного пряталась в темном углу.
- Это, сударыня, куда вы ушли? Пожалуйте сюда и извольте садиться на
ваше место! - проговорил он и подвел ее к тому месту, на котором она сидела
до его прихода.
Груша очень конфузилась.
- Да вы сами-то извольте садиться, - проговорила она.
- Я-то сяду; ты-то садись и не скрывай от нас твоего прелестного лица!
- проговорил Петр Петрович.
- Садись, Груша, ничего!.. - повторил ей и Вихров.
Груша села, но все-таки продолжала конфузиться.
Петр Петрович затем и сам, точно стопудовая гиря, опустился на стул.
- С вестями я-с, с большими!.. Нашего гонителя, мучителя скрыли,
почеркнули... хе-хе-хе!.. - И Петр Петрович захохотал громчайшим смехом на
всю комнату.
- Какого же? Неужели губернатора нашего? - спросил Вихров и вспыхнул
даже в лице от удовольствия.
- Его самого-с! - подтвердил Петр Петрович.
- Но каким же это образом случилось - и за что?
- Это все Митька, наш совестный судья, натворил: долез сначала до
министров, тем нажаловался; потом этот молодой генерал, Абреев, что ли, к
которому вы давали ему письмо, свез его к какой-то важной барыне на раут.
"Вот, говорит, вы тому, другому, третьему расскажите о вашем деле..." Он
всем и объяснил - и пошел трезвон по городу!.. Министр видит, что весь
Петербург кричит, - нельзя ж подобного господина терпеть на службе, - и
сделал доклад, что по дошедшим неблагоприятным отзывам уволить его...
Ко всему этому рассказу Груша внимательнейшим образом прислушивалась.
- Ну, слава тебе, господи! - сказала она и даже перекрестилась при
этом: из разных отрывочных слов барина она очень хорошо понимала своим
любящим сердцем, какой злодей был губернатор для Вихрова.
- Но знает ли он об своей участи? - спросил тот Петра Петровича.
- Знает - как же! Я нарочно сегодня заезжал к Пиколовым - сидят оба,
плачут, муж и жена, - ей-богу!.. "Что это, - я говорю невиннейшим, знаете,
голосом, - Ивана-то Алексеевича вытурили, говорят, из службы?" - "Да,
говорит, он не хочет больше служить и переезжает в Москву". - "Как же,
говорю, вы без него скучать будете - и вы бы переезжали с ним в Москву". -
"У нас, говорит, состояния нет на то!" - "Что ж, говорю, вашему супругу там
бы место найти; вот, говорю, отличнейшая там должность открылась: две с
половиной тысячи жалованья, мундир 5-го класса, стеречь Минина и Пожарского,
чтоб не украли!" - "Ах, говорит, от кого же это зависит?" - "Кажется,
говорю, от обер-полицеймейстера". Поверили, дурачье этакое!
- Как-то мое дело теперь повернется - интересно!.. - произнес Вихров,
видимо, больше занятый своими мыслями, чем рассказом Кнопова. - Я уж подал
жалобу в сенат.
- Повернется непременно в вашу пользу. На место Мохова, говорят, сюда
будет назначен этот Абреев - приятель ваш.
- Неужели? - воскликнул Вихров с явным удовольствием.
- Он, говорят, непременно.
- Груша, слышишь: барин твой прежний будет сюда назначен губернатором.
- Слышу, да-с! - отвечала та тоже радостно; она, впрочем, больше всего
уж рада была тому, что прежнего-то злодея сменили.
- Абреев - человек отличнейший, честный, свободномыслящий, - говорил
Вихров.
- Так мне и Митрий Митрич пишет: "Человек, говорит, очень хороший и
воспитанный".
- Но скажите, пожалуйста, что же Захаревские делают в Петербурге?.. Ни
один из них мне ни строчки, ни звука не пишет, - продолжал Вихров, видимо,
повеселевший и разговорившийся.
- Да старший-то, слышно, в Петербурге и останется; давно уж ему тоже
хотелось туда: все здесь ниже своего ума находил; а младший, говорят, дело
какое-то торговое берет, - продуфь ведь малый!..
В это время послышался в передней снова звонок.
- Видно, еще кто-то приехал! - проговорила Груша и проворно вышла,
чтобы посмотреть, кто.
Вскоре она возвратилась, но лицо ее было далеко не так весело, как было
оно за несколько ми
...Закладка в соц.сетях
