Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...агуза, - должно служить,
как и литература, обличением; все должно быть направлено на то, чтобы
поднять наше самосознание.
- В чем же это самосознание должно состоять, как посмотришь на вашу
картину? - возразил ему Замин. - В том, что наш Суворов - злодей, а поляки -
мученики?
- Оно должно состоять, - кричал Рагуза, заметно уклоняясь от прямого
ответа, - когда великие идеи ослабевают и мир пошлеет, когда великие нации
падают и угнетаются и нет великих людей, тогда все искусства должны порицать
это время упадка.
- Но почему же именно нашему времени вы приписываете такое падение? -
вмешался в разговор Плавин, который, как видно, уважал настоящее время.
- Потому что, - кричал Рагуза, - в мире нет великих идей! Когда была
религия всеми почитаема - живопись стояла около религии...
- Ваша живопись стояла не около религии, а около папства и латинства, -
возразил ему резко Замин.
- Живопись всегда стояла около великой идеи религии, - этого только в
России не знают!
- Чем это? Тем разве, что Рафаэль писал в мадоннах своих любовниц, -
возразил ему насмешливо Замин.
- Он писал не любовниц, а высочайший идеал женщин, - кричал Рагуза, - и
писал святых угодников.
- Да, как же угодников: портреты с пап - хороши угодники, - возражал
ему низкой октавой Замин.
Он ненавидел католичество, а во имя этого отвергал даже заслуги
живописи и Рафаэля.
- Вы были за границей, видели религиозные картины? - допрашивал его
Рагуза.
- Нет, не был, да и не поеду - какого мне черта там не видать! -
пробасил Замин.
- Видать есть многое, многое! - вскрикивал с каким-то даже визгом
Рагуза, так что Вихров не в состоянии был более переносить его голоса. Он
встал и вышел в другую комнату, которая оказалась очень большим залом. Вслед
за ним вышел и Плавин, за которым, робко выступая, появился и пианист
Кольберт.
- Этот господин, - начал Плавин, видимо, разумея под этим Рагузу, -
завзятый в душе поляк.
- Поляк-то он поляк, только не живописец, кажется; те все как-то
обыкновенно бывают добродушнее, - возразил ему Вихров.
- Нет, отчего же, и он рисует! - сказал, но как-то не совсем уверенно,
Плавин (крик из библиотеки между тем слышался все сильнее и сильнее). - Я
боюсь, что они когда-нибудь подерутся друг с другом, - прибавил он.
- И хорошо бы сделали, - сказал Вихров, - потому что Замин так прибьет
вашего Рагузу, что уж тот больше с ним спорить не посмеет.
- Ну, нет, зачем же: нужно давать волю всяким убеждениям, - проговорил
Плавин. - Однако позвольте, я, по преимуществу, вот вас хотел познакомить с
Мануилом Моисеичем! - прибавил он, показывая на смотревшего на них с
чувством Кольберта и как бы не смевшего приблизиться к ним.
Вихров еще раз с тем раскланялся.
- Господин Кольберт, собственно, пианист, но он желает быть
композитором, - говорил Плавин.
- Monsieur Вихров, сами согласитесь, - начал почти каким-то жалобным
голосом Кольберт, - быть только тапером, исполнителем...
- Званье незавидное, - поддержал и Вихров.
- И потому, monsieur Вихров, я желал бы написать оперу и решительно не
знаю, какую.
При этом Кольберт как-то стыдливо потупил свои бесцветные глаза, а
Вихров, в свою очередь, недоумевал - зачем и для чего он словно бы на что-то
вызывает его.
- Господин Кольберт, - начал объяснять за него Плавин, - собственно,
хочет посвятить себя русской музыке, а потому вот и просил меня познакомить
его с людьми, знающими русскую жизнь и, главным образом, с русскими
писателями, которые посоветовали бы ему, какой именно сюжет выбрать для
оперы.
- Господи помилуй! - воскликнул Вихров. - Я думаю, всякий музыкант
прежде всего сам должен иметь в голове сюжет своей оперы; либретто тут вещь
совершенно второстепенная.
- Но, monsieur Вихров, я желал бы иметь сюжет совершенно русский; к
русским мотивам я уже частью прислушался; я, например, очень люблю ваш
русский колокольный звон; потом я жил все лето у графа Заводского - вы не
знакомы?
- Нет, - отвечал Вихров.
- У них все семейство очень музыкальное, и я записал там много песен;
но некоторые мне показались очень странны, и я бы вот желал с вами
посоветоваться.
- Сделайте одолжение, - сказал Вихров.
- Вот я записал, например, - продолжал будущий русский композитор,
проворно вынимая из бокового кармана свою записную книжку, - русскую песню -
это пели настоящие мужики и бабы.
"Душа ль моя, душенька, душа, мил сердечный друг", - прочитал Кольберт,
нетвердо выговаривая даже слова.
- Ну, первое слово я знаю, "душа", а "душенька" - это имя?
- Как имя? - воскликнули в один голос Плавин и Вихров.
- У Богдановича есть сочинение - "Душенька".
- Нет, тут просто уменьшительное от слова "душа" и есть повторение того
же слова, только в ласкательной форме, - объяснил Вихров.
- А, monsieur! Понимаю, - поблагодарил Кольберт. - Теперь "мил", -
отчего же не "милый"?
- Для стиха, сокращенное прилагательное, - объяснил еще раз Вихров.
- Да, вот что, - согласился и Кольберт.
- Но почему вам, при ваших, видимо, небогатых сведениях в русском
песнопении, непременно хочется посвятить себя русской музыке?
- Monsieur Вихров, в иностранной музыке было так много великих
композиторов, что посреди их померкнешь; но Россия не имела еще ни одного
великого композитора.
- А Глинка-то наш! - возразил Вихров.
- Monsieur Вихров, мне говорили очень умные люди, что опера Глинки
испорчена сюжетом: в ней выведена пассивная страсть, а не активная, и что на
этом драм нельзя строить.
- Не знаю, можно ли на пассивных страстях строить драмы или нет - это
еще спор! Но знаю только одно, что опера Глинки и по сюжету и по музыке есть
высочайшее и народнейшее произведение.
- Вы думаете? - спросил как бы с некоторым недоумением Кольберт.
- Думаю! - отвечал Вихров и потом, видя перед собою жалкую фигуру
Кольберта, он не утерпел и прибавил: - Но что вам за охота оперу писать?..
Попробовали бы сначала себя в небольших романсах русских.
- Нет, мне бы уже хотелось оперу написать, - отвечал тот робко, но
настойчиво.
В это время спор в кабинете уже кончился. Оба противника вышли в зало,
и Замин подошел к Вихрову, а Рагуза к хозяину.
- Что, наговорились? - спросил его тот.
- Мы уже с господином Заминым дали слово не разговаривать друг с
другом, - прокричал Рагуза.
- А что это за музыкант? - спросил Вихров Замина, воспользовавшись тем,
что Кольберт отошел от них.
- Жиденок один, ищущий свободного рынка для сбыта разной своей
музыкальной дряни, - отвечал тот.
- Вихров! - крикнул в это время Плавин Вихрову.
Тот обернулся к нему.
- Помните ли, как вы угощали меня представлениями милейшего нашего
Замина? - проговорил Плавин. - И я вас хочу угостить тем же: вот господин
Пенин (и Плавин при этом указал на пятого своего гостя, молодого человека,
вышедшего тоже в зало), он талант в этом роде замечательный. Спойте,
милейший, вашу превосходную песенку про помещиков.
Молодой человек с явным восторгом сел за фортепиано и сейчас же запел
сочиненную около того времени песенку: "Долго нас помещики душили!"{438}
Плавин восторженнейшим образом слушал, музыкант Кольберт - тоже; Рагуза,
вряд ли только не нарочно, громко повторял: "О!.. Как это верно, как
справедливо!" Замин и Вихров молчали. Окончивши песенку, молодой человек как
бы спрашивал взором Плавина, что еще тот прикажет представить ему.
- Канкан, Пенин, представьте, канкан! - разрешил ему тот.
И юноша сейчас же вышел на середину зала, выгнулся всем телом, заложил
пальцы рук за проймы жилета и начал неблагопристойным образом ломаться. У
Плавина даже любострастием каким-то разгорелись глаза. Вихрову было все это
скучно, а Замину омерзительно, так что он отплевывался. Вслед за тем юноша,
по приказанию хозяина, представил еще пьяного департаментского сторожа и
даже купца со Щукина двора; но все это как-то выходило у него ужасно
бездарно, не смешно и, видимо, что все было заимствованное, а не свое.
Вихров, наконец, встал и начал прощаться с хозяином.
- Ведь хорошо? - спросил тот его, показывая глазами на молодого
человека, все еще стоявшего посреди залы и, кажется, желавшего что-то еще
представить.
- Нет, напротив, очень нехорошо! - отвечал ему тот откровенно.
Вместе с Вихровым стал прощаться и Замин с Плавиным. Обоих их хозяин
проводил до самой передней, и когда он возвратился в зало, то Пенин
обратился было к нему:
- А вот, Всеволод Никандрович, я еще видел...
- Нет, будет уж сегодня, довольно, - обрезал его Плавин и вслед за тем,
нисколько не церемонясь, обратился и к прочим гостям: - Adieu, господа! Я
поустал уже, а завтра мне рано вставать.
Гости нисколько, как видно, не удивились таким его словам, а поспешили
только поскорее с ним раскланяться и отправиться домой.
Вихров и Замин шли мрачные по Невскому проспекту.
- Что это за сборища он у себя делает? - спрашивал первый.
- Как же, ведь либерал, передовой человек и меценат, - отвечал почти
озлобленным голосом Замин.
- Значит, мы с вами поэтому и попали к нему?
- Поэтому, - отвечал Замин.
- А скажите вот еще: что за народ здесь вообще? Меня ужасно это
поражает: во-первых, все говорят о чем вам угодно, и все, видимо, не
понимают того, что говорят!
- Мозги здесь у всех жидки, ишь на болотине-то этакой разве может
вырасти настоящий человек?.. Так, какие-то все ягели и дудки!.. - объяснил
Замин.
¶XIV§
¶ТАЙНЫЕ МУЧЕНИЯ§
Герой мой обыкновенно каждый день, поработав утром дома, часу во втором
отправлялся к Эйсмондам. Генерала в это время никогда почти не было дома;
он, по его словам, гулял все по Невскому, хоть на Невском его никто никогда
не встречал. Обедал Вихров тоже по большей части у Эйсмондов: Мари очень
благоразумно говорила, что зачем же ему одному держать хозяйство или ходить
обедать по отелям, тогда как у них прекрасный повар и они ему очень рады
будут. Генерал, с своей стороны, тоже находил эту мысль совершенно
справедливою.
После обеда Евгений Петрович обыкновенно спал часа по три. Женичка дома
не жил: мать отдала его в один из лучших пансионов и сама к нему очень часто
ездила, но к себе не брала; таким образом Вихров и Мари все почти время
проводили вдвоем - и только вечером, когда генерал просыпался, Вихров
садился с ним играть в пикет; но и тут Мари или сидела около них с работой,
или просто смотрела им в карты. Такая жизнь влюбленных могла бы, кажется,
почесться совершенно счастливою, но, на самом деле, это было далеко не так:
лицо моего героя было постоянно мрачно. Он (и это особенно стало проявляться
в нем в последнее время) как-то сухо начал встречаться с Мари, односложно
отвечал на ее вопросы; сидя с ней рядом, он глядел все больше в сторону и
явно делал вид, что занят чем-то другим, но никак уж не ею. Мари, в свою
очередь, с каждым днем все больше и больше худела - и в отношении Вихрова
обнаруживала если не страх, то какую-то конфузливость, а иногда и равнодушие
к нему. Причина всему этому заключалась в том, что с самого приезда Вихрова
в Петербург между им и Мари происходили и недоразумения и неудовольствия: он
в первый раз еще любил женщину в присутствии мужа и поэтому страшно,
мучительно ее ревновал - ревновал физически, ревновал и нравственно, но
всего этого высказывать прямо никогда не решался; ему казалось, что этим
чувством он унижает и себя и Мари, и он ограничивался тем, что каждодневно
страдал, капризничал, говорил Мари колкости, осыпал старика генерала (в его,
разумеется, отсутствии) насмешками... Мари все это очень хорошо видела и
понимала, что происходит в душе нежно любимого ею человека, но решительно
недоумевала, как и чем было помочь тому; к мужу она была действительно почти
нежна, потому что считала это долгом для себя, своей неотклонимой
обязанностью, чтобы хоть сколько-нибудь заслужить перед ним свой проступок.
Физическую ревность Вихрова она, конечно, могла бы успокоить одним словом;
но как было заговорить о том, когда он сам не начинал!..
Однажды после обеда Вихров уселся перед камином, а Мари зачем-то вышла
в задние комнаты. Вихров сидел довольно долгое время, потом стал понемногу
кусать себе губы: явно, что терпение его начинало истощаться; наконец он
встал, прошелся каким-то большим шагом по комнате и взялся за шляпу с целью
уйти; но Мари в это мгновение возвратилась, и Вихров остался на своем месте,
точно прикованный, шляпы своей, однако, не выпускал еще из рук. Взглянув ему
в лицо, Мари на этот раз испугалась даже не на шутку - до того оно было
ожесточенное и сердитое.
- Разве ты уж уходишь? - спросила она, потупляясь перед ним.
Под влиянием ее голоса Вихров как бы невольно опустился на прежнее
место перед камином. Мари же отошла и села на свое обычное место перед
рабочим столиком, - она уже ожидала, что ей придется выслушать несколько,
как она выражалась, проклятий. Вихров в последнее время действительно в
присутствии ее беспрестанно проклинал и себя, и свою жизнь, и свою
злосчастную судьбу.
- Где это вы все были? - спросил он ее на этот раз каким-то глухим
голосом и не обращая своего лица к ней.
- У Евгения Петровича в комнате, - он что-то нехорошо себя чувствует, -
отвечала Мари: лгать в этом случае она считала постыдным для себя.
- Но за обедом он кушал как вол, - проговорил Вихров.
Мари при этом немного вспыхнула от досады.
- Нет, он очень немного ел, - возразила она.
Вихров снова начал кусать себе губы и подрягивать досадливо ногой.
- Вы свое внимание к нему до того простираете, что, когда он и
здоровешенек, вам все представляется, что он болен; вы чересчур себя-то уж
попусту волнуете, вам самим это может быть вредно! - проговорил ядовито
Вихров.
- Ах, вредно мне, только не то! - негромко воскликнула Мари.
- Что же такое вам вредно? - спросил насмешливо Вихров.
- Вредно, что очень уж глупо и безрассудно люблю тебя.
- Что же вам мешает обратиться к вашему благоразумию и начать полную
тихого семейного счастья жизнь? Уж, конечно, не я!.. - проговорил Вихров, и
в голосе его явно послышались рыдания.
Мари видела, что он любит ее в эти минуты до безумия, до сумасшествия;
она сама пылала к нему не меньшею страстью и готова была броситься к нему на
шею и задушить его в своих объятиях; но по свойству ли русской женщины или
по личной врожденной стыдливости своей, ничего этого не сделала и устремила
только горящий нежностью взор на Вихрова и проговорила:
- А для тебя разве не тяжело это будет?
- Нет, даже легко!.. Легко даже! - воскликнул Вихров и, встав снова со
стула, начал ходить по комнате. - Переносить долее то, что я переносил до
сих пор, я не могу!.. Одна глупость моего положения может каждого свести с
ума!.. Я, как сумасшедший какой, бегу сюда каждый день - и зачем? Чтобы
видеть вашу счастливую семейную жизнь и мешать только ей.
- Но что же делать со всем этим? Как помочь тому? - спросила Мари.
- Помочь одним можно: оставьте вашего мужа и уедемте за границу, а то
двум богам молиться невозможно, да и не совсем хорошо.
При этих словах Вихрова (он в первый еще раз высказал такое желание)
Мари побледнела.
- Это значит положить вечный позор на свою голову!.. - проговорила она.
- Какой же тут позор особенный, - очень уж вы, видно, дорожите
настоящим вашим положением.
- О, нисколько! - воскликнула Мари. - Если бы дело было только во мне,
то я готова была бы рабой твоей назваться, а не только что женщиной, любящей
тебя, - но от этого зависит спокойствие и честь других людей...
Вихров при этом вопросительно взглянул на Мари.
- Спокойствие и честь моего сына и мужа, - заключила Мари.
- Если вы спокойствие этих людей ставите выше моего спокойствия, то
тут, разумеется, и разговаривать нечего, - проговорил Вихров.
- Ты все сердишься и не хочешь согласиться со мной, что я совершенно
права, - и поверь мне, что ты сам гораздо скорее разлюбишь меня, когда весь
мой мир в тебе заключится; мы с тобой не молоденькие, должны знать и
понимать сердце человеческое.
- Да-с, все это прекрасно, но делиться вашим чувством с кем бы то ни
было - мне слишком тяжело; я более двух лет приучаю себя к тому и не могу
привыкнуть.
- Я чувством моим ни с кем и не делюсь; оно всецело принадлежит тебе.
- Всецело?.. Нет, Мари! - воскликнул Вихров, и потом, заметно сделав
над собой большое усилие, он начал негромко: - Я без самого тяжелого, самого
уязвляющего, оскорбляющего меня чувства, не могу себе вообразить минуты,
когда вы принадлежите кому-нибудь другому, кроме меня!
Мари покраснела.
- Такой минуты нет и не существует, - проговорила она.
- Есть, Мари, есть!.. - воскликнул Вихров. - И тем ужаснее, что вы, как
и все, я думаю, женщины, не сознаете, до какой степени в этом случае вы
унижаете себя.
Мари еще более покраснела.
- Я сказала тебе и повторяю еще раз, - продолжала она спокойным,
впрочем, голосом, - что такой минуты нет!
Вихров вопросительно посмотрел на Мари.
- Каким же образом это могло так устроиться? - сказал он.
- А таким, - отвечала она, - вам, мужчинам, бог дал много ума, а нам,
женщинам, - хитрости.
- Интересно это знать - скажите!
- Ни за что! Больше того, что я тебе сказала, ты не услышишь от меня.
- Ну, в таком случае я вам не верю.
- Можете верить и не верить! И неужели ты думаешь, что если бы
существовало что-нибудь подобное, так я осталась бы в теперешнем моем
положении?
- Но что же бы вы сделали такое?
- А то, что прямо бы сказала, что люблю другого, и потому - хочет он
для нашего сына скрыть это, пусть скрывает, а не хочет, то тогда я уеду от
него.
- Но теперь подобной надобности не предстоит, значит?
- Нисколько!
- Ну, пожалуйте ко мне за то! - проговорил Вихров, протягивая к ней
руки.
Мари подошла к нему, он обнял ее и стал целовать ее в грудь.
- Человек решительно тот же зверь! Поверишь ли, что я теперь спокойнее,
счастливее стал! - говорил Вихров.
Мари на это только улыбнулась и покачала головой.
- Но я все-таки тебе не совсем еще верю! - прибавил он.
- Не знаю, как мне тебя уж и уверить, - отвечала Мари, пожимая плечами.
- Но, кроме того, друг мой, - продолжал Вихров, снова обнимая Мари, -
мне скучно иногда бывает до бешенства, до отчаяния!.. Душа простору просит,
хочется развернуться, сказать всему: черт возьми!
- Развернись, если так тебе этого хочется, - проговорила Мари несколько
уже и обиженным голосом.
- Да не одному, Мари, а с тобой, с одной тобой в мире! Съездим сегодня
хоть в оперу вдвоем; не все же забавляться картами.
- Пожалуй, только все-таки надобно сказать мужу и предуведомить его,
чтобы не показалось ему это странным.
- Опять мужу! - воскликнул Вихров. - Делайте вы все это, но не
говорите, по крайней мере, о том мне!
- Хорошо, не буду говорить, - отвечала Мари с улыбкою.
Вскоре после того послышался кашель генерала. Мари пошла к нему.
- А я с Полем еду в театр, - сказала она довольно решительным голосом.
- А! - произнес генерал почти с удовольствием. - И я бы, знаете, с вами
поехал охотно!
Мари внутренне обмерла.
- Как же тебе ехать! Сейчас чувствовал озноб, и выезжать на воздух -
это сумасшествие! - воскликнула она.
- Ну, ну, не поеду! - согласился генерал.
Через полчаса Мари с Вихровым отправились в наемной карете в оперу.
Давали "Норму"{445}. Вихров всегда восхищался этой оперой. Мари тоже. С
первого удара смычка они оба погрузились в полное упоение.
- Это единственная, кажется, опера, которой сюжет превосходен, -
говорил Вихров, когда кончился первый акт и опустился занавес.
- Он очень естествен и правдоподобен, - подхватила Мари.
- Мало того-с! - возразил Вихров. - Он именно остановился на той
границе, которой требует музыка, потому что не ушел, как это бывает в
большей части опер, в небо, то есть в бессмыслицу, и не представляет
чересчур уж близкой нам действительности. Мы с этой реализацией в искусстве,
- продолжал он, - черт знает до чего можем дойти. При мне у Плавина один
господин доказывал, что современная живопись должна принять только один
обличительный, сатирический характер; а другой - музыкант - с чужого,
разумеется, голоса говорил, будто бы опера Глинки испорчена тем, что ее всю
проникает пассивная страсть, а не активная.
- Это что такое, я уж и не понимаю? - спросила Мари.
- А то, что в ней выведена любовь к царю, а не эгоистическая
какая-нибудь страсть: любовь, ревность, ненависть.
- Ну, а все революционные оперы, - они тоже основаны на пассивной
страсти, на любви к отечеству, - подхватила Мари.
- Совершенно справедливо! - воскликнул Вихров. - И, кроме того, я
вполне убежден, что из жизни, например, первобытных христиан, действовавших
чисто уж из пассивной страсти, могут быть написаны и превосходные оперы и
превосходные драмы.
- Мне в "Норме", - продолжала Мари после второго уже акта, - по
преимуществу, нравится она сама; я как-то ужасно ей сочувствую и понимаю ее.
- Потому что вы сами на нее похожи, - сказал Вихров.
- Я? - спросила Мари, уставляя на него свои большие голубые глаза.
- Да, вы! Чем Норма привлекательна? Это сочетанием в себе света и тьмы:
она чиста, свята и недоступна для всех, и один только в мире человек знает,
что она грешна!
- А, вот что! - произнесла Мари и покраснела уж немного. - Это, однако,
значит быть добродетельной по наружности - качество не весьма похвальное.
- Вы не то что добродетельны по наружности, а вы очень уж приличны; но
как бы то ни было, поедемте отсюда к Донону ужинать.
Мари опять уставила на него свои большие глаза.
- Что же это: душа простору хочет? - сказала она.
- Душа простору хочет, - отвечал Вихров.
- Хорошо, поедем! - согласилась Мари, и после спектакля они, в самом
деле, отправились к Донону, где Вихров заказал хороший ужин, потребовал
шампанского, заставил Мари выпить его целые два стакана; сам выпил бутылки
две.
Разговор между ними стал делаться все более и более одушевленным и
откровенным.
- Ты, пожалуй, когда так будешь кутить, так и другого рода развлечения
захочешь, - проговорила Мари.
- Какого же?
- Развлечения полюбить другую женщину.
- Очень может быть, - отвечал Вихров откровенно.
- Но в таком случае, пожалуйста, меня не обманывай, а скажи лучше
прямо.
- Никак не скажу, потому что если бы этого рода и случилось
развлечение, то оно будет чисто временное; опять к вам же вернусь.
- Ну, это бог знает, ты сам еще не знаешь того.
- Совершенно знаю, потому что совершенно убежден, что больше всех
женщин люблю вас.
- Но за что же именно?
- Вот уж этого никак не могу объяснить: за то, вероятно, что это была
первая любовь, которой мы вряд ли не остаемся верными всю жизнь.
- А я думала, что немножко и за другое, - произнесла Мари.
- А именно?
- За согласие во взглядах и убеждениях...
- Может быть, и то! - подхватил Вихров.
Когда они сели в карету, он велел кучеру ехать не на Литейную, где жил
генерал, а к себе на квартиру.
- И это тоже душа простора просит? - спросила его еще раз Мари.
- И это тоже! - отвечал Вихров.
Мари возвратилась домой часу во втором. Генерал собирался уже совсем
лечь спать.
- Где это ты так долго была? - спросил он ее с некоторым беспокойством.
- К Донону ужинать с Полем заезжали, - отвечала она, проходя мимо его
комнаты, но не заходя к нему.
- А, это хорошо! Что ж вы ужинали? - спросил ее генерал.
- Да я и не знаю, все очень вкусные вещи.
- Там славно кормят, славно; надобно и мне туда с Эммой съездить! -
произнес генерал вполголоса и затем задул свечу, отвернулся к стене и заснул
мирным сном.
¶XV§
¶ДРУГОГО РОДА ВЕЧЕР У ПЛАВИНА§
Перед масленицей Эйсмонд и Вихров одновременно получили от Плавина
печатные пригласительные билеты, которыми он просил их посетить его 11-го
числа февраля, в 10 часов вечера.
- Это, надо быть, именины его будут, - сказал генерал.
- Вероятно, - отвечал Вихров.
- А что, вы поедете?
- Не думаю!
- Ну, нет, - что там, поедемте, он человек почтенный; я одиннадцатого
числа заеду к вам и непременно утащу вас.
Последнее время генерал заметно заискивал в Вихрове и как бы даже
старался снискать его интимную дружбу. 11-го числа часов в 9 вечера он
действительно заехал к нему завитой и напомаженный, в полном генеральском
мундире, в ленте и звезде.
- Пора, пора! - говорил он, как-то семеня ногами и имея в одно и то же
время какой-то ветреный и сконфуженный вид.
Вихров ушел к себе в спальню одеваться.
- Пожалуй, надобно будет белый галстук надеть? - спросил он оттуда.
- Непременно-с! - отвечал генерал, охорашиваясь перед зеркалом и
заметно оставаясь доволен своею физиономиею. - У него все будет знать, -
прибавил он.
- Знать? - переспросил Вихров.
- Да-с! Сенаторы и министры считают за честь у него быть.
- Вот как! - произнес герой мой, и (здесь я не могу скрыть) в душе его
пошевелилось невольное чувство зависти к прежнему своему сверстнику. "За что
же, за что воздают почести этому человеку?" - думал он сам с собой.
В карете генерал, когда они поехали, тоже все как-то поеживался,
откашливался; хотел, как видно, что-то такое сказать и не находился;
впрочем, и пространство, которое им надобно было проехать до квартиры
Плавина, было слишком небольшое, а лошади несли их быстро, так что через
какие-нибудь минуты они очутились уже у подъезда знакомого нам казенного
дома.
Генерал довольно легко выскочил из кареты; в сенях перед зер
...Закладка в соц.сетях
