Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...рла, - повторил Вихров.
Юлия только внимательно смотрела на Вихрова. Живин, заметивши, что
приятель был в мрачном настроении, сейчас же, разумеется, пожелал утешить
его, или, лучше сказать, пооблить его холодною водою.
- Последний-то обожатель ее, господин Ханин, говорят, и не был у нее,
пока она была больна, - сказал он.
Вихрову досадно и неприятно было это слышать.
- Ну, не время говорить подобные вещи, - сказал он.
В половине обедни в церковь вошел Кергель. Он не был на этот раз такой
растерянный; напротив, взор у него горел радостью, хотя, сообразно печальной
церемонии, он и старался иметь печальный вид. Он сначала очень усердно
помолился перед гробом и потом, заметив Вихрова, видимо, не удержался и
подошел к нему.
- Спешу пожать вашу руку и поблагодарить вас, - сказал он и, взяв руку
Вихрова, с чувством пожал ее.
- Что такое? За что? - спросил его тот.
- От его превосходительства Сергея Григорьича (имя Абреева) прислан мне
запрос через полицию, чтобы я прислал мой формулярный список для определения
меня в полицеймейстеры.
- Вот как! - произнес Вихров с удовольствием. - Значит, письмо
подействовало!
- Да как же, помилуйте! - продолжал Кергель с каким-то даже трепетом в
голосе. - Я никак не ожидал и не надеялся быть когда-нибудь полицеймейстером
- это такая почетная и видная должность!.. Конечно, я всю душу и сердце
положу за его превосходительство Сергея Григорьича, но и тем, вероятно, не
сумею возблагодарить ни его, ни вас!.. А мне еще и Катерине Дмитриевне
надобно передать радостное для нее известие, - прибавил он после нескольких
минут молчания и решительно, кажется, не могший совладать с своим
нетерпением.
- А разве и об ней есть запрос? - спросил Вихров.
- И об ней, и она, наверно, будет определена, - отвечал Кергель и,
осторожно перейдя на ту сторону, где стояла Катишь, подошел к ней и начал ей
передавать приятную новость; но Катишь была не такова: когда она что-нибудь
делала для других, то о себе в эти минуты совершенно забывала.
- Ну, после как-нибудь расскажете, мне не до того, - отвечала она, и
все внимание ее было обращено на церемонию отпевания.
В одном из углов церкви Вихров увидал также и Грушу, стоявшую там, всю
в черном, и усерднейшим образом кланявшуюся в землю: она себя в самом деле
считала страшно согрешившею против Клеопатры Петровны.
Когда, наконец, окончилась вся эта печальная церемония и гроб поставили
на дроги, Живин обратился к Вихрову:
- А ты поедешь провожать до деревни?
- Да, - отвечал тот мрачно.
- Прощайте, Вихров, - сказала ему Юлия с каким-то особенным ударением.
- Я сегодня убедилась, что у вас прекрасное сердце.
Кергель между тем, как бы почувствовав уже в себе несколько будущего
полицеймейстера, стал шумно распоряжаться экипажами. Одним велел подъехать,
другим отъехать, дрогам тронуться.
Катишь все время сохраняла свой печальный, но торжественный вид.
Усевшись с Вихровым в коляску, она с важностью кивнула всем прочим знакомым
головою, и затем они поехали за гробом.
Вскоре после того пришлось им проехать Пустые Поля, въехали потом и в
Зенковский лес, - и Вихров невольно припомнил, как он по этому же пути ездил
к Клеопатре Петровне - к живой, пылкой, со страстью и нежностью его
ожидающей, а теперь - что сталось с нею - страшно и подумать! Как бы дорого
теперь дал герой мой, чтобы сразу у него все вышло из головы - и прошедшее и
настоящее!
- Последний уж раз я еду по этой дорожке, - проговорила вдруг Катишь,
залившись горькими слезами.
Вихров взглянул на нее - и тоже не утерпел и заплакал.
- Ну, будет, пощадите меня, - сказал он, взяв и сжимая ее руку.
- Я очень рада, что хоть вы одни понимаете, как можно было любить эту
женщину, - бормотала Катишь, продолжая плакать.
Она в самом деле любила Клеопатру Петровну больше всех подруг своих.
После той размолвки с нею, о которой когда-то Катишь писала Вихрову, она
сама, первая, пришла к ней и попросила у ней прощения. В Горохове их ожидала
уже вырытая могила; опустили туда гроб, священники отслужили панихиду - и
Вихров с Катишь поехали назад домой. Всю дорогу они, исполненные своих
собственных мыслей, молчали, и только при самом конце их пути Катишь
заговорила:
- Кергель сказывал, что меня непременно определят в сестры милосердия;
ну, я покажу, как русская дама может быть стойка и храбра, - заключила она и
молодцевато махнула головою.
Вихров всю почти ночь после того не спал и все ходил взад и вперед по
кабинету.
- Я, решительно я убил эту женщину! Женись я на ней, она была бы
счастлива и здорова, - говорил он.
И это почти была правда. После окончательной разлуки с ним Клеопатра
Петровна явно не стала уже заботиться ни о добром имени своем, ни о
здоровье, - ей все сделалось равно.
¶VI§
¶ОДНО ЗА ОДНИМ§
Тяжелое душевное состояние с Вихровым еще продолжалось; он рад даже
был, что Мари, согласно своему обещанию, не приезжала еще в их края. У нее
был болен сын ее, и она никак не могла выехать из Петербурга. Вихров
понимал, что приезд ее будет тяжел для Груши, а он не хотел уже видеть жертв
около себя - и готов был лучше бог знает от какого блаженства отказаться,
чтобы только не мучить тем других. Переписка, впрочем, между им и Мари шла
постоянная; Мари, между прочим, с величайшим восторгом уведомила его, что
повесть его из крестьянского быта, за которую его когда-то сослали, теперь
напечаталась и производит страшный фурор и что даже в самых модных салонах,
где и по-русски почти говорить не умеют, читаются его сказания про мужиков и
баб, и отовсюду слышатся восклицания: "C'est charmant! Comme c'est vrai!
Comme c'est poetique!"*
______________
* Это очаровательно! Как это верно! Как это поэтично! (франц.).
"Ты себе представить не можешь, - заключала Мари, - как изменилось
здесь общественное мнение: над солдатчиной и шагистикой смеются, о мужиках
русских выражаются почти с благоговением. Что крепостное право будет
уничтожено - это уже решено; но, говорят многие, коренные преобразования
будут в судах и в финансах. Дай-то бог, авось мы доживем до того, что нам
будет возможно не боясь честно говорить и не стыдясь честно жить". По
газетам Вихров тоже видел, что всюду курили фимиам похвал его произведению.
Встреть моего писателя такой успех в пору его более молодую, он бы сильно
его порадовал; но теперь, после стольких лет почти беспрерывных душевных
страданий, он как бы отупел ко всему - и удовольствие свое выразил только
тем, что принялся сейчас же за свой вновь начатый роман и стал его писать с
необыкновенной быстротой; а чтобы освежаться от умственной работы, он
придумал ходить за охотой - и это на него благотворно действовало: после
каждой такой прогулки он возвращался домой здоровый, покойный и почти
счастливый. Вместо Живина, который все время продолжал сидеть с женой и
амурничать, Вихров стал брать с собой Ивана. Этот Санчо Панса его юности вел
себя последнее время прекрасно: был постоянно трудолюбив, трезв и даже
опрятен и почти что умен. Стрелял он тоже порядочно - и выучился этому от
нечего делать, когда барином сослан был в деревню.
Каждый почти день Вихров с ружьем за плечами и в сопровождении Ивана,
тоже вооруженного, отправлялся за рябчиками в довольно мрачный лес, который
как-то больше гармонировал с душевным настроением героя моего, чем
подозерные луга. Вихров почти наизусть выучил всю эту дорогу: вот пройдет
мимо гумен Воздвиженского и по ровной глинистой дороге начнет подниматься на
небольшой взлобок, с которого ненадолго бывает видно необыкновенно красивую
колокольню села Богоявления; потом путь идет под гору к небольшому мостику,
от которого невдалеке растут две очень ветвистые березы; затем опять надо
идти в гору. Вихров всегда задыхался при этом; но вот, наконец, и воротца в
лес. Иван, когда они подходили к ним, уходил немного вперед и отворял
воротца, под которыми постоянно была лужа грязи. Пройдя их, сейчас же можно
было поворачивать в лес. Идя в чаще елок, на вершины которых Иван
внимательнейшим образом глядел, чтобы увидеть на них рябчика или тетерева,
Вихров невольно помышлял о том, что вот там идет слава его произведения, там
происходит война, смерть, кровь, сколько оскорбленных самолюбий, сколько
горьких слез матерей, супруг, а он себе, хоть и грустный, но спокойный,
гуляет в лесу. На одну из ближайших ко входу в лес колод Вихров обыкновенно
садился отдыхать, а Иван в почтительной позе устанавливался невдалеке от
него - и Вихров всякий раз, хоть и не совсем ласковым голосом, говорил ему:
- Садись, что ж ты стоишь!
И Иван садился, но все-таки продолжал держать себя в несколько
трусливой позе. Наконец, Вихрову этот подобострастный вид его стал наскучать
- и он решился ободрить его, хоть и предчувствовал, что Иван после того
сейчас же нос подымет и, пожалуй, опять пьянствовать начнет; но, как бы то
ни было, он раз сказал ему:
- Иван, что ж ты не женишься?
- На ком же жениться-то! - отвечал Иван, потупляясь немного.
Барин в этом случае попал в самую заветную его мечту.
- Хорошие-то невесты за меня не пойдут, а на худой-то что жениться.
- Да ведь невесты все одинаково хороши!
- Нет-с, разница большая, - отвечал Иван, ухмыляясь. - За меня было,
вон, поповна даже шла-с.
- Ну так что же?
- Да говорит: "Есть у тебя сто рублей денег, так пойду за тебя", - а у
меня какие ж деньги!
И в голосе Ивана Вихров явно почувствовал укор себе, зачем он ему не
приготовил этих ста рублей.
- Что ж, она хороша лицом?
- Нет, из лица она не так чтобы очень красива, - отвечал Иван.
Поповна была просто дурна и глупа очень.
- Так чем же она тебе нравится?
- Да тем, что попочетнее, все не мужичка простая.
- И ты бы на ней с большим удовольствием женился?
- Да-с, - отвечал Иван, опять ухмыляясь.
- Ну, хорошо, сватайся! Я тебе дам сто рублей.
Иван что-то молчал.
- Когда же ты будешь свататься? - спросил Вихров, думая, что не налгал
ли все это Иван.
- Да вот-с тут как-нибудь, - отвечал Иван опять как-то нерешительно; у
него мгновенно уже все перевернулось в голове. "Зачем жениться теперь, лучше
бы барин просто дал сто рублей", - думал он.
- Ну, женись, женись! - повторил с усмешкою Вихров.
- Слушаю-с! - отвечал Иван и, будучи все-таки очень доволен милостями
барина, решился в мыслях еще усерднее служить ему, и когда они возвратились
домой, Вихров, по обыкновению, сел в кабинете писать свой роман, а Иван
уселся в лакейской и старательнейшим образом принялся приводить в порядок
разные охотничьи принадлежности: протер и прочистил ружья, зарядил их, стал
потом починивать патронташ.
К нему вошла Груша.
- А что, барину к ужину есть дичь? - сказала она.
- Есть надо быть-с! - отвечал Иван, сейчас же вскакивая на ноги: он все
время был чрезвычайно почтителен к Груше и относился к ней, совершенно как
бы она барыня его была.
- Дай-ка, умею ли я стрелять, - сказала она, взяв одно ружье; ей
скучно, изволите видеть, было: барин все занимался, и ей хоть бы с
кем-нибудь хотелось поболтать.
- Так, что ли, стреляют? - спросила она, прикладывая ружье к половине
груди и наклоняя потом к нему свою голову.
- Нет-с, не так-с, а вот как-с, - надо к щеке прикладывать, -
проговорил Иван и, схватив другое ружье, прицелился из него и, совершенно
ошалелый оттого, что Груша заговорила с ним, прищелкнул языком, притопнул
ногой и тронул язычок у ружья.
То сейчас же выстрелило; Груша страшно при этом вскрикнула.
- Что такое? - проговорил Иван, весь побледнев.
- То, что меня застрелил, - проговорила Груша, опускаясь на стоявший
около нее стул.
Кровь текла у нее по всему платью.
- Что за выстрел? - воскликнул и Вихров, страшно перепуганный и одним
прыжком, кажется, перескочивший из кабинета в лакейскую.
Там Иван по-прежнему стоял онемелый, а Груша сидела наклонившись.
- Что такое у вас? - повторил еще раз Вихров.
- Это я, батюшка, выстрелила, - поспешила отвечать Груша, - шалила да и
выстрелила в себя; маленько, кажется, попала; за доктором, батюшка, поскорее
пошлите...
- Доктора скорей, доктора! - кричал Вихров.
Мальчик Миша, тоже откуда-то появившийся, побежал за доктором.
- Но куда ты в себя выстрелила и как ты могла в себя выстрелить? -
говорил Вихров, подходя к Груше и разрывая на ней платье.
- Вот тут, кажется, в бок левый, - отвечала Груша.
- Но ты тут не могла сама себе выстрелить! - говорил Вихров, ощупывая
дрожащею рукою ее рану. - Уж это не ты ли, злодей, сделал? - обратился он к
стоявшему все еще на прежнем месте Ивану и не выпуская Груши из своих рук.
- Я-с это, виноват! - отвечал тот сдуру.
- А, так вот это кто и что!.. - заревел вдруг Вихров, оставляя Грушу и
выходя на средину комнаты: ему пришло в голову, что Иван нарочно из мести и
ревности выстрелил в Грушу. - Ну, так погоди же, постой, я и с тобой
рассчитаюсь! - кричал Вихров и взял одно из ружей. - Стой вот тут у
притолка, я тебя сейчас самого застрелю; пусть меня сошлют в Сибирь, но
кровь за кровь, злодей ты этакий!
- Батюшка барин, не делайте этого, не делайте! - кричала Груша.
- Нет, никто меня теперь не остановит от этого! - кричал Вихров и стал
прицеливаться в Ивана, который смиренно прижался к косяку и закрыл только
глаза.
Напрасно Груша молила и стонала.
- Дай только в лоб нацелиться, чтобы верный был выстрел, - шипел Вихров
и готов был спустить курок, но в это время вбежал Симонов - и сам бог,
кажется, надоумил его догадаться, в чем тут дело и что ему надо было
предпринять: он сразу же подбежал к Вихрову и что есть силы ударил его по
руке; ружье у того выпало, но он снова было бросился за ним - Симонов,
однако, схватил его сзади за руки.
- Черт ты этакой, убеги, спрячься скорей! - закричал он Ивану.
Тот действительно повернулся и побежал, и забежал в самую даль поля и
сел там в рожь.
Симонов между тем продолжал бороться с Вихровым.
- Нет, я его поймаю и убью! - больше стонал тот по-звериному, чем
говорил.
- Нет-с, не уйдете-с, не убьете-с! - стонал, в свою очередь, и Симонов.
Но Вихров, конечно, бы вырвался из его старческих рук, если бы в это
время не вошел случайно приехавший Кергель.
- Батюшка, подсобите связать барина, - закричал ему Симонов, - а то он
либо себя, либо Ивана убьет...
Кергель, и не понявший сначала, что случилось, бросился, однако,
помогать Симонову. Оба они скрутили Вихрову руки назад и понесли его в
спальню; белая пена клубом шла у него изо рта, глаза как бы окаменели и
сделались неподвижными. Они бережно уложили его на постель. Вихров явно был
в совершенном беспамятстве. Набежавшие между тем в горницу дворовые женщины
стали хлопотать около Груши. Дивуясь и охая и приговаривая: "Матери мои,
господи, отцы наши святые!" - они перенесли ее в ее комнату. Кергель
прибежал тоже посмотреть Грушу и, к ужасу своему, увидел, что рана у ней
была опасна, а потому сейчас же поспешил свезти ее в своем экипаже в
больницу; но там ей мало помогли: к утру Груша умерла, дав от себя
показание, что Иван выстрелил в нее совершенно нечаянно.
Симонов, опасаясь, что когда Вихров опомнится, так опять, пожалуй,
спросит Ивана, попросил исправника, чтобы тот, пока дело пойдет, посадил
Ивана в острог. Иван, впрочем, и сам желал того.
У Вихрова доктор признал воспаление в мозгу и весьма опасался за его
жизнь, тем более, что тот все продолжал быть в беспамятстве. Его очень часто
навещали, хотя почти и не видали его, Живин с женою и Кергель; но кто более
всех доказал ему в этом случае дружбу свою, так это Катишь. Услыхав о
несчастном убийстве Груши и о постигшей Вихрова болезни, она сейчас же
явилась к нему уже в коричневом костюме сестер милосердия, в чепце и
пелеринке и даже с крестом на груди. Сейчас же приняла весь дом под свою
команду и ни одной душе не позволяла ходить за больным, а все - даже черные
обязанности - исполняла для него сама. Через неделю, когда доктор очень уж
стал опасаться за жизнь больного, она расспросила людей, кто у Павла
Михайлыча ближайшие родственники, - и когда ей сказали, что у него всего
только и есть сестра - генеральша Эйсмонд, а Симонов, всегда обыкновенно
отвозивший письма на почту, сказал ей адрес Марьи Николаевны, Катишь не
преминула сейчас же написать ей письмо и изложила его весьма ловко.
"Ваше превосходительство! - писала она своим бойким почерком. - Письмо
это пишет к вам женщина, сидящая день и ночь у изголовья вашего умирающего
родственника. Не буду описывать вам причину его болезни; скажу только, что
он напуган был выстрелом, который сделал один злодей-лакей и убил этим
выстрелом одну из горничных".
Катишь очень хорошо подозревала о некоторых отношениях Груши к Вихрову;
но, имея привычку тщательнейшим образом скрывать подобные вещи, она,
разумеется, ни одним звуком не хотела намекнуть о том в письме к Марье
Николаевне. Темное, но гениальное чутье Катишь говорило ей, что между m-me
Эйсмонд и m-r Вихровым вряд ли нет чего-нибудь, по крайней мере, некоторой
нравственной привязанности; так зачем же было смущать эти отношения разным
вздором? Себя она тоже по этому поводу как бы старалась несколько
выгородить.
"Не заподозрите, бога ради, - писала она далее в своем письме, - чтобы
любовь привела меня к одру вашего родственника; между нами существует одна
только святая и чистая дружба, - очень сожалею, что я не имею портрета,
чтобы послать его к вам, из которого вы увидали бы, как я безобразна и с
каким ужасным носом, из чего вы можете убедиться, что все мужчины могут
только ко мне пылать дружбою!"
Сделавшись сестрой милосердия, Катишь начала, нисколько не конфузясь и
совершенно беспощадно, смеяться над своей наружностью. Она знала, что теперь
уже блистала нравственным достоинством. К письму вышеизложенному она
подписалась.
"Сестра милосердия, Екатерина Прыхина".
¶VII§
¶ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГОСТЬЯ И КАТИШЬ§
Было часов шесть вечера. По главной улице уездного городка шибко ехала
на четверке почтовых лошадей небольшая, но красивая дорожная карета. Рядом с
кучером, на широких козлах, помещался благообразный лакей в военной форме.
Он, как только еще въехали в город, обернулся и спросил ямщика:
- Что ж, мне сбегать к смотрителю и попросить, чтобы вы же и довезли
нас до Воздвиженского?
- Я же и довезу, - отвечал ямщик, - всего версты две: генеральшу важно
докачу; на водку бы только дала!
- Дадут-с, - отвечал лакей и, как только подъехали к почтовой станции,
сейчас же соскочил с козел, сбегал в дом и, возвратясь оттуда и снова
вскакивая на козлы, крикнул: - Позволили, пошел!
Ямщик тронул.
- Ну, слава богу, что не задержали! - послышался тихий голос в карете.
Это ехала, или, лучше сказать, скакала день и ночь из Петербурга в
Воздвиженское Мари. С ней ехал и сынок ее, только что еще выздоровевший,
мальчик лет десяти.
Когда экипаж начал, наконец, взбираться в гору, Мари не утерпела и,
выглянув в окно кареты, спросила:
- Это Воздвиженское?
- Оно самое-с! - отвечал ямщик и что есть духу понесся.
- Господи, как-то я его застану! - говорила Мари нерешительным голосом
и вся побледнев при этой мысли.
В Воздвиженском в это время Вихров, пришедши уже в себя и будучи только
страшно слаб, лежал, опустив голову на подушки; худ и бледен он был, как
мертвец, и видно было, что мысли, одна другой мрачнее, проходили постоянно в
его голове. Он не спрашивал ни о том, что такое с ним было, ни о том - жива
ли Груша. Он, кажется, все это сам уж очень хорошо знал и только не хотел
расспросами еще более растравлять своих душевных ран; ходившей за ним
безусыпно Катишь он ласково по временам улыбался, пожимал у нее иногда руку;
но как она сделает для него, что нужно, он сейчас и попросит ее не
беспокоиться и уходить: ему вообще, кажется, тяжело было видеть людей.
Катишь, немножко уже начинавшая и обижаться таким молчаливым обращением ее
клиента, по обыкновению, чтобы развлечь себя, выходила и садилась на балкон
и принималась любоваться окрестными видами; на этот раз тоже, сидя на
балконе и завидев въезжавшую во двор карету, она прищурила глаза, повела
несколько своим носом и затем, поправив на себе торопливо белую пелеринку и
крест, поспешно вышла на крыльцо, чтобы встретить приехавшую особу.
- Это я знаю, кто приехал! - говорила она не без лукавства, идя в
переднюю.
Мари входила уже на лестницу дома, держа сына за руку; она заметно была
сильно встревожена. Катишь, дожидавшаяся ее на верхней ступени, модно
присела перед ней.
- Я, кажется, имею удовольствие видеть ее превосходительство госпожу
Эйсмонд? - проговорила она, по обыкновению, в нос.
- Да, - отвечала Мари. - Но скажите, что же больной наш? - прибавила
она дрожащим голосом.
- Опасность миновалась: слаб еще, но не опасен, - отвечала с важностью
Катишь. - Прошу вас в гостиную, - заключила она, показывая Мари на гостиную.
Та вошла туда как-то не совсем охотно.
- А могу я его видеть? - прибавила она тем же беспокойным голосом.
- О нет, нет! - воскликнула Катишь совсем уж в нос. - Такая нечаянность
может его встревожить.
Никак не ожидая, что Мари сама приедет, Катишь и не говорила даже
Вихрову о том, что писала к ней.
- А вы вот посидите тут, - продолжала она простодушным и очень
развязным тоном, - отдохните немножко, выкушайте с дороги чайку, а я схожу
да приготовлю его на свидание с вами. Это ваш сынок, конечно? - заключила
Катишь, показывая на мальчика.
- Да, сын мой, - отвечала Мари.
- Прелестный мальчик! - одобрила m-lle Катишь. - Теперь вот еще
извольте мне приказать: как вам угодно почивать - одним или с вашим
малюткой?
Какую цель Катишь имела сделать подобный вопрос - неизвестно, но Мари
он почему-то сконфузил.
- Это все равно, он может спать и со мной, а если в отдельной комнате,
так я просила бы только, чтобы не так далеко от меня.
- Так вот как мы сделаем, - отвечала ей Катишь, - я вам велю поставить
кровать в комнате покойной Александры Григорьевны, - так генеральша
генеральшино место и займет, - а малютку вашего положим, где спал, бывало,
Сергей Григорьич - губернатор уж теперь, слышали вы?
- Да, слышала.
- Я вот по милости его и ношу этот почетный орден! - прибавила Катишь и
указала на крест свой. - Сейчас вам чаю подадут! - заключила она и ушла.
Мари, оставшись одна, распустила ленты у дорожного чепца, расстегнула
даже у горла платье, и на глазах ее показались слезы; видно было, что
рыдания душили ее в эти минуты; сынок ее, усевшийся против нее, смотрел на
нее как бы с некоторым удивлением.
Катишь между тем, как кошка, хитрой и лукавой походкой вошла в кабинет
к Вихрову. Он, при ее входе, приподнял несколько свою опущенную голову.
- Вы покрепче, кажется, сегодня, - произнесла она как бы и обыкновенным
голосом и только потирая немного руки.
- Кажется, - отвечал Вихров довольно мрачно.
- Пора, пора! Что это, молодой человек, все валяетесь! - говорила
Катишь, покачивая головой. - Вот другие бы и дамы к вам приехали, - но
нельзя, неприлично, все в халате лежите.
- Что же, это Живина, что ли, хотела приехать? - спросил Вихров.
- Ах, сделайте милость, о madame Живиной извольте отложить попечение:
она теперь в восторге от своего мужа, а прежде точно, что была в вас
влюблена; но, впрочем, найдутся, может быть, и другие, которые не менее вас
любят, по крайней мере, родственной любовью.
- Кто же это: вы, что ли?
- Я что... я буду вас любить - как только вы прикажете, - произнесла
Катишь. - Есть и поинтереснее меня.
- Я не знаю, что вы такое говорите! - произнес Вихров с некоторой уж
досадой.
- А то, что шутки в сторону, в самом деле оденьтесь... Петербургская
одна дама приехала к вам.
- Кто такая? Мари, что ли? - произнес Вихров, приподнимая голову с
подушки.
- Разумеется, Марья Николаевна, кому же больше! - сказала Катишь.
- Господи! Да где же она, просите ее! - сказал Вихров каким-то уже
ребяческим голосом.
- Нельзя ей сейчас сюда! - возразила Катишь урезонивающим тоном. -
Во-первых, она сама с дороги переодевается и отдыхает; а потом, вы и себя-то
приведите хоть сколько-нибудь в порядок, - смотрите, какой у вас хаос! -
продолжала Катишь и начала прибирать на столе, складывать в одно место
раскиданное платье; наконец, взяла гребенку и подала ее Вихрову, непременно
требуя, чтобы он причесался.
- Мари приехала, Мари! - повторял между тем тот как бы про себя и
заметно обрадованный и оживленный этим известием; но потом вдруг, как бы
вспомнив что-то, снова нахмурился и сказал Катишь: - А Груни нет, конечно, в
живых?
- Нет, померла, - отвечала та торопливо.
Вихров при этом поднял только глаза на небо.
- Тут все, кажется, теперь прилично, - проговорила Катишь, обведя
глазами всю комнату, и затем пошла к Мари.
- Пожалуйте, просит вас теперь к себе, - сказала она той.
Мари пошла; замешательство ее все более и более увеличивалось.
- А мне, maman, можно к дяде? - спросил ее сын.
- Нет, нельзя, - отвечала ему почти с досадой Мари.
- Ты после, душенька, к дяденьке пойдешь, - объяснила ему
наставническим голосом Катишь.
Мари вошла проворно в кабинет Вихрова.
- Боже мой, как ты похудел! - сказала она сильно испуганным голосом.
- Да, порядочно! - отвечал ей Вихров, взяв и целуя ее руку.
- Были бы кости, а мясо наведем! - подхватила шедш
...Закладка в соц.сетях
