Жанр: Классика
Люди сороковых годов
... салат. Когда племянник не стал было пить вина, он
прикрикнул на него даже: "Пей, дурак! Все равно на ногах уж не стоишь!" - а
Вихрова он просто напоил допьяна, так что тот, по случаю хорового церковного
пения, заговорил уж об религии.
- Во всех религиях одно только и вечно: это эстетическая сторона, -
говорил он, - отнимите вы ее - и религии нет! Лютерство, исключившее у себя
эту сторону, не религия, а бог знает что такое!
- Так, так! - соглашался с ним и Петр Петрович.
Вихров, разговорившись далее, хватил и в другую сторону.
- У нас вся система страшная, вся система невыносимая, - нечего тут
винить какого-нибудь губернатора или исправника, - система ужасная! -
говорил он.
- Разумеется! - подтверждал Петр Петрович.
Он всегда и вообще любил все вольнодумные мысли.
- Что, сосулька, спать уж хочешь? - обратился он к племяннику,
зевавшему во весь рот.
- Хочу, дяденька! - отвечал тот.
- Ну, что с тобой уж делать, пойдемте! - говорил Петр Петрович,
приподнимаясь.
Постели гостям были приготовлены в гостиной. Та же горничная Маша, не
снявшая еще мужского костюма, оправляла их. Вихров улегся на мягчайший
пуховик и оделся теплым, но легоньким шелковым одеялом.
"Черт знает, что такое! - рассуждал он в своей не совсем трезвой
голове. - Сегодня поутру был в непроходимых лесах - чуть с голоду не
уморили, а вечером слушал прекрасное хоровое пение и напился и наелся до
одурения, - о, матушка Россия!"
Поутру Петр Петрович так же радушно своих гостей проводил, как и
принял, - и обещался, как только будет в городе, быть у Вихрова.
Лошади Мелкова были на этот раз какие-то чистые, выкормленные; кучер
его также как бы повеселел и прибодрился. Словом, видно было, что все это
получило отличное угощение.
¶XIX§
¶ОТВЕТ МАРИ§
Вихров, по приезде в город, как бы в вознаграждение за все претерпенное
им, получил, наконец, от Мари ответ. Почерк ее при этом был ужасно тревожен
и неровен.
"Я долго тебе не отвечала, - писала она, - потому что была больна - и
больна от твоего же письма! Что мне отвечать на него? Тебе гораздо лучше
будет полюбить ту достойную девушку, о которой ты пишешь, а меня - горькую и
безотрадную - оставить как-нибудь доживать век свой!.."
Далее потом в письме был виден перерыв, и оно надолго, кажется, было
оставлено и начато снова еще более тревожным почерком.
"Нет, мой друг, не верь, что я тебе писала; mais seulement, que
personne ne sache; ecoutez, mon cher, je t'aime je t'aimerais toujours!* Я
долго боролась с собой, чтобы не сказать тебе этого... С тех пор, как
увидала тебя в Москве и потом в Петербурге, - господи, прости мне это! - я
разлюбила совершенно мужа, меньше люблю сына; желание теперь мое одно:
увидаться с тобой. Что это у тебя за неприятности по службе, - напиши мне
поскорее, не нужно ли что похлопотать в Петербурге: я поеду всюду и стану на
коленях вымаливать для тебя!
Мари".
______________
* но только чтобы никто не знал, слушай, мой дорогой, я тебя люблю и
буду любить всегда! (франц.).
Первым делом Вихрова, по прочтении этого письма, было ехать к
губернатору с тем, чтобы отпроситься у него в отпуск в Петербург.
В приемной он увидел того же скучающего адъютанта, который на этот раз
и докладывать не пошел, а прямо ему объявил:
- Подождите тут; в двенадцать часов генерал выйдет.
По настоящим своим чувствованиям Вихров счел бы губернатора за первого
для себя благодетеля в мире, если бы тот отпустил его в отпуск, и он все
сидел и обдумывал, в каких бы более убедительных выражениях изложить ему
просьбу свою.
В двенадцать часов генерал действительно вышел и, увидев Вихрова, как
будто усмехнулся, - но не в приветствие ему, а скорее как бы в насмешку.
Вихров почти дрожащими руками подал ему дело о бегунах.
- Поймали кого-нибудь? - спросил губернатор, не заглядывая даже в
донесение.
- Я поймал, но у меня убежали, - отвечал Вихров; голос у него при этом
дрожал.
Губернатор явно уже усмехнулся над ним какой-то презрительной и
сожаления исполненной улыбкой и, повернувшись, хотел было уйти в свой
кабинет. Вихров остановил его.
- Ваше превосходительство, мне надобно объясниться с вами наедине.
Начальник губернии молча указал ему на кабинет, и они оба вошли туда.
Губернатор сел, а Вихров стоял на ногах перед ним.
- Я, ваше превосходительство, имею к вам покорнейшую просьбу: отпустите
меня в отпуск, в Петербург... - начал он.
Губернатор уставил на него удивленные глаза, как бы желая убедиться,
что он - помешался в уме или нет.
- Вам въезд в столицу запрещен, - проговорил он.
- Но я прошу это, как особой милости; я буду там и не покажусь никому
из начальства.
Губернатор усмехнулся.
- Что же, вы хотите, чтобы я участвовал с вами в обмане вашем?
- Ваше превосходительство, у меня сестра там, единственная моя родная,
умирает и желает со мной повидаться, - проговорил Вихров, думая разжалобить
начальника губернии.
Тот пожал на это плечами.
- Что ж делать, но я все-таки не могу изменять для вас законов, -
проговорил он.
- Но неужели же, ваше превосходительство, я здесь на всю жизнь
заключен, не сделав никакого преступления? - сказал Вихров.
- То есть как заключены? - спросил губернатор.
- Тем, что я не могу воспользоваться дарованным всем чиновникам правом
- уехать в отпуск.
Губернатор уставил на него опять как бы несколько насмешливый взгляд.
- Вы не чиновник здесь, а сосланный, - объяснил он.
Вихров видел, что ни упросить, ни убедить этого человека было
невозможно; кровь прилила у него к голове и к сердцу.
- Вторая моя просьба, - начал он, сам не зная хорошенько, зачем это
говорит, и, может быть, даже думая досадить этим губернатору, - вторая...
уволить меня от производства следствий по делам раскольников.
Начальник губернии вопросительно взглянул на него.
- Я не могу этих дел исполнять, - говорил Вихров.
Начальник губернии не говорил ни слова и продолжал на него смотреть.
- Вы заставляете меня, - объяснял Вихров, - делать обыски в домах у
людей, которые по своим религиозным убеждениям и по своему образу жизни,
может быть, гораздо лучше, чем я сам.
Начальник губернии стал уж слушать его с некоторым любопытством. Слова
Вихрова, видимо, начали его интересовать даже.
- Я, как какой-нибудь азиатский завоеватель, ломаю храмы у людей,
беспрекословно исполняю желание какого-то изувера-попа единоверческого... -
говорил между тем тот.
- Что же вы хотите всем этим сказать? - спросил наконец губернатор.
- То, что я с настоящею добросовестностью не могу исполнять этих
поручений: это воспрещает мне моя совесть.
Губернатор усмехнулся.
- Вы напишите мне все это на бумаге; что мне слушать ваши словесные
заявления!
- В донесении моем это отчасти сказано, - отвечал Вихров, - потому что
по последнему моему поручению я убедился, что всеми этими действиями мы,
чиновники, окончательно становимся ненавистными народу; когда мы приехали в
селение, ближайшее к месту укрывательства бегунов, там вылили весь квас,
молоко, перебили все яйца, чтобы только не дать нам съесть чего-нибудь из
этого, - такого унизительного положения и такой ненависти от моего народа я
не желаю нести!
- И это напишите, - сказал ему даже как-то кротко губернатор.
- И это написано-с, - отвечал Вихров. - В отпуск, значит, я никак не
могу надеяться быть отпущен вами?
- Никак! - отвечал губернатор.
Вихров поклонился ему и вышел.
Губернатор, оставшись один, принялся читать последний его рапорт.
Улыбка не сходила с его губ в продолжение всего этого чтения.
- Дурак! - произнес он, прочитав все до конца, и затем, свернув бумагу
и положив ее себе в карман, велел подавать фаэтон и, развевая потом своим
белым султаном, поехал по городу к m-me Пиколовой.
Он каждое утро обыкновенно после двенадцати часов бывал у нее, и муж ее
в это время - куда хочет, но должен был убираться.
Первое намерение героя моего, по выходе от губернатора, было - без
разрешения потихоньку уехать в Петербург, что он, вероятно, исполнил бы, но
на крыльце своей квартиры он встретил прокурора, который приехал к брату
обедать.
- Откуда это вы? - спросил тот.
Вихров рассказал ему - откуда и, объяснив свою надобность ехать в
Петербург, признался, что он хочет самовольно уехать, так как губернатор
никак не разрешает ему отпуска.
Прокурор отрицательно покачал головой.
- Ну, я не советовал бы вам этого делать, - проговорил он, - вы не
знаете еще, видно, этого господина: он вас, без всякой церемонии, велит
остановить и посадит вас в тюрьму, - и будет в этом случае совершенно прав.
- Но что же делать, что же делать? - говорил Вихров почти со слезами на
глазах.
Захаревский пожал плечами.
- По-моему, самое благоразумное, - сказал он, - вам написать от себя
министру письмо, изложить в нем свою крайнюю надобность быть в Петербурге и
объяснить, что начальник губернии не берет на себя разрешить вам это и
отказывается ходатайствовать об этом, а потому вы лично решаетесь обратиться
к его высокопревосходительству; но кроме этого - напишите и знакомым вашим,
кто у вас там есть, чтобы они похлопотали.
Все это складно уложил в голове и Вихров.
"Напишу к министру и Мари, к Плавину, Абрееву, авось что-нибудь и
выйдет", - подумал он и сообщил этот план прокурору.
Тот одобрил его.
- Но вы, однакоже, все-таки потом опять вернетесь сюда из Петербурга? -
спросил его Захаревский.
- Никогда, если только меня оставят и не выгонят из Петербурга! -
воскликнул Вихров и затем поспешил раскланяться с прокурором, пришел домой и
сейчас же принялся писать предположенные письма.
В изобретении разных льстивых и просительных фраз он почти дошел до
творчества: Сиятельнейший граф! - писал он к министру и далее потом упомянул
как-то о нежном сердце того. В письме к Плавину он беспрестанно повторял об
его благородстве, а Абрееву объяснил, что он, как человек новых убеждений,
не преминет... и прочее. Когда он перечитал эти письма, то показался даже
сам себе омерзителен.
- О, любовь! - воскликнул он. - Для тебя одной только я позволяю себе
так подличать!
К Мари он написал коротенько:
"Сокровище мое, хлопочите и молите, чтобы дали мне отпуск, о чем я
вместе с сим прошу министра. Если я еще с полгода не увижу вас, то с ума
сойду".
Когда окончены были все эти послания, с Вихровым от всего того, что он
пережил в этот день, сделался даже истерический припадок, так что он прилег
на постель и начал рыдать, как малый ребенок.
Груня понять не могла, что такое с ним. Грустная, с сложенными руками,
она стояла молча и смотрела на него.
Прокурор, между тем, усевшись с братом и сестрой за обед, не преминул
объяснить:
- А я сейчас вашего постояльца встретил; он хлопочет и совсем желает
уехать в Петербург.
- Скатертью ему и дорога туда! - подхватил инженер, которому до смерти
уже надоел и сам Вихров и всякий разговор об нем.
Прокурор в это время мельком взглянул на сестру.
- Но, может быть, некоторые дамы будут скучать об нем, - проговорил он
с полуулыбкой.
- Может быть, найдутся такие чувствительные сердца, благо они на свете
не переводятся, - сказал инженер.
Юлия, слушая братьев, только бледнела.
- Что же, он свою Миликтрису Кирбитьевну, - спросил Виссарион, разумея
под этим именем Грушу, - с собой берет?
- Нет, я подозреваю, что у него там есть какая-нибудь Кирбитьевна, к
которой он стремится, - подхватил прокурор.
Юлия в это время делала салат, и глаза ее наполнились слезами.
- Уж салат-то наш, по крайней мере, не увлажняйте вашими слезами, -
сказал ей насмешливо инженер.
Юлия поспешно отодвинула от себя салатник.
- Вам обоим, кажется, приятно мучить меня?! - проговорила она.
- Не мучить, а образумить тебя хотим, - сказал ей прокурор, - потому
что он прямо мне сказал, что ни за что не возвратится из Петербурга.
- Что ж из этого? - возразила ему Юлия, уставляя на него еще полные
слез глаза. - Он останется в Петербурге, и я уеду туда.
- Но кто ж тебя пустит? - спросил ее с улыбкой прокурор.
- Отец пустит; я скажу ему, что я хочу этого, - и он переедет со мной в
Петербург.
- Вот это хорошо! - подхватил инженер. - А потом Вихрова куда-нибудь в
Астрахань пихнут - и в Астрахань за ним ехать, его в Сибирь в рудники сошлют
- и в рудники за ним ехать.
- Чтобы типун тебе на язык за это, - в рудники сошлют! - воскликнула
Юлия и не в состоянии даже была остаться за столом, а встала и ушла в свою
комнату.
- Вот втюрилась, дура этакая! - сказал инженер невеселым голосом.
- Да! - подтвердил протяжно и прокурор.
¶XX§
ОБЪЯСНЕНИЕ
Вскоре после того Вихров получил от прокурора коротенькую записку.
"Спешу, любезный Павел Михайлович, уведомить вас, что г-н Клыков
находящееся у него в опекунском управлении имение купил в крепость себе и
испросил у губернатора переследование, на котором мужики, вероятно, заранее
застращенные, дали совершенно противоположные показания тому, что вам
показывали. Не найдете ли нужным принять с своей стороны против этого
какие-нибудь меры?"
Прочитав эту записку, Вихров на первых порах только рассмеялся и
написал Захаревскому такой ответ:
"Черт бы их драл, - что бы они ни выдумывали, я знаю только, что по
совести я прав, и больше об этом и думать не хочу".
Герой мой, в самом деле, ни о чем больше и не думал, как о Мари, и
обыкновенно по целым часам просиживал перед присланным ею портретом: глаза и
улыбка у Мари сделались чрезвычайно похожими на Еспера Иваныча, и это
Вихрова приводило в неописанный восторг. Впрочем, вечером, поразмыслив
несколько о сообщенном ему прокурором известии, он, по преимуществу,
встревожился в том отношении, чтобы эти кляузы не повредили ему как-нибудь
отпуск получить, а потому, когда он услыхал вверху шум и говор голосов, то,
подумав, что это, вероятно, приехал к брату прокурор, он решился сходить
туда и порасспросить того поподробнее о проделке Клыкова; но, войдя к
Виссариону в гостиную, он был неприятно удивлен: там на целом ряде кресел
сидели прокурор, губернатор, m-me Пиколова, Виссарион и Юлия, а перед ними
стоял какой-то господин в черном фраке и держал в руках карты. У Вихрова
едва достало духу сделать всем общий поклон.
- Очень рад! - проговорил Виссарион, как бы несколько сконфуженный его
появлением.
Губернатор и m-me Пиколова не отвечали даже на поклон Вихрова, но
прокурор ему дружески и с небольшой улыбкой пожал руку, а Юлия, заблиставшая
вся радостью при его появлении, показывала ему глазами на место около себя.
Он и сел около нее.
Вечер этот у Виссариона составился совершенно экспромтом; надобно
сказать, что с самого театра m-me Пиколова обнаруживала большую дружбу и
внимание к Юлии. У женщин бывают иногда этакие безотчетные стремления. M-me
Пиколова сама говорила, что девушка эта ужасно ей нравится, но почему - она
и сама не знает.
Виссарион, как человек практический, не преминул сейчас же тем
воспользоваться и начал для m-me Николовой делать маленькие вечера, на
которых, разумеется, всегда бывал и начальник губернии, - и на весь город
распространился слух, что губернатор очень благоволит к инженеру
Захаревскому, а это имело последствием то, что у Виссариона от построек
очутилось в кармане тысяч пять лишних; кроме того, внимание начальника
губернии приятно щекотало и самолюбие его. Прокурор не ездил обыкновенно к
брату на эти вечера, но в настоящий вечер приехал, потому что Виссарион,
желая как можно более доставить удовольствия и развлечения гостям, выдумал
пригласить к себе приехавшего в город фокусника, а Иларион, как и многие
умные люди, очень любил фокусы и смотрел на них с величайшим вниманием и
любопытством. Фокусник (с наружностью, свойственною всем в мире фокусникам,
и с засученными немного рукавами фрака) обращался, по преимуществу, к m-me
Пиколовой. Как ловкий плут, он, вероятно, уже проведал, какого рода эта
птица, и, видимо, хотел выразить ей свое уважение.
- Мадам, будьте так добры, возьмите эту карту, - говорил он ей на
каком-то скверном французском языке. - Monsieur le general, и вы, -
обратился он к губернатору.
- А где же мне держать ее? - спрашивал тот, тоже на сквернейшем
французском языке.
- А я вот держу свою у себя под платком! - подхватила Пиколова, тоже на
сквернейшем французском диалекте.
Прокурор не утерпел и заглянул: хорошо ли они держат карты.
- Раз, два! - сказал фокусник и повел по воздуху своей палочкой: карта
начальника губернии очутилась у m-me Пиколовой, а карта m-me Пиколовой - у
начальника губернии.
Удивлению как того, так и той пределов не было. Виссарион же стоял и
посмеивался. Он сам знал этот фокус - и вообще большую часть фокусов,
которые делал фокусник, он знал и даже некогда нарочно учился этому.
Затем фокусник стал показывать фокус с кольцами. Он как-то так поводил
ими, что одно кольцо входило в другое - и образовалась цепь; встряхивал этой
цепью - кольца снова распадались.
- Покажите, покажите мне это кольцо! - говорил начальник губернии почти
озлобленным от удивления голосом. - Никакого разрыва нет на кольце, -
говорил он, передавая кольцо прокурору, который, прищурившись и поднося к
свечке, стал смотреть на кольцо.
- Ничего не увидишь, - остановил его брат. Он хоть и не знал этого
фокуса, но знал, что на кольце ничего увидать нельзя.
- Ах, посмотрите, у меня тоже вошло кольцо в кольцо, - воскликнула m-me
Пиколова радостно-детским голосом, державшая в руках два кольца и все
старавшаяся соединить их; фокусник только что подошел к ней, как она и
сделала это.
- Вы чародейка, чародейка! - говорил губернатор, смотря на нее, по
обыкновению, своим страстным взглядом.
Вихрову ужасно скучно было все это видеть. Он сидел, потупив голову.
Юлия тоже не обращала никакого внимания на фокусника и, в свою очередь,
глядела на Вихрова и потом, когда все другие лица очень заинтересовались
фокусником (он производил в это время магию с морскими свинками, которые
превращались у него в голубей, а голуби - в морских свинок), Юлия,
собравшись со всеми силами своего духа, но по наружности веселым и даже
смеющимся голосом, проговорила Вихрову:
- А что же вы, Павел Михайлович, не хотите узнать от меня мой секрет,
который я вам хотела рассказать?
- Секрет? - повторил как бы флегматически Вихров и внутренно уже
испугавшись. Впрочем, подумав, он решился с Юлией быть совершенно
откровенным, если она и скажет ему что-нибудь о своих чувствах.
- Вы знаете, - продолжала она тем же смеющимся голосом, - что я в вас
влюблена?
- Увы! - произнес Вихров тоже веселым голосом. - При других
обстоятельствах счел бы это за величайшее счастье, но теперь не могу
отвечать вам тем же.
- Отчего же? - спросила Юлия все-таки весело.
- Оттого, что люблю другую, - отвечал Вихров.
- Что же, эту неблагодарную madame Фатееву, что ли?
- Нет.
- Неужели же - фай! - вашу экономку?
- И не экономку.
- Кто же это? - проговорила Юлия. Голос ее не был уже более весел.
- Одну дальнюю кузину мою.
- От которой вы письма получали? - проговорила Юлия; рыдания уже
подступали у ней к горлу. - Что же это - старинная привязанность? - спросила
она.
- Очень! - отвечал Вихров, сидя в прежнем положении и не поднимая
головы. - Я был еще мальчиком влюблен в нее; она, разумеется, вышла за
другого.
- Отчего же не за вас? - говорила Юлия.
- Оттого, что я гимназист еще был, а она - девушка лет восемнадцати.
- Ну, а потом? - спрашивала Юлия.
- А потом со мной произошло странное психологическое явление: я около
двенадцати лет носил в душе чувство к этой женщине, не подозревая сам того,
- и оно у меня выражалось только отрицательно, так что я истинно и искренно
не мог полюбить никакой другой женщины.
- Но, однако, уже теперь у вас это чувство положительно выразилось?
- Теперь - положительно.
- Что же открыло его? - продолжала расспрашивать Юлия. У ней достало
уже силы совладеть со своими рыданиями, и она их спрятала далеко-далеко в
глубину души.
- Открыло - мысль и надежда на взаимность.
- Вам, значит, ответили?
- Ответили.
- А как же муж? Он жив еще?
- Жив.
- Каким же образом? Он должен возбуждать в вас ревность.
Вихров пожал плечами.
- У меня любовь к ней духовная, а душой и сердцем никто и никогда не
может завладеть.
- Завидую вашей кузине, - проговорила Юлия, помолчав немного, и едва
заметно при этом вздохнула.
- В чем же? - спросил Вихров, как бы не поняв ее слов.
- В том, что она внушила такое постоянное чувство: двенадцать лет ее
безнадежно любили и не могли от этого чувства полюбить других женщин.
- Не мог-с! - отвечал Вихров. Он очень хорошо видел, что Юлия была
оскорблена и огорчена.
Разговор далее между ними не продолжался. Вихрову стало как-то стыдно
против Юлии, а она, видимо, собиралась со своими чувствами и мыслями. Он
отошел от нее, чтобы дать ей успокоиться.
Юлия по крайней мере с полчаса просидела на своем месте, не шевелясь и
ни с кем не говоря ни слова; она была, как я уже и прежде заметил, девушка
самолюбивая и с твердым характером. Пока она думала и надеялась, что Вихров
ответит ей на ее чувство, - она любила его до страсти, сентиментальничала,
способна была, пожалуй, наделать глупостей и неосторожных шагов; но как
только услыхала, что он любит другую, то сейчас же поспешила выкинуть из
головы все мечтания, все надежды, - и у нее уже остались только маленькая
боль и тоска в сердце, как будто бы там что-то такое грызло и вертело.
Окончательно овладев собой и увидев, что m-me Пиколова сидела одна
(начальник губернии в это время разговаривал с Виссарионом Захаревским),
Юлия сейчас же подошла и села около нее. Вихрову, между тем, ужасно хотелось
уйти домой, но он, собственно, пришел спросить о своем деле прокурора, а
тот, как нарочно, продолжал все заниматься с фокусником. Вихров стал
дожидаться его и в это время невольно прислушался к разговору, который
происходил между губернатором и Виссарионом. Они говорили о почтовом доме,
который хозяйственным образом строил Захаревский.
- Почтмейстер мне прямо пишет, что дом никуда не годится, - говорил
губернатор, больше шутя, чем серьезно.
- Для меня решительно все равно, хоть бы он провалился, - отвечал
Виссарион, - архитектор их принял - и кончено!
- Но он говорит, что штукатурка потом уж на потолках обвалилась.
- Штукатурка должна была бы или сейчас обвалиться, или уж она
обыкновенно никогда не обваливается.
- Но она, однако, действительно обвалилась, - возражал слабо начальник
губернии.
- Очень-с может быть! Очень это возможно! - отвечал бойко Захаревский.
- Они, может быть, буки бучили и белье парили в комнатах, - это какую хотите
штукатурку отпарит.
- Потом, что пол очень провесился, боятся ходить, - как бы больше
сообщал Захаревскому начальник губернии.
- И то совершенно возможно! - ответил тот с прежнею развязностью. - Нет
на свете балки, которая бы при двенадцати аршинах длины не провисла бы,
только ходить от этого бояться нечего. В Петербурге в домах все полы
качаются, однако этого никто не боится.
- Потом, что земля очень сыра и что от этого полы начало уже коробить.
- Непременно начнет коробить - и мне самому гораздо бы лучше было и
выгоднее класть сухую землю, потому что ее легче и скорее наносили бы, но я
над богом власти не имею: все время шли проливные дожди, - не на плите же
мне было землю сушить; да я, наконец, пробовал это, но только не помогает
ничего, не сохнет; я обо всем том доносил начальству!
- Или тоже печи, пишут, сложены из старого кирпича, а тот из стены
старой разобран - и весь поэтому в извести, что вредно для печи.
- Очень вредно-с, но это было дело их архитектора смотреть. Я сдал ему
печи из настоящего материала - и чтобы они были из какого-нибудь негодного
сложены, в сдаточном акте этого не значится, но после они могли их
переложить и сложить бог знает из какого кирпича - времени полгода прошло!
- Но все-таки вы поправьте им, чтобы успокоить их, - больше советовал
начальник губернии, чем приказывал.
- Ни за что, ваше высокопревосходительство! - воскликнул Захаревский. -
Если бы я виноват был тут, - это дело другое; но я чист, как солнце. Это
значит - прямо дать повод клеветать на себя кому угодно.
- Да, но я это не для них, а для себя прошу вас сделать, потому что они
пойдут писать в Петербург, а я терпеть не могу, чтобы туда доходили дрязги
разные.
- Если для вас, ваше превосходительство, так я готов переделать хоть с
подошвы им весь дом, но говорю откровенно: для меня это очень обидно, очень
обидно, - говорил Захаревский.
- Но что ж делать - мало ли по службе бывает неприятностей! - произнес
начальник губернии тоном философа.
- Это конечно что! - подтвердил также несколько философским тоном и
Захаревский.
Во всем этом разговоре Вихрова по преимуществу удивила смелость
Виссариона, с которою тот говорил о постройке почтового дома. Груня еще
прежде того рассказывала ему: "Хозяин-то наш, вон, почтовый дом строил, да
двадцать тысяч себе и взял, а дом-то теперь весь провалился". Даже сам
Виссарион, ехавши раз с Вихровым мимо этого дома, показал ему на него и
произнес: "Вот я около этого камелька порядком руки погрел!" - а теперь
...Закладка в соц.сетях
