Жанр: Классика
Люди сороковых годов
...р Петрович, - кто любит
сам бить, тот бы этим обиделся; а кто любит, чтобы его били, тот этим
возгордится.
- Эх, mon cher, mon cher! - воскликнул со вздохом и ударив Кнопова по
плечу губернатор. - На всех не угодишь! Пойдемте лучше обедать! - заключил
он, и все за ним пошли.
Обед был прекрасно сервирован и прекрасно приготовлен. Несколько
выпитых стаканов вина заметно одушевили хозяина. Когда встали из-за стола и
все мужчины перешли в его кабинет пить кофе и курить, он разлегся красивым
станом своим на диване.
- Удивительное дело! - начал он с заметною горечью. - Ума, кажется,
достаточно у меня, чтобы занимать мою должность; взяток я не беру, любовницы
у меня нет; а между тем я очень хорошо вижу, что в обществе образованном и
необразованном меня не любят! Вон Петр Петрович, как умный человек, скорее
попал на мою слабую сторону: я действительно слаб слишком, слишком мягок; а
другим я все-таки кажусь тираном: я требую, чтобы вносили недоимки - я
тиран! Чтобы не закрывали смертоубийств - я тиран! Я требую, чтобы хоть на
главных-то улицах здешнего города было чисто - я тиран.
- Этим вы не за себя наказуетесь! В обществе ненависть к
администраторам - историческая, за разных прежних воевод и наместников! -
сказал как бы в утешение Абрееву его юный правитель канцелярии.
- Не знаю, это так ли-с! - начал говорить Вихров (ему очень уж противна
показалась эта битая и избитая фраза молодого правителя канцелярии, которую
он, однако, произнес таким вещим голосом, как бы сам только вчера открыл
это), - и вряд ли те воеводы и наместники были так дурны. Я, когда вышел из
университета, то много занимался русской историей, и меня всегда и больше
всего поражала эпоха междуцарствия: страшная пора - Москва без царя,
неприятель и неприятель всякий, - поляки, украинцы и даже черкесы, - в самом
центре государства; Москва приказывает, грозит, молит к Казани, к Вологде, к
Новгороду, - отовсюду молчание, и потом вдруг, как бы мгновенно, пробудилось
сознание опасности; все разом встало, сплотилось, в год какой-нибудь
вышвырнули неприятеля; и покуда, заметьте, шла вся эта неурядица, самым
правильным образом происходил суд, собирались подати, формировались новые
рати, и вряд ли это не народная наша черта: мы не любим приказаний; нам не
по сердцу чересчур бдительная опека правительства; отпусти нас посвободнее,
может быть, мы и сами пойдем по тому же пути, который нам указывают; но если
же заставят нас идти, то непременно возопием; оттуда же, мне кажется,
происходит и ненависть ко всякого рода воеводам.
Речь эта Вихрова почему-то ужасно понравилась правителю канцелярии.
- Я с вами совершенно согласен, совершенно! - подхватил он.
- А я так ничего и не понял, что он говорил! - сказал Петр Петрович,
осмотрев всех присутствующих насмешливым взглядом. - Ты, Митрий Митрич,
понял? - спросил он председателя.
- Отчего же не понять! - отвечал тот, немного, впрочем, сконфузясь.
- Врешь, не понял, - подхватил Кнопов.
- Понять очень просто, что русский человек к порядку не склонен и не
любит его, - пояснил Абреев.
- Нет-с, это не то, что нелюбовь к порядку, а скорей - стремление к
децентрализации! - объявил ему опять его юный правитель.
Вихров между тем, утомленный с дороги, стал раскланиваться. Абреев
упросил его непременно приехать вечером в театр; Петр Петрович тоже обещался
туда прибыть, председатель тоже. Молодой правитель канцелярии пошел
провожать Вихрова до передней.
- Я всегда был ваш читатель, - сказал он, пожимая ему руку, - и,
конечно, во многом с вами не согласен, но все-таки не могу вам не передать
моего уважения.
Герой мой около этого времени напечатал еще несколько своих новых
вещей.
- И вот ваше мнение, которое вы сейчас высказали, показывает, что вы
славянофил, - продолжал молодой человек.
- Может быть, и славянофил! - отвечал ему Вихров.
Он очень уж хорошо видел, что молодой человек принадлежал к разряду тех
маленьких людишек, которые с ног до головы начинены разного рода журнальными
и газетными фразами и сентенциями и которыми они необыкновенно спешат
поделиться с каждым встречным и поперечным, дабы показать, что и они тоже
умные и образованные люди.
- Это единственная из всех старых русских литературных партий, которую
я уважаю! - заключил с важностью молодой человек.
"Очень нужно этим партиям твое уважение и неуважение!" - подумал Вихров
и поспешил уехать.
¶XI§
¶СКОРБИ ГУМАННОГО ГУБЕРНАТОРА§
Едучи в театр, Вихров вспомнил, что у него в этом городе еще есть
приятель - Кергель, а потому, войдя в губернаторскую ложу, где застал
Абреева и его супругу, он первое же слово спросил его:
- А что, скажите, где Кергель?
- А вот он, - отвечал Абреев, показывая головой на стоявшего в первом
ряду кресел военного.
- Вы его в военного преобразили?.. - спросил Вихров.
- Да, непременно просил: "В полувоенной форме меня, говорит,
подчиненные будут менее слушаться!" А главное, я думаю, чтобы больше
нравиться женщинам.
- А он этим занимается до сих пор?
- Только этим и занимается, больше ничем - решительно Сердечкин. Теперь
вот влюблен в эту молоденькую актрису и целые дни сидит у нее, пишет ей
стихи! Вы хотите его видеть?
- Очень!
Абреев позвал лакея и велел тому пригласить к нему полицеймейстера.
Услыхав зов губернатора, Кергель сейчас же побежал и молодецки влетел в
ложу; но, увидев перед собою Вихрова, весь исполнился удивления.
- Какими судьбами! - воскликнул он и начал Вихрова целовать так громко,
что губернаторша даже обернулась.
Кергель сейчас же отдал ей глубокий поклон. Он и за ней был бы не прочь
приволокнуться, но боялся губернатора.
- А вы все пожираете глазами madame Соколову (фамилия актрисы)? -
спросил его Абреев.
- По обязанности службы я надо всем должен наблюдать, - отвечал
Кергель.
- Вы скорее во вред вашей службе очень уж усердно наблюдаете за
госпожою Соколовой.
- Нельзя же, она девушка молодая, одинокая, приехала в незнакомый
город! Нельзя же не оберегать ее, - отшучивался Кергель.
Кергель, изъявивши еще раз свой восторг Вихрову, что встретился с ним,
снова спешил уйти вниз, чтобы быть ближе к предмету страсти своей.
- Да посидите тут, - сказал было ему Абреев.
- Нет уж, позвольте мне туда, - сказал Кергель и мгновенно исчез.
- Попробовал бы с Иваном Алексеевичем полицеймейстер так пошутить!.. -
невольно вырвалось у Вихрова.
- Но и я скоро буду делать ему замечания; невозможно в такие лета так
дурачиться, - произнес как бы и сердитым голосом Абреев.
На сцене между тем, по случаю приезда петербургского артиста, давали
пьесу "Свои люди сочтемся!"{419}. Петербургский артист играл в этой пьесе
главную роль Подхалюзина. Бездарнее и отвратительнее сыграть эту роль было
невозможно, хотя артист и старался говорить некоторые характерные фразы
громко, держал известным образом по-купечески большой палец на руке, ударял
себя при патетических восклицаниях в грудь и прикладывал в чувствительных
местах руку к виску; но все это выходило только кривляканьем, и кривляканьем
самой грубой и неподвижной натуры, так что артист, видимо, родился таскать
кули с мукою, но никак уж не на театре играть.
Вихров видеть его не мог.
- Как он ужасно играет! - говорил он, невольно отворачиваясь от сцены.
- Он мало что актер скверный, - сказал Абреев, - но как и человек,
должно быть, наглый. На днях явился ко мне, привез мне кучу билетов на свой
бенефис и требует, чтобы я раздавал их. Я отвечал ему, что не имею на это ни
времени, ни желания. Тогда он, пользуясь слабостью Кергеля к mademoiselle
Соколовой, навалил на него эти билеты, - ужасный господин.
Вихров между тем с грустью смотрел на сцену. Там каждый актер и каждая
актриса только и хлопотали о том, чтобы как-нибудь сказать поестественнее,
даже писать и есть они старались так же продолжительно, как продолжительно
это делается в действительной жизни, - никому и в голову не приходило, что у
сцены есть точно действительность, только своя, особенная, одной ей
принадлежащая. Вместо прежнего разделения актеров на злодеев, на первых
трагиков, первых комиков, разделения все-таки более серьезного, потому что
оно основывалось на психической стороне человека, - вся труппа теперь
составлялась так: я играю купцов, он мужиков, третий бар, а что добрые ли
это люди, злые ли, дурные, никто об этом думушки не думал. Вихров очень
хорошо видел в этом направлении, что скоро и очень скоро театр сделается
одною пустою и даже не совсем веселою забавой и совершенно перестанет быть
тем нравственным и умственным образователем, каким он был в святые времена
Мочалова, Щепкина и даже Каратыгина, потому что те стремились выразить перед
зрителем человека, а не сословие и не только что смешили, но и плакать
заставляли зрителя!
Возвратившись из театра в свой неприглядный номер, герой мой предался
самым грустным мыслям; между ним и Мари было условлено, что он первоначально
спросит ее письмом, когда ему можно будет приехать в Петербург, и она ему
ответит, и что еще ответит... так что в этой переписке, по крайней мере, с
месяц пройдет; но чем же занять себя в это время? С теперешним обществом
города он совершенно не был знаком. Из старых же знакомых Кнопов, со своим
ничего не разбирающим зубоскальством, показался ему на этот раз противен,
Кергель крайне пошл, а сам Абреев несколько скучноват; и седовласый герой
мой, раздумав обо всем этом, невольно склонил голову на руки и начал
потихоньку плакать. При таком душевном настроении он, разумеется, не спал
всю ночь, и только было часам к девяти, страшно утомленный, он начал
забываться, как вдруг услышал женский голос:
- Ничего, я подожду, посижу тут! - говорила какая-то дама его Михайлу.
Вихров, к ужасу своему, и сквозь сон еще сознал, что это был голос г-жи
Огаркиной, супруги станового.
"Зачем это она пришла ко мне?" - думал он, желая в это время
куда-нибудь провалиться. Первое его намерение было продолжать спать; но это
оказалось совершенно невозможным, потому что становиха, усевшись в соседней
комнате на диване, начала беспрестанно ворочаться, пыхтеть, кашлять, так что
он, наконец, не вытерпел и, наскоро одевшись, вышел к ней из спальни; лицо у
него было страшно сердитое, но становиха этим, кажется, нисколько не
смутилась.
- Что, батюшка, больно долго спишь? - спросила она его самым
фамильярным голосом.
- Ах, это вы! Что вам угодно от меня? - спросил ее, в свою очередь,
сколько возможно сухо, Вихров.
- Что угодно? Повидаться с тобой пришла. Что, надолго ли сюда приехал?
- Завтра еду, - отвечал Вихров и дал себе клятву строжайшим образом
приказать Михайле ни под каким видом не принимать г-жи Огаркиной.
- Ну, если завтра, так это еще ничего. Я бы и не знала, да сынишко у
меня гимназист был в театре и говорит мне: "В театре, говорит, маменька, был
сочинитель Вихров и в ложе сидел у губернатора!" Ах, думаю, сокол ясный,
опять к нам прилетел, сегодня пошла да и отыскала.
Вихров на все это молчал.
- Губернатор-то, видно, знакомый тебе, приятель, что ли? - продолжала
становая расспрашивать.
- Знакомый, - отвечал Вихров угрюмо.
- Ну, так вот что, он вытурил мужа моего вон. Попроси, чтобы он опять
взял его на службу.
- Никакого права я не имею просить его ни о ком и ни о чем, - отвечал
Вихров.
- Да полно! Что за пустяки, никакого права не имею! Что у тебя язык
отломится от слова-то, что ли?.. Неужели и в самотко не попросишь?
- И в самом деле не попрошу.
- За это тебе бог самому счастья-то не даст в жизни; смотри-ка, какой
старый-престарый стал.
Вихров молчал.
- Нам с мужем пить-есть нечего, - без шуток! - продолжала становая,
думая этим его разжалобить.
Но Вихров продолжал молчать.
- Что он других-то становых терпит? Разве они лучше мужа-то моего?
Попроси, сделай милость, душенька!
- Не стану я просить, отвяжитесь вы от меня! - крикнул, наконец,
Вихров, окончательно выведенный из себя.
- Ну, паря, люди ныне стали, - продолжала становая, но уходить,
кажется, все-таки не думала.
- Михайло, - крикнул Вихров, - дай мне шубу и палку, я сейчас пойду.
- Куда же это идешь? - спросила становая, несколько уже и сконфуженная
таким оборотом дела.
- Куда нужно, - отвечал тот, проворно надевая шинель и уходя из своего
номера.
- Так не скажешь губернатору? - крикнула ему вслед становиха.
- Нет, не скажу! - отвечал Вихров, садясь на первого попавшегося
извозчика, и велел себя везти, куда только он хочет.
- Тьфу, окаянный человек! - проговорила становиха и пошла, как бы
несолоно хлебав, по тротуару.
К вечеру, впрочем, в герое моем поутихла злоба против нее, так что он,
приехав к Абрееву, рассказал тому в комическом виде всю эту сцену и даже
прибавил:
- Действительно, я думаю, другие становые не лучше же его!
- Во-первых, все-таки получше, а во-вторых, супруг таких не имеют, так
что они в стану вдвоем управляли и грабили!
Вихров ничего не нашелся возражать против этого. Абреев потом, как бы
вспомнив что-то такое, прибавил:
- Ко мне сейчас почтмейстер заезжал и привез письмо на ваше имя,
которое прислано до востребования; а потом ему писало из Петербурга
начальство его, чтобы он вручил его вам тотчас, как вы явитесь в город.
Вихров догадался, что письмо это было от Мари; он дрожащими руками
принял его от Абреева и поспешно распечатал его. Мари писала ему:
"Мой дорогой друг! Я выдержала первую сцену свидания с известным тебе
лицом - ничего, выучилась притворяться и дольше быть и не видеть тебя не
могу. Приезжай сейчас; а там, что будет, то будет.
Твоя Мари".
- Вероятно, приятное письмо? - спросил Абреев, видя, что лицо Вихрова
заблистало восторгом.
- Очень! Завтра я еду в Петербург.
- Зачем же так скоро? Погостите еще у нас.
- Нет, мне нужно получить там довольно значительные деньги и сделать
некоторые распоряжения по своему имению, - болтал что-то такое Вихров, почти
обезумевший от радости.
Ему казалось, что все страдания его в жизни кончились и впереди
предстояла только блаженная жизнь около Мари. Он нарочно просидел целый
вечер у Абреева, чтобы хоть немного отвлечь себя от переживаемой им радости.
Абреев, напротив, был если не грустен, то серьезен и чем-то недоволен.
- Завидую вам, что вы едете в Петербург, - проговорил он.
- Что же, надоела, видно, провинциальная жизнь? - спросил Вихров.
- Не то что жизнь провинциальная, но эта служба проклятая, - какое
обстоятельство у меня вышло: этот вот мой правитель канцелярии, как сами вы,
конечно, заметили, человек умный и образованный, но он писать совсем не
умеет; пустой бумажонки написать не может.
- Он не привык еще, вероятно, к тому.
- Нет, не то что не привык, а просто у него голова мутна: напичкает в
бумагу и того и сего, а что сказать надобно, того не скажет, и при этом
самолюбия громаднейшего; не только уж из своих подчиненных ни с кем не
советуется, но даже когда я ему начну говорить, что это не так, он отвечает
мне на это грубостями.
- Что же вам с ним церемониться, перемените его.
- Не могу я этого сделать, - отвечал Абреев, - потому что я все-таки
взял его из Петербурга и завез сюда, а потом кем я заменю его? Прежних
взяточников я брать не хочу, а молодежь, - вот видели у меня старушку,
которая жаловалась мне, что сын ее только что не бьет ее и требует у ней
состояния, говоря, что все имения должны быть общие: все они в таком же
роде; но сами согласитесь, что с такими господами делать какое-нибудь
серьезное дело - невозможно!
Вихров грустно усмехнулся.
- Удивительное дело, какой у нас все безобразный характер принимает, -
проговорил он.
- Да, а в то же время, - подхватил Абреев, - мы имеем обыкновение
повально обвинять во всем правительство; но что же это такое за абстрактное
правительство, скажите, пожалуйста? Оно берет своих агентов из того
общества, и если они являются в службе негодяями, лентяями, дураками, то они
таковыми же были и в частной своей жизни, и поэтому обществу нечего кивать
на Петра, надобно посмотреть на себя, каково оно! Я вот очень желаю иметь
умного правителя канцелярии и распорядительного полицеймейстера, но где же я
их возьму? В Петербурге нуждаются в людях, не то что в провинциях.
Вихров был почти согласен с Абреевым.
При прощании он просил его передать поклон Кнопову, председателю и
Кергелю и извиниться перед ними, что он не успел у них быть.
- А желаете с женой проститься? - спросил его уже сам Абреев.
- О, непременно! - воскликнул Вихров, совершенно и забывший о
существовании m-me Абреевой.
Абреев провел его на половину своей супруги.
- Что прикажете сказать от вас Петербургу? Не скучаете ли вы? - спросил
Вихров губернаторшу, чтобы что-нибудь ей сказать.
- Нет, не скучаю! Кланяйтесь от меня Петербургу, - как-то простонала
она.
- Она везде жить может! - подхватил Абреев, и горькая усмешка как бы
невольно промелькнула на его красивом лице.
¶XII§
¶ГЕНЕРАЛ ЭЙСМОНД§
Вихров, по приезде своем в Петербург, сейчас же написал Мари письмо и
спрашивал ее, когда он может быть у них. Мари на это отвечала, что она и муж
ее очень рады его видеть и просят его приехать к ним в, тот же день часам к
девяти вечера, тем более, что у них соберутся кое-кто из их знакомых, весьма
интересующиеся с ним познакомиться. Из слов Мари, что она и муж ее очень
рады будут его видеть, Вихров понял, что с этой стороны все обстояло
благополучно; но какие это были знакомые их, которые интересовались с ним
познакомиться, этой фразы он решительно не понял! Надобно сказать, что
Эйсмонд так же, как некогда на Кавказе, заслужил и в Севастополе имя
храбрейшего генерала; больной и израненный, он почти первый из
севастопольских героев возвратился в Петербург. Общество приняло его с
энтузиазмом: ему давали обеды, говорили спичи; назначен он был на покойное и
почетное место, получил большую аренду. Все это сильно утешало генерала. Он
нанял, как сам выражался, со своей Машурочкою, отличную квартиру на
Английской набережной и установил у себя jours fixes*. Вечер, на который они
приглашали Вихрова, был именно их установленным вечером. Когда тот приехал к
ним, то застал у них несколько военных в мундирах и несколько штатских в
черных фраках и в безукоризненном белье. Все они стояли кучками и, с явным
уважением к дому, потихоньку разговаривали между собой. В гостиной Вихров,
наконец, увидел небольшую, но довольно толстенькую фигуру самого генерала,
который сидел на покойных, мягких креслах, в расстегнутом вицмундире, без
всяких орденов, с одним только на шее Георгием за храбрость. Рукав на правой
руке у него был разрезан и связан ленточками. Узнав Вихрова, Эйсмонд
радостно воскликнул:
______________
* приемные дни для гостей (франц.).
- А, мой милейший родственничек, здравствуйте!
Мари только последнее время довольно ясно объяснила ему, что Вихров им
родственник, и даже очень близкий, - по Есперу Иванычу.
- Супруга моя целый месяц у вас прогостила! - продолжал генерал.
- Д-да! - протянул Вихров.
Мари прогостила у него два с половиною месяца; но генералу, видно, было
сказано, что только месяц.
Вслед за тем вбежал Женичка и бросился обнимать Вихрова.
- Здоров ли, дядя, Симонов? - спросил он прежде всего.
- Здоров, - отвечал ему тот.
Мари, тоже вышедшая в это время из задних комнат, увидав Вихрова,
вскрикнула даже немного, как бы вовсе не ожидая его встретить.
- Ах, Поль! Это ты! Здравствуй! - говорила она и, видимо, старалась, по
своей прежней манере, относиться к нему, как к очень еще молодому человеку,
почти что мальчику; но сама вместе с тем была пресконфуженная и пресмешная.
Вихров уселся около генерала, а Женичка встал около дяди и даже обнял
было его, но Евгений Петрович почему-то не позволил ему тут оставаться.
- Нечего тебе здесь делать, ступай, ступай! - проговорил он ему.
- Но, папа, я хочу тут быть! - сказал ребенок капризно.
- После тут побудешь, ступай! - повторил отец уже строго.
Женичка нехотя отошел от них.
Евгений Петрович сейчас же обратился к Вихрову, и обратился с каким-то
таинственным видом:
- Жена мне сказывала, что вы были тяжко больны!
- Очень! - отвечал тот, не догадываясь еще, к чему может клониться
подобный разговор.
- И по лицу видно: ужасно похудели и постарели, - продолжал генерал с
участием.
- Я и до сих пор еще нехорошо себя чувствую, - отвечал Вихров.
- Что мудреного, что мудреного, - произнес генерал и впал в какое-то
раздумье.
- А вы сильно были ранены? - спросил его Вихров после некоторого
молчания.
Генерал усмехнулся.
- Три раза, канальи, задевали, сначала в ногу, потом руку вот очень
сильно раздробило, наконец, в животе пуля была; к тяжелораненым причислен,
по первому разряду, и если бы не эта девица Прыхина, знакомая ваша, пожалуй
бы, и жив не остался: день и ночь сторожила около меня!.. Дай ей бог царство
небесное!.. Всегда буду поминать ее.
- А разве она померла?.. - воскликнул Вихров.
- Как же-с!.. Геройского духу была девица!.. И нас ведь, знаете, не
столько огнем и мечом морили, сколько тифом; такое прекрасное было
¶XIII§
¶ВЕЧЕР У ПЛАВИНА§
Время шло быстро: известность героя моего, как писателя, с каждым днем
росла все более и более, а вместе с тем увеличивалось к нему и внимание
Плавина, с которым он иногда встречался у Эйсмондов; наконец однажды он
отвел его даже в сторону.
- Послушайте, Вихров, что вы, сердитесь, что ли, на меня за что-нибудь?
- спросил он его почти огорченным голосом.
- За что мне на вас сердиться? - возразил тот, конфузясь в свою
очередь.
- Да как же, вы глаз не хотите ко мне показать, - приезжайте,
пожалуйста, ко мне в четверг вечером; у меня соберется несколько весьма
интересных личностей.
- Хорошо!.. - протянул Вихров. Впрочем, по поводу этого посещения
все-таки посоветовался прежде с Мари.
- Поезжай, - сказала она ему, - он очень участвовал, когда мы хлопотали
о твоем освобождении.
- Но я там, вероятно, найду все чиновников, - что мне с ними делать? О
чем беседовать?
- Может быть, найдешь кого-нибудь и знакомого, - один вечер куда ни
шел!
- И то дело! - согласился Вихров и в назначенный ему день поехал.
Плавин жил в казенной квартире, с мраморной лестницей и с казенным,
благообразным швейцаром; самая квартира, как можно было судить по первым
комнатам, была огромная, превосходно меблированная... Маленькое общество
хозяина сидело в его библиотеке, и первый, кого увидал там Вихров, - был
Замин; несмотря на столько лет разлуки, он сейчас же его узнал. Замин был
такой же неуклюжий, как и прежде, только больше еще растолстел, оброс
огромной бородищей и был уже в не совершенно изорванном пальто.
- Какими судьбами вы здесь? - воскликнул Вихров.
Замин дружески и сильно пожал ему руку.
- Вот тут по крестьянскому делу меня пригласили, - отвечал он.
- По крестьянскому? - спросил с удовольствием Вихров.
- Да, у нас ведь, что на луне делается, лучше знают, чем нашего-то
мужичка, - проговорил негромко Замин и захохотал.
- Здравствуйте, Вихров! - встретил и Плавин совершенно просто и
дружески Вихрова. (Он сам, как и все его гости, был в простом, широком
пальто, так что Вихрову сделалось даже неловко оттого, что он приехал во
фраке).
- Гражданин Пенин! - отрекомендовал ему потом Плавин какого-то молодого
человека. - А это вот пианист Кольберт, а это художник Рагуза! - заключил
он, показывая на двух остальных своих гостей, из которых Рагуза оказался с
корявым лицом, щетинистой бородой, шершавыми волосами и с мрачным взглядом;
пианист же Кольберт, напротив, был с добродушною жидовскою физиономиею, с
чрезвычайно прямыми ушами и с какими-то выцветшими глазами, как будто бы они
сделаны у него были не из живого роговика, а из полинялой бумаги.
Все общество сидело за большим зеленым столом. Вихров постарался
поместиться рядом с Заминым. До его прихода беседой, видимо, владел художник
Рагуза. Малоросс ли он был, или поляк, - Вихров еще недоумевал, но только
сразу же в акценте его речи и в тоне его голоса ему послышалось что-то
неприятное и противное.
- Я написал теперь картину: "Избиение польских патриотов под Прагой", а
ее мне - помилуйте! - не позволяют поставить на выставку! - кричал Рагуза на
весь дом.
- Это почему? - спросил его как бы с удивлением Плавин.
- Говорят - это оскорбление национального чувства России; да помилуйте,
говорю, господа, я изображаю тут действия вашего великого Суворова! - кричал
Рагуза.
- Но вы, конечно, тут представляете, - заметил ему тонко Плавин, - не
торжество победителя, а нравственное торжество побежденных.
- Я представляю дело, как оно было, а тут пусть публика сама судит! -
вопил Рагуза.
- Удивительное дело: у нас, кажется, все запрещают и не позволяют! -
произнес как бы с некоторою даже гордостью молодой человек.
При всех этих переговорах Замин сидел, понурив голову.
- А что этот господин, - спросил его потихоньку Вихров, показывая на
Рагузу, - в самом деле живописец, или только мошенник?
- Только мошенник, надо быть! - отвечал спокойнейшим голосом Замин.
- А картина у него действительно нарисована?
- Не показывает; жалуется только везде, что на выставку ее не
принимают.
- Искусство наше, - закричал между тем снова Р
...Закладка в соц.сетях
