Жанр: Классика
Фома Гордеев
...та..." При этом воспоминании он тряхнул
головой, как бы желая спугнуть мысль о Медынской, и ускорил шаги.
Холодный, бодрящий ветер порывисто метался в улице, гоняя сор, бросая
пыль в лицо прохожих. Во тьме торопливо шагали какие-то люди. Фома морщился
от пыли, щурил глаза и думал:
"Ежели теперь встретится мне женщина — значит, Софья Павловна встретит
меня ласково, по-старому... Завтра пойду к ней... А ежели мужчина — не
пойду завтра, — погожу еще..."
Встретилась ему собака, и это так раздражило его, что ему захотелось
ткнуть палкой собаку...
А в буфете клуба его встретил веселый Ухтищев. Он, стоя около двери,
беседовал с каким-то толстым и усатым человеком, но, увидав Гордеева, пошел
к нему навстречу, улыбаясь я говоря:
— Здравствуйте, скромный миллионщик! Он нравился Фоме за свой веселый
нрав, и Фома всегда встречал его с удовольствием. Добродушно и крепко
пожимая руку Ухтищева, Фома спросил его:
— А почему вы знаете, что я скромный?
— Он спрашивает! Человек, который живет, как отшельник, не пьет, не
играет, не любит женщин... ах, да! Вы знаете, Фома Игнатьевич? Наша
несравненная патронесса завтра уезжает за границу на всё лето.
— Софья Павловна? — медленно спросил Фома.
— Ну да! Заходит солнце моей жизни... а может быть, и вашей? Ухтищев
состроил комически-коварную гримасу и заглянул в лицо Фомы. А тот стоял пред
ним и чувствовал, что голова у него спускается на грудь и он не может
помешать этому...
— Уезжает Медынская? — раздался жирный басовой голос. — Славно! Я
рад...
— Позвольте — почему? — воскликнул Ухтищев. Фома глуповато улыбался
и растерянно смотрел на усатого человека-собеседника Ухтищева. Тот важным
жестом разглаживал усы свои, и из-под них лились на Фому тяжелые, жирные,
противные слова:
— А по — отому, что в городе одной кокоткой будет меньше...
— Фи, Мартын Никитич! — укоризненно сказал Ухтищев, наморщивая брови.
— Почем вы знаете, что она кокетка? — угрюмо спросил Фома, подвигаясь
к усатому господину. Тот окинул его пренебрежительным взлядом, отворотился в
сторону и, дрыгнув ляжкой, протянул:
— Я не сказал — ко — окетка...
— Нельзя, Мартын Никитич, говорить так о женщине, которая... --
заговорил Ухтищев убедительным голосом, но Фома перебил его:
— Позвольте! Я желаю спросить господина, что такое, — какое он слово
сказал? И, проговорив это твердо и спокойно, Фома сунул руки глубоко в
карманы брюк, а грудь выпятил вперед, отчего вся его фигура сразу приняла
явно вызывающий вид... Усатый господин вновь оглянул его и насмешливо
улыбнулся...
— Господа! — тихо воскликнул Ухтищев.
— Я сказал — ко — ко — тка... — произнес усатый человек, так
двигая губами, точно он смаковал слово. — А если вы не понимаете этого --
могу пояснить...
— Да уж, — глубоко вздыхая, сказал Фома, не сводя с него глаз, — вы
объясните... Ухтищев всплеснул руками и сунулся куда-то в сторону от них...
— Кокотка, если вам угодно знать, — продажная женщина... --
вполголоса сказал усатый, приближая к Фоме свое большое, толстое лицо. Фома
тихо зарычал и, прежде чем тот успел отшатнуться от него, правой рукой
вцепился в курчавые с проседью волосы усатого человека. Судорожным движением
руки он начал раскачивать его голову и всё большое, грузное тело, а левую
руку поднял вверх и глухим голосом приговаривал в такт трепки:
— За глаза — не ругайся — а ругайся — в глаза прямо — в глазапрямо
в глаза... Он испытывал жгучее наслаждение, видя, как смешно
размахивают в воздухе толстые руки и как ноги человека, которого он трепал,
подкашиваются под ним, шаркают по полу. Золотые часы выскочили из кармана и
катались по круглому животу, болтаясь на цепочке. Опьяненный своей силой и
унижением этого солидного человека, полный кипучего злорадства, вздрагивая
от счастья мстить, Фома возил его по полу и глухо, злобно рычал в дикой
радости. Он в эти минуты переживал чувство освобождения от скучной тяжести,
давно уже стеснявшей грудь его тоскою и недомоганьем. Его схватили сзади за
талию и плечи, схватили за руку и гнут ее, ломают, кто-то давит ему пальцы
на ноге, но он ничего не видал, следя налитыми кровью глазами за темной и
тяжелой массой, стонавшей, извиваясь под его рукой... Наконец его оторвали,
навалились на него, и, как сквозь красноватый дым, он увидел пред собой, на
полу, у ног своих, избитого им человека. Растрепанный, взъерошенный, он
двигал по полу ногами, пытаясь встать двое черных людей держали его под
мышки, руки его висели в воздухе, как надломленные крылья, и он, клокочущим
от рыданий голосом, кричал Фоме:
— Меня бить... нельзя! Нельзя! Я имею орден... подлец! О, подлец! У
меня дети... меня все знают! Мер — рзавец... Дикарь... о — о-о! Дуэль! А
Ухтищев звонко говорил прямо в ухо Фоме:
— Пойдемте! Голубчик, бога ради...
— Погоди, я дам ему в рожу пинка... — попросил Фома. Но его потащили
куда-то. В ушах его звенело, сердце билось быстро, но он чувствовал себя
легко и хорошо. И на подъезде клуба, глубоко и свободно вздохнув, он сказал
Ухтищеву, добродушно улыбаясь:
— Здорово я ему задал, а?
— Слушайте! — возмущенно воскликнул веселый секретарь. — Это,
извините, дико! Это, чёрт возьми... я первый раз вижу!
— Милый человек! — ласково сказал Фома. — Аль он не стоит трепки? Не
подлец он? Как можно за глаза сказать такое? Нет, ты к ней поди и ей
скажи... самой ей, прямо!..
— Позвольте, — дьявол вас возьми! Да ведь не за нее же только вы его
отдули?
— То есть как не за нее? А за кого? — удивился Фома.
— За кого? Я не знаю... очевидно, у вас были счеты! Фу, господи! Вот
сцена! Вовеки не забуду!
— Он, этот самый, кто такой? — спросил Фома и вдруг засмеялся. — Как
он кричал,
— дурак!
Ухтищев пристально взглянул в лицо и спросил его:
— Скажите — вы в самом деле не знаете, кого били? И действительно за
Софью Павловну только?
— Вот — ей-богу! — побожился Фома.
— Чёрт знает что такое!.. — Он остановился, с недоумением пожал
плечами и, махнув рукой, вновь зашагал по тротуару, искоса поглядывая на
Фому. — Вы за это поплатитесь, Фома Игнатьич...
— К мировому он меня?
— Дай боже, чтобы так... Он вице-губернатора зять
— Н — ну — у?! — протянул Фома, и лицо у него вытянулось.
— Н — да-с. Говоря по совести, он и мерзавец и мошенник... Исходя из
этого факта, следует признать, что трепки он стоит... Но принимая во
внимание, что дама, на защиту коей вы выступили, тоже...
— Барин! — твердо сказал Фома, кладя руку на плечо Ухтищева. — Ты
мне всегда очень нравился... и вот идешь со мной теперь... Я это понимаю и
могу ценить... Но только про нее не говори мне худо. Какая бы она по-вашему
ни была, — по-моему... мне она дорога... для меня она — лучшая! Так я
прямо говорю... уж если со мной ты пошел — и ее не тронь... Считаю я ее
хорошей — стало быть, хороша она...
Ухтищев услыхал в голосе Фомы большое волнение, взглянул на него и
задумчиво сказал:
— Любопытный вы человек, надо сознаться...
— Я человек простой... дикий! Побил вот, и — мне весело... А там будь
что будет,..
— Боюсь — нехорошо будет... Знаете, — откровенность за
откровенность, — и вы мне нравитесь... хотя — гм! — опасно с вами...
Найдет этакий... рыцарский стих, и получишь от вас выволочку...
— Ну уж! Чай, я еще первый раз это... не каждый день бить людей
буду... — сконфуженно сказал Фома. Его спутник засмеялся.
— Экое вы — чудовище! Вот что — драться дико... скверно, извините
меня... Но, скажу вам, — в данном случае вы выбрали удачно... Вы побили
развратника, циника, паразита... и человека, который, ограбив своих
племянников, остался безнаказанным.
— Вот и слава богу! — с удовольствием выговорил Фома. — Вот я его и
наказал немножко...
— Немножко? Ну, хорошо, положим, что это немножко... Только вот что,
дитя мое... позвольте мне дать вам совет... я человек судейский... Он, этот
Князев, подлец, да! Но и подлеца нельзя бить, ибо и он есть существо
социальное, находящееся под отеческой охраной закона. Нельзя его трогать до
поры, пока он не преступит границы уложения о наказаниях... Но и тогда не
вы, а мы, судьи, будем ему воздавать... Вы же — уж, пожалуйста,
потерпите...
— А скоро он вам попадется в руки-то? — наивно спросил Фома.
— Н — неизвестно... Так как он малый неглупый, то, вероятно, никогда
не попадется... И будет по вся дни живота его сосуществовать со мною и вами
на одной и той же ступени равенства пред законом... О боже, что я говорю! --
комически вздохнул Ухтищев.
— Секреты выдаешь? — усмехнулся Фома.
— Не то, чтобы секреты, а... не надлежит мне быть легкомысленным...
Ч-чёрт! А ведь... меня эта история оживила... Право же, Немезида даже и
тогда верна себе, когда она просто лягается, как лошадь...
Фома вдруг остановился, точно встретил какое-то препятствие на пути
своем.
— А началось это ведь с того, — медленно и глухо договорил Фома, --
что вы сказали — уезжает Софья Павловна...
— Да, уезжает... Ну-с! Он стоял против Фомы и с улыбкой в глазах
смотрел на него. Гордеев молчал, опустив голову и тыкая палкой в камень
тротуара.
— Идемте?
Фома пошел, равнодушно говоря:
— Ну и пусть уезжает...
Ухтищев, помахивая тросточкой, стал насвистывать, поглядывая на своего
спутника.
— Не проживу я без нее? — спросил Фома, глядя куда-то пред собой, и,
помолчав, ответил тихо и неуверенно: — Еще как...
— Слушайте! — воскликнул Ухтищев, — я дам вам хороший совет...
человек должен быть самим собой... Вы человек эпический, так сказать, и
лирика к вам не идет. Это не ваш жанр...
— Ты, барин, говори со мной попроще как-нибудь, — сказал Фома,
внимательно прослушав его речь.
— Попроще? Я хочу сказать — бросьте вы думать об этой даме... Она для
вас — пища ядовитая...
— Вот и она говорила то же, — угрюмо вставил Фома.
— Говорила?.. — переспросил Ухтищев. — Гм... Вот что... А не пойти
ли нам поужинать?
— Пойдем, — согласился Фома и вдруг ожесточенно зарычал, сжав кулаки
и взмахивая ими. — Пойдем, так пойдем! И так я завинчу... так я, после
всего этого, раскачаюсь — держись!
— Ну, зачем же? Мы — скромненько...
— Нет, погоди! — тоскливо сказал Фома, взяв его за плечо. — Что
такое? Хуже я людей? Все живут себе... вертятся, суетятся, имеют каждый свой
пункт... А мне — скучно... Все довольны собой, а что они жалуются — врут,
сволочи! Это так они, — притворяются для красы... Мне притворяться нечего
— я дурак... Я, брат, ничего не понимаю... Я думать не умею... мне тошно...
один говорит то, другой — другое... А она... эх! Знал бы ты... я ведь на
нее надеялся... я от нее ждал... чего я ждал? Не знаю!.. Но она — самая
лучшая... И я так верил — скажет она мне однажды такие слова...
особенные... Глаза, брат, у нее больно хороши! Господи!.. Смотреть в них
стыдно... Ведь я не то что с любовью к ней, — я к ней со всей душой... Я
думал, что, коли она такая красавица, значит, около нее я и стану человеком!
Ухтищев смотрел, как рвется из уст его спутника бессвязная речь, видел,
как подергиваются мускулы его лица от усилия выразить мысли, и чувствовал за
этой сумятицей слов большое, серьезное горе. Было что-то глубоко
трогательное в бессилии здорового и дикого парня, который вдруг начал шагать
по тротуару широкими, но неровными шагами. Подпрыгивая за ним на коротеньких
ножках, Ухтищев чувствовал себя обязанным чем-нибудь успокоить Фому. Всё,
что Фома сказал и сделал в этот вечер, возбудило у веселого секретаря
большое любопытство к Фоме, а потом он чувствовал себя польщенным
откровенностью молодого богача. Откровенность эта смяла его своей темной
силой, он растерялся под ее напором, и хотя у него, несмотря на молодость,
уже были готовые слова на все случаи жизни,
— он не скоро нашел их.
. — Э, батенька! — заговорил он, ласково взяв Фому под руку. — Так
нельзя! Только что вступили вы в жизнь и — уж философствуете! Нет, так
нельзя! Жизнь
— для жизни нам дана! Значит — живи и жить давай другим... Вот
философия! А женщина эта — ба! Да разве в ней весь свет уж так и сошелся
клином? Я вас, если хотите, познакомлю с такой ядовитой штукой, что сразу от
вашей философии не останется в душе у вас ни пылинки! О, за — амечательный
бабец! И как она умеет пользоваться жизнью! Тоже, знаете, нечто эпическое. И
красива,
— Фрина, могу сказать! И как она будет вам под пару! Ах, чёрт! Право же, это
блестящая идея, — я вас познакомлю! Надо клин клином вышибать...
— Мне совестно... — угрюмо и тоскливо сказал Фома. — Пока она жива
— я на баб смотреть не могу даже...
— Такой здоровый, свежий человек — хо-хо! — воскликнул Ухтищев и
тоном учителя начал убеждать Фому в необходимости для него дать исход
чувству в хорошем кутеже.
— Это будет великолепно, и это необходимо вам — поверьте! А совесть,
— вы меня извините! Вы несколько неверно определяете, это не совесть мешает
вам, а — робость! Вы живете вне общества, застенчивы и неловки. Вы смутно
чувствуете всё это... и вот это чувствование принимаете за совесть. О ней же
в данном случае не может быть и речи, — при чем тут совесть, когда
веселиться для человека естественно, когда это его потребность и право? Фома
шел, соразмеряя шаги свои с шагами спутника, и смотрел вдоль дороги. Она
тянулась между двух рядов зданий, походила на огромную канаву и была полна
тьмы. Казалось — ей конца нет, и по ней медленно течет вдаль что-то темное,
неиссякаемое, мешающее дышать. Убедительно-ласковый голос Ухтищева однотонно
звучал в ушах Фомы, и хотя он не вслушивался в слова речи, но чувствовал,
что они какие-то клейкие, пристают к нему и он невольно запоминает их.
Несмотря на то, что рядом с ним шел человек, он чувствовал себя одиноким,
потерявшимся во тьме. Она обнимала его и медленно влекла за собою, а он
ощущал, как его тянет куда-то, и не имел желания остановить себя. Какая-то
усталость мешала ему думать, в нем не было желания сопротивляться увещаниям
спутника — и чего ради сопротивлялся бы он?..
— Живут однажды, — говорил Ухтищев, упиваясь своей мудростью, — и не
мешает поэтому торопиться жить... Ей-богу, так! Да что тут говорить — вы
разрешите мне встряхнуть вас? Поедемте сейчас в один дом... живут там две
сестрицы... ах, как они живут! Решайте!
— Что ж? Я поеду... — сказал Фома спокойно и зевнул. — Не поздно ли?
— спросил он, взглянув на небо, покрытое тучами.
— К ним никогда не поздно! — весело воскликнул Ухтищев.
На третий день после сцены в клубе Фома очутился в семи верстах от
города, на лесной пристани купца Званцева, в компании сына этого купца,
Ухтищева, какого-то солидного барина в бакенбардах, с лысой головой и
красным носом, и четырех дам... Молодой Званцев носил пенсне, был худ,
бледен, и когда он стоял, то икры ног его вздрагивали, точно им противно
было поддерживать хилое тело, одетое в длинное клетчатое пальто с капюшоном,
и смешную маленькую головку в жокейском картузе. Господин с бакенбардами
называл его Жаном и произносил это имя так, точно страдал застарелым
насморком. Дамой Жана была высокая женщина с пышной грудью. Голова ее была
сжата с боков, низкий лоб опрокинулся назад, длинный нос придавал ее лицу
что-то птичье. Это некрасивое лицо было совершенно неподвижно, и лишь глаза
на нет — маленькие, круглые, холодные — постоянно улыбались проницательной
и хитрой улыбкой. Даму Ухтищева звали Верой, это была высокая женщина,
бледная, с рыжими волосами. Их было так много, что, казалось, женщина надела
на голову себе огромную шапку и она съезжает ей на уши, щеки и высокий лоб
из-под него спокойно и лениво смотрели большие голубые глаза. Господин с
бакенбардами сидел рядом с молоденькой девушкой, полной, свежей и, не
умолкая, звонко хохотавшей над тем, что он, склонясь к плечу ее, шептал ей в
ухо.
А дама Фомы была стройная брюнетка, одетая во всё черное. Смуглолицая,
с волнистыми волосами, она держала голову так прямо и высоко и так
снисходительно смотрела на всё вокруг нее, что было сразу видно, — она себя
считала первой здесь.
Компания расположилась на крайнем звене плота, выдвинутого далеко в
пустынную гладь реки. На плоту были настланы доски, посреди их стоял грубо
сколоченный стол, и всюду были разбросаны пустые бутылки, корзины с
провизией, бумажки конфект, корки апельсин... В углу плота насыпана груда
земли, на ней горел костер, и какой-то мужик в полушубке, сидя на корточках,
грел руки над огнем и искоса поглядывал в сторону господ. Господа только что
съели стерляжью уху, теперь на столе пред ними стояли вина и фрукты.
Утомленная двухдневным кутежом и только что оконченным обедом, компания была
настроена скучно. Все смотрели на реку, беседовали, но разговор то и дело
прерывался паузами. День был ясен и по — вешнему бодро молод.
Холодно-светлое небо величаво простерлось над мутной водою широко
разлившейся реки. Далекий горный берег был ласково окутан синеватой дымкой
мглы, там блестели, как большие звезды, кресты церквей. У горного берега
река была оживлена — сновали пароходы, шум их доносился тяжким вздохом
сюда, в луга, где тихое течение волн наполняло воздух звуками мягкими.
Огромные баржи тянулись там одна за другой против течения, — точно свиньи
чудовищных объемов взрывали гладь реки. Черный дым тяжелыми порывами лез из
труб пароходов и медленно таял в свежем воздухе. Порой гудел свисток — как
будто злилось и ревело большое животное, ожесточенное трудом. В лугах было
тихо, спокойно. Одинокие деревья, затопленные разливом, уже покрывались
ярко-зелеными блестками листвы. Скрывая их стволы и отразив вершины, вода
сделала их шарообразными, и казалось, что при малейшем дуновенье ветра они
поплывут, причудливо красивые, по зеркальному лону реки... Рыжая женщина,
задумчиво глядя вдаль, тихо и грустно запела: Вдоль по Волге ре — ке
Легка лодка плы — э — вё — от... Брюнетка, презрительно прищурив
свои большие строгие глаза, сказала, не глядя на нее:
— Нам и без этого скучно...
— Не тронь, пусть поет! — добродушно попросил Фома, заглядывая в лицо
своей дамы. Он был бледен, в глазах его вспыхивали какие-то искорки, по лицу
блуждала улыбка, неясная и ленивая.
— Давайте хором петь!.. — предложил господин с бакенбардами.
— Нет, пускай вот они две споют! — оживленно воскликнул Ухтищев. --
Вера, спой эту,
— знаешь? "На заре пойду..." Павленька, спойте! Хохотунья взглянула на
брюнетку и почтительно спросила ее:
— Можно спеть, Саша?
— Я сама буду петь! — заявила подруга Фомы и, обратившись к даме с
птичьим лицом, приказала ей: — Васса, пой!
Та тотчас погладила рукой горло и уставилась круглыми глазами в лицо
сестры. Саша встала на ноги, оперлась рукой о стол и, подняв голову,
сильным, почти мужским голосом певуче заговорила:
Хорошо — о тому на свете жить, У кого нету заботушки,
В ретивом сердце зазнобушки! Ее сестра качнула головой и протяжно,
жалобно, высоким контральто застонала: Эх — у — ме — ня — у- кра- сной-
де- еви- цы... Сверкая глазами на сестру, Саша низкими нотами сказала:
Как былинка, сердце высохло — о-о!
Два голоса обнялись и поплыли над водой красивым, сочным, дрожащим от
избытка силы звуком. Один жаловался на нестерпимую боль сердца и, упиваясь
ядом жалобы своей, — рыдал скорбно, слезами заливая огонь своих мучении.
Другой — низкий и мужественный — могуче тек в воздухе, полный чувства
обиды. Ясно выговаривая слова, он изливался густою струёй, и от каждого
слова веяло местью. Уж я ему это выплачу...
— жалобно пела Васса, закрыв глаза. За — азноблю его, по --
овысушу...
— уверенно и грозно обещала Саша, бросая в воздух крепкие, сильные
звуки... И вдруг, изменив темп песни и повысив голос, она запела так же
протяжно, как сестра, сладострастные угрозы:
Суше ветра, су — уше буйного, Суше тон травы коше — оные...
Ой, коше — ные, просушеные... Фома, облокотясь на стол, смотрел в лицо
женщины, в черные полузакрытые глаза ее. Устремленные куда-то вдаль, они
сверкали так злорадно, что от блеска их и бархатистый голос, изливавшийся из
груди женщины, ему казался черным и блестящим, как ее глаза. Он вспоминал ее
ласки и думал: "И откуда она, такая? Даже боязно с ней..." Ухтищев,
прижавшись к своей даме, с блаженным лицом слушал песню и весь сиял от
удовольствия. Господин в бакенбардах и Званцев пили вино и тихо шептались о
чем-то, наклонясь друг к другу. Рыжая женщина задумчиво рассматривала ладонь
руки Ухтищева, держа ее в своих руках, а веселая девушка стала грустной,
наклонила низко голову и слушала песню, не шевелясь, как очарованная. От
костра шел мужик. Он ступал по доскам осторожно, становясь на носки сапог,
руки его были заложены за спину, а широкое бородатое лицо всё преобразилось
в улыбку удивления и наивной радости. Эх, — ты восчувствуй, добрый молодец!
— тоскливо взывала Васса, покачивая головой. Сестра, еще выше вскинув
голову, закончила песню:
Какова тоска любо — овная — а-а! Кончив петь, она гордо посмотрела
вокруг и, опустившись рядом с Фомой, обняла его за шею сильной рукой.
— Что, хороша песня?..
— Славная! — сказал Фома, улыбаясь ей.
— Браао — о! Браво, Александра Савельевна! — кричал Ухтищев, а все
остальные били в ладони. Но она не обращала на них внимания, и, властно
обнимая Фому, говорила:
— Вот ты мне и подари что-нибудь за песню...
— Ладно, я подарю.. — согласился Фома.
— Что?
— Ты скажи...
— Скажу в городе. И если подаришь, что я хочу, — о, как я тебя любить
буду!
— За подарок-то? — спросил Фома, недоверчиво усмехаясь. — А ты бы
просто... Она спокойно взглянула на него и, секунду подумав, решительно
сказала:
— Просто — рано... Я лгать не буду, прямо говорю-люблю за деньги, за
подарки... Можно и так любить... да. Ты подожди, — я присмотрюсь к тебе и,
может, полюблю бесплатно... А пока — не обессудь... мне, по моей жизни,
много денег надо... Фома слушал ее, улыбался и вздрагивал от близости ее
тела. В уши ему лез какой-то надтреснутый и скучный голос Званцева:
— Я не могу понять красот этой прославленной русской песни... Что в
ней? Волчий вой, голодное что-то, дикое... Э... это собачьи немощи. Нет
веселья, нет шика... Вы послушайте, что и как поет француз! Или --
итальянец...
— Позвольте, Иван Николаевич... — возмущенно кричал Ухтищев.
— Я должен с этим согласиться — русская песня однообразна и тускла...
— прихлебывая вино, говорил человек с бакенбардами.
Заходило солнце. Опускаясь где-то далеко, в луговой стороне, оно
бросало на темную, холодную воду розоватые и золотые пятна. Фома смотрел на
игру солнечных лучей, следил, как трепетно они переливались по сладкой
равнине вод, и, ловя ухом отрывки разговора, представлял себе слова роем
темных мотыльков, суетливо носившихся в воздухе. Саша, положив голову на
плечо ему, тихо говорила прямо в ухо ему слова, от которых он краснел и
смущался, они возбуждали в нем желание обнять эту женщину и целовать ее без
счета и устали. Кроме нее — никто не интересовал его из людей, собравшихся
тут. Званцев же и барин были противны ему...
— Ты чего глазеешь, а? — услышал он строгий возглас Ухтищева. Ухтищев
кричал на мужика. Тот сдернул с головы картуз, хлопнул им себя по колену и,
улыбаясь, отвечал:
— Я — барыню послушать подошел...
— Хорошо поет?
— Что и говорить! — с восхищением оглядывая Сашу, сказал мужик. — Бо
— ольшая сила голосу в грудях у них!
Его слова вызвали смех дам и двусмысленные речи мужчин. Саша спросила
мужика:
— Ты — поешь?
— Как мы поем! — махнул он рукой.
— Какие песни знаешь?..
— Да всякие... я петь люблю... — И он виновато усмехнулся.
— Давай споем со мной.
— Куда нам! Разве вы мне — пара?
— Ну, запевай!
— Как это весело! — воскликнул Званцев, сморщив лицо.
— Если вам скучно — утопитесь!.. — сказала Саша. сердито сверкнув на
него глазами.
— Нет, холодна вода... — ответил Званцев, ежась под ее взглядом.
— А уж пора вам! И воды много теперь, не всю бы вы испортили ее гнилым
вашим телом...
— Фи, как остроумно! — воскликнул юноша и с презрением добавил: — В
России даже кокотки грубы...
Он обращался к своему соседу, тот ответил ему пьяной улыбкой. Ухтищев
тоже был пьян. Посоловевшими глазами глядя в лицо своей дамы, он что-то
бормотал. Дама с птичьим лицом клевала конфекты, держа коробку под носом у
себя. Павленька ушла на край плота и, стоя там, кидала в воду корки
апельсина.
— Никогда я не участвовал в такой нелепой прогулке, — жалобно говорил
Званцев соседу.
Фома с усмешкой следил за ним и был доволен, что этот изломанный
человек скучает, и тем, что Саша обидела его. Он ласково поглядывал на свою
подругу, — нравилось ему, что она говорит со всеми резко и держится гордо,
как настоящая барыня.
Мужик, стоя около нее, говорил:
— Барыня! Ты бы поднесла мне для ради храбрости?!
— Фома, поднеси ему стакан! И, когда мужик, выпив, вкусно крякнул,
Саша скомандовала:
— Начинай... Скосив рот на сторону, мужик высоким тенором затянул: Мне
не пье — отся и — ех — ни — глотатся — а-а... Женщина трепетно
подхватила:
Ви — ина душа — а не прима — ат.
...Закладка в соц.сетях
