Жанр: Классика
Фома Гордеев
...благообразное. Но губы у него были толсты,
красны и казались чужими на его лице. Длинный, тонкий нос, загнутый книзу,
точно спрятаться хотел в белых усах старик шевелил губами, из-под них
сверкали желтые, острые зубы. На нем была надета розовая рубаха из ситца,
подпоясанная шелковым пояском, и черные шаровары, заправленные в сапоги.
Фома смотрел на его губы и думал, что, наверное, старик таков и есть, как
говорят о нем...
— А мальчишкой-то ты больше на отца был похож!.. — вдруг сказал Щуров
и вздохнул. Потом, помолчав, спросил: — Помнишь отца-то? Молишься за него?
Надо, надо молиться! — продолжал он, выслушав краткий ответ Фомы. --
Великий грешник был Игнат... и умер без покаянья... в одночасье... великий
грешник!
— Не грешнее, чай, других-то, — хмуро ответил Фома, обидевшись за
отца.
— Кого — к примеру? — строго спросил Щуров.
— Мало ли грешников!
— Грешнее Игната — покойника один есть человек на земле — окаянный
фармазон, твой крестный Яшка... — отчеканил старик.
— Вы это верно знаете? — осведомился Фома, усмехаясь.
— Я? Я знаю! — уверенно сказал Щуров, качнув головой, и глаза его
потемнели. — Я сам тоже предстану пред господом... не налегке... Понесу с
собой ношу тяжелую пред святое лицо его... Я сам тоже тешил дьявола...
только я в милость господню верую, а Яшка не верит ни в чох, ни в сон, ни в
птичий грай... Яшка в бога не верит... это я знаю! И за то, что не верит, --
на земле еще будет наказан!
— И это вы знаете? — спросил Фома.
— И это... Ты не думай — я ведь и то знаю, что смешно тебе слушать
меня... Какой-де прозорливец! Но человек, который много согрешил, — всегда
умен... Грех
— учит... Оттого Маякин Яшка и умен на редкость... Слушая сиплый и
уверенный голос старика, Фома подумал: "Смерть, видно, чует..."
Коридорный, маленький человек с бледным, стертым лицом, внес самовар и
быстро, мелкими шагами убежал из номера. Старик разбирал на подоконнике
какие-то узелки и говорил, не глядя на Фому:
— Дерзок ты... И взгляд у тебя — темный... Раньше светлоглазых людей
больше было... раньше души светлее были... Раньше всё было проще — и люди и
грехи... а теперь пошло всё мудреное... эхе — хе!
Он заварил чай, сел против Фомы и снова начал:
— В твои годы отец твой... водоливом тогда был он и около нашего села
с караваном стоял... в твои годы Игнат ясен был, как стекло. Взглянул на
него и — сразу видишь, что за человек. А на тебя гляжу — не вижу — что
ты? Кто ты такой? И сам ты, парень, этого не знаешь... оттого и пропадешь...
Все теперешние люди
— пропасть должны, потому — не знают себя... А жизнь- бурелом, и
нужно уметь найти в ней свою дорогу... где она? И все плутают... а дьявол --
рад... Женился ты?
— Нет еще, — сказал Фома.
— Вот и это... неженат, а уж, чай, давно поган... Ну, а работаешь в
деле твоем много?
— Приходится... я с крестным пока...
— Какая теперь у вас работа? — качая головой, говорил старик, и глаза
его всё играли, то темнея, то снова проясняясь. — Нет у вас труда! Раньше
купец по делу на лошадях ездил... в метель, ночью... едет! Разбойники ждали
его на дороге и убивали... умирал он мучеником, кровью омывши грехи свои...
Теперь в вагоне едут... депеши рассылают... а то вон, слышь, так выдумали,
что в конторе у себя говорит человек, и за пять верст его слышно... тут уж
не без дьяволова ума!.. Сидит человек... не двигается... и грешит оттого,
что скучно ему, делать нечего: машина за него делает всё... Труда ему нет, а
без труда — гибель человеку! Он обзавелся машинами и думает — хорошо! Ан
она, машина-то, — дьяволов капкан тебе! В труде для греха нет время, а при
машине
— свободно! От свободы — погибнет человек, как червь, житель недр земных,
гибнет на солнце... От свободы человек погибнет!
И, произнося раздельно и утвердительно слова свои, старик Ананий
четырежды стукнул пальцем по столу. Лицо его сияло злым торжеством, грудь
высоко вздымалась, серебряные волосы бороды шевелились на ней. Фоме жутко
стало слушать его речи, в них звучала непоколебимая вера, м сила веры этой
смущала Фому. Он уже забыл всё то, что знал о старике и во что еще недавно
верил как в правду. Ананий смотрел на Фому так странно, как будто видел за
ним еще кого-то, кому больно и страшно было слышать его слова и чей страх,
чья боль радовали его...
— И все вы, теперешние, погибнете от свободы... Дьявол поймал вас...
он отнял у вас труд, подсунув вам свои машины и депеши... Ну-ка, скажи,
отчего дети хуже отцов? От свободы, да! Оттого и пьют и развратничают с
бабами...
— Ну, — тихо сказал Фома, — развратничали и пьянствовали и прежде не
меньше... — Молчал бы! — крикнул Ананий, сурово сверкая глазами. — Тогда
силы у человека больше было... по силе и грехи! Тогда люди- как дубы были...
И суд им — от господа будет по силам их... Тела их будут взвешены, и
измерят ангелы кровь их... и увидят ангелы божий, что не превысит грех
тяжестью своей веса крови и тела... понимаешь? Волка не осудит господь, если
волк овцу пожрет... но если крыса мерзкая повинна в овце- крысу осудит он!
— Откуда людям знать, как бог осудит человека? — задумчиво спросил
Фома. — Видимый суд нужен...
— Пошто — видимый?
— Чтобы понимать людям...
— А кто, кроме бога, судья мне? Фома взглянул на старика и замолчал,
опустив голову. Ему вспомнился беглый каторжник, убитый и сожженный Щуровым,
он снова верил, что это так и было. И женщин-жен и любовниц — этот старик,
наверное, вогнал в гроб тяжелыми ласками своими, раздавил их своей костистой
грудью, выпил сок жизни из них этими толстыми губами, и теперь еще красными,
точно на них не обсохла кровь женщин, умиравших в объятиях его длинных,
жилистых рук. И вот теперь он, ожидая смерти, которая уже близко от него,
считает грехи свои, судит людей и говорит: "Кто, кроме бога, судья мне?"
"Боится он или нет?" — спросил себя Фома и задумался, исподлобья
рассматривая старика.
— Да, парень! Думай... — покачивая головой, говорил Щуров. — Думай,
как жить тебе... 0-о-хо-хо! как я давно живу! Деревья выросли и срублены, и
дома уже построили из них... обветшали даже дома... а я всё это видел и --
всё живу! Как вспомню порой жизнь свою, то подумаю: "Неужто один человек
столько сделать мог? Неужто я всё это изжил?.." — Старик сурово взглянул на
Фому, покачал головой и умолк...
Стало тихо. За окном на крыше дома что-то негромко трещало шум колес и
глухой говор людей несся снизу, с улицы. Самовар на столе пел унылую песню.
Щуров пристально смотрел в стакан с чаем, поглаживал бороду, и слышно было,
что в груди у него хрипит...
— Трудно тебе жить без отца-то? — раздался его голос.
— Привыкаю... — ответил Фома.
— Богат ты... Яков умрет — еще богаче будешь, всё тебе откажет. Одна
дочь у него... и дочь тебе же надо взять. Что она тебе крестовая и молочная
— не беда! Женился бы... а то что так жить? Чай, таскаешься по девкам?
— Нет...
— Говори! Э — эхе- хе!.. Помирает купец... Сказывал мне один
лесничий, — врет ли, нет ли, — что-де раньше все собаки волками были и
выродились в собак... Так вот и наше звание — тоже скоро все собаками
будем... Науки изучим, модные шляпы на башки воткнем, и всё там, что надо,
сделаем для того, чтобы свое обличье потерять... И ничем нас от других людей
не отличишь... Завели такой порядок, чтобы всех детей в гимназисты
отдавать... И купцов, и дворян, и мещан-всех под один колер подгоняют...
Оденут в серое и учат всех одной науке... растят человека, как дерево...
Зачем это? Никому не известно... И полено одно от другого хоть сучком да
отличается, а тут хотят людей так обстрогать, чтобы все на одно лицо были...
Скоро нам, старикам, крышка... да — а! Может, никто уж и не поверит через
пятьдесят эдак лет, что на свете я жил... Ананий, Саввин сын, по прозвищу
Щуров... так-то! И что я, Ананий, окромя бога, никого не боялся... И что был
я в молодости мужик, а земли имел две с четью десятины, а под старость
накопил одиннадцать тысяч десятин и всё под лесом... да денег, может, два
миллиона...
— Вот всё говорят — деньги? — сказал Фома с неудовольствием. — А
какая от них радость человеку?
— Мм... — промычал Щуров. — Плохой из тебя купец будет, коли ты силы
денег не понимаешь...
— Кто ее понимает? — спросил Фома.
— Я! — уверенно сказал Щуров. — И всякий умный человек... Яшка
понимает... Деньги? Это, парень, много! Ты разложи их пред собой и подумай
— что они содержат в себе? Тогда поймешь, что всё это — сила человеческая,
всё это-ум людской... Тысячи людей в деньги твои жизнь вложили. А ты можешь
все их, деньги-то, в печь бросить и смотри, как они гореть будут... И будешь
ты в ту пору владыкой себя считать...
— Этого не делают...
— Оттого, что у дураков денег не бывает... Деньги пускают в дело...
около дела народ кормится... а ты надо всем тем народом — хозяин... Бог
человека зачем создал? А чтобы человек ему молился... Он один был, и было
ему одному-то скучно... ну, захотелось власти... А как человек создан по
образу, сказано, и по подобию его, то человек власти хочет... А что, кроме
денег, власть дает?.. Так-то... Ну, а ты — деньги принес мне?
— Нет... — ответил Фома. От речей старика в голове у него было тяжело
и мутно, и он был доволен, что разговор перешел наконец на деловую почву.
— Это напрасно! — сказал Щуров, строго нахмурив брови. — Срок
прошел- надо платить...
— Получите завтра половину...
— Зачем половину? Все давай!
— Уж очень нам теперь нужны деньги-то...
— А их нет? Однако и мне нужны...
— Подождите!
— Э, брат, ждать не буду! Ты не отец... ваш брат, молокосос, народ
ненадежный... в месяц можешь ты всё дело спутать... а я от того убыток
понесу... Ты мне завтра все подай, а то векселя протестую... У меня это
живо! Фома смотрел на Щурова и удивлялся. Это был совсем не тот старик, что
недавно еще говорил словами прозорливца речи о дьяволе... И лицо и глаза у
него тогда другие были, — а теперь он смотрел жестко, безжалостно, и на
щеках, около ноздрей, жадно вздрагивали какие-то жилки. Фома видел, что,
если не заплатить ему в срок, — он действительно тотчас же опорочит фирму
протестом векселей...
— Что, видно, плохи дела-то? — усмехнулся Щуров. — Ну, говори
начисто — где отцовы деньги рассыпал?
Фоме захотелось испытать старика.
— Дела не очень веселые... — сказал он, хмурясь, — поставок нет...
задатков не получили... ну, и трудновато.
— Та — ак!.. Пособить, что ли?
— Сделайте милость... отсрочьте платежи-то, — попросил Фома, скромно
опустив глаза.
— Мм... али из дружбы к отцу пособить? Пожалуй, пособлю...
— А на сколько времени отсрочите? — осведомился Фома.
— На полгода...
— Покорно благодарю...
— Не на чем... Одиннадцать тысяч шестьсот за тобой... Ты вот что:
перепиши мне векселя на пятнадцать, уплати проценты с этой суммы вперед... а
в обеспечение я с тебя закладную на две твои баржи возьму... Фома встал со
стула и, усмехаясь, проговорил:
— Завтра пришлите векселя... я их вам оплачу полностью... Щуров тоже
грузно поднялся со стула и, не спуская глаз под насмешливым взглядом Фомы,
спокойно почесывая грудь, сказал:
— И так хорошо...
— Спасибо... за ласку!
— Не даешься ты... а то я бы тебя приласкал! — лениво проговорил
старик, оскаливая зубы.
— Н — да! попадешь вам в руки...
— Тепло будет...
— Нагреете, что говорить...
— Ну, однако, паренек, будет! — сурово сказал Щуров. — Хоть ты и
думаешь про себя, что неглуп... только рано это... Сыграл вничью, да уж и
хвастаться стал!.. А ты у меня выиграй... тогда и пляши от радости...
Прощай-ка... Да денежки завтра припаси...
— Не беспокойтесь... Прощайте!
— С богом!
Выйдя за дверь номера, Фома услыхал, как старик зевнул протяжно и
громко, а потом запел сиповатым басом:
— "Ми — ило — осердия двери отверзи нам... благословенная
богородице..." Фома унес с собой от старика двойственное чувство: Щуров и
нравился ему и в то же время был противен.
Он вспоминал речи старика о грехе, думал о силе веры его в милосердие
бога, и — старик возбуждал в нем чувство, близкое к уважению. "И этот тоже
про жизнь говорит... и вот — грехи свои знает, а не плачется, не
жалуется... Согрешил — подержу ответ... А та?.,"-Он вспомнил о Медынской, и
сердце его сжалось тоской. "А та — кается... не поймешь у ней — нарочно
она или в самом деле у нее сердце болит..."
Фоме казалось, что он завидует Ананию, и парень поспешил напомнить себе
попытки Щурова обобрать его. Это вызывало в нем отвращение к старику, он не
мог примирить своих чувств и, недоумевая, усмехался.
— Н — ну, был я у Щурова!.. — сказал он, придя к Маякину и
усаживаясь за стол. Маякин в засаленном халатике и со счетами в руках
нетерпеливо заерзал в своем кожаном кресле и оживленно заговорил:
— Наливай ему чаю, Любава! Рассказывай, Фома... Мне к девяти в думу
надо, рассказывай скорей.
Фома, посмеиваясь, рассказал о том, как Щуров предложил ему переписать
векселя.
— Э — эх! — с сожалением, тряхнув головой, воскликнул Яков
Тарасович. — Всю обедню испортил ты, брат, мне! Разве можно так прямо вести
дела с человеком? Тьфу! Дернула меня нелегкая послать тебя! Мне самому бы
пойти... Я бы его вокруг пальца обернул!
— Ну, едва ли! Он говорит: "Я дуб..."
— Дуб? А я — пила... Дуб-дерево хорошее, да плоды его только свиньям
годны... И выходит, что дуб- глуп...
— Да ведь всё равно платить надо...
— С этим не торопятся... умные люди! А ты — готов бегом бежать, чтобы
деньги отдать... купец!
Яков Тарасович был решительно недоволен крестником. Он морщился и
сердито приказывал дочери, молча разливавшей чай.
— Сахар подвинь мне, видишь — не достану... Лицо Любови было бледно,
глаза мутны, и руки у нее двигались вяло, неловко... Фома посмотрел на нее и
подумал: "Смирная какая при отце-то..."
— О чем он говорил с тобой? — спросил его Маякин.
— Насчет грехов...
— Ну конечно! Всякому человеку свое дело дорого... а он — фабрикант
грехов... Давно о нем и на каторге и в аду плачут-тоскуют, ждут — не
дождутся...
— Увесисто говорит он, — задумчиво сказал Фома, помешивая чай в
стакане.
— Меня ругал? — осведомился Маякин, ехидно искривив лицо.
— Было...
— А ты что?
— А я... слушал...
— Мм... что же слышал?
— "Сильному, говорит, простится, — а слабому нет прощения..."
— Премудрость, подумаешь!.. Это и блохи знают... Презрительное
отношение крестного к Щурову почему-то раздражало Фому, и, глядя в лицо
старика, он с усмешкой сказал:
— А вас он не любит...
— Меня, брат, никто не любит! — с гордостью сказал Маякин. — И
любить меня не за что, я не девка... Но зато — уважают меня... А уважают
только тех, кого побаиваются...
И старик хвастливо подмигнул крестнику.
— Говорит он увесисто... — повторил Фома. — Жалуется... "Вымирает,
говорит, настоящий купец... Всех, говорит, людей одной науке учат... чтобы
все были одинаковы... на одно лицо..."
— Считает так, что — не годится это? Дурак! — презрительно сказал
Маякин.
— А почему это хорошо? — спросил Фома, недоверчиво поглядывая на
крестного.
— Ежели видим мы, что, взяв разных людей, сгоняют их в одно место и
внушают всем одно мнение, — должны мы признать, что это умно... Потому- что
такое человек в государстве? Не больше как простой кирпич, а все кирпичи
должны быть одной меры,
— понял? Людей, которые все одинаковой высоты и веса, — как я хочу,
так и положу...
— Кому же приятно кирпичом-то быть, — хмуро сказал Фома.
— Речь не о приятном, а о деле... Не всякому человеку можно рожу
стереть, но ежели иного побить молотом, он будет золотом... А башка лопнетчто
поделаешь? Слаба, значит, была...
— Говорил он также насчет труда... "Всё, говорит, машины работают, а
люди от этого балуются..."
— Поехала кума, неведомо куда! — пренебрежительно махнул рукой
Маякин.
— Удивительно мне — какой у тебя аппетит на всякую пустяковину!
"Машина"! Он бы, старый пень, подумал — какая она, машина-то? Железная! --
стало быть, ее не жалко, завел- она и кует тебе рубли... без всяких слов,
без хлопот... пустил, она и вертится! А человек — он беспокойный и
жалкий... он очень жалок порой бывает! Воет, ноет, плачет, просит... пьян
напивается... в нем лишнего для меня- ах, как много! А в машине, как в
аршине, — ровно столько содержания, сколько требуется для дела... Ну, я
пойду одеваться... пора.
Он встал и ушел, громко шаркая туфлями по полу. Фома посмотрел вслед
ему и вполголоса сказал, хмуря брови:
— Леший разве разберет всё это... один говорит так, другой — этак...
— Вот и в книгах тоже, — тихо сказала Любовь. Фома взглянул на нее,
добродушно улыбаясь. И она ответила ему неясной улыбкой. Глаза у нее
смотрели устало, печально...
— Всё читаешь? — спросил Фома.
— Да — а... — уныло ответила девушка.
— И тоскуешь?
— Тошно... Одна потому что... Слова не с кем сказать...
— Плохо твое дело...
Она ничего не сказала на это, а лишь опустила голову и стала медленно
перебирать пальцами кружево полотенца.
— Шла бы замуж... — сказал Фома, чувствуя, что ему жалко ее.
— Отстань, пожалуйста... — некрасиво наморщив лоб, ответила Любовь.
— Чего отстань? Ведь пойдешь же...
— Вот! — со вздохом и тихо воскликнула девушка. — Вот я и думаю
— надо... А как пойдешь? Ты знаешь ли — я такое чувствую теперь, — как будто
между мною и людьми туман стоит... густой, густой туман!..
— От книг, — уверенно вставил Фома.
— Подожди! И я перестаю понимать, что делается... Всё мне не нравится,
всё чужое стало... Всё не так, как надо, всё не то... Я понимаю это, а
сказать, что не так и почему, — не могу!..
— "Не так, не так..."-забормотал Фома. — Это у тебя от книг... Хоть я
и сам тоже чувствую, что не так... Это может и оттого, что еще молоды мы...
— Мне сначала казалось, — не слушая его, говорила Любовь, — что я в
книгах всё понимаю...
— Бро — ось ты их! — посоветовал Фома пренебрежительно.
— Ах, полно! Разве это можно бросить? Ты знаешь — сколько разных
мыслей на свете! О, господи! И есть такие, что голову жгут... В одной книге
сказано, что всё существующее на земле разумно...
— Всё? — спросил Фома.
— Всё! А в другой — напротив.
— Погоди! Разве это не чепуха?
— О чем разговор? — спросил Маякин, являясь в дверях, одетый в
длинный сюртук и с какими-то медалями на шее и груди.
— Так... — хмуро сказала Любовь.
— Насчет книг, — добавил Фома.
— Каких книг?
— Да вот она читает... прочитала, что всё на земле — разумно...
— Ну!
— Ну, а я говорю — враки!
— Н — да... — Яков Тарасович задумался, пощипывая бородку и прищурив
глаза.
— Это что за книга? — спросил он у дочери, помолчав.
— Маленькая такая... желтая... — неохотно сказала Любовь.
— Ты ее положи-ка на стол мне... Это неспроста тоже сказано- всё на
земле разумно! Ишь... догадался какой-то!.. Н — да... это очень даже ловко
выражено... И кабы не дураки — то совсем бы это верно было... Но как дураки
всегда не на своем месте находятся, — нельзя сказать, что всё на земле
разумно... Прощай, Фома! Посидишь, али подвезти?..
— Посижу еще... Любовь и Фома снова остались вдвоем.
— Какой он у тебя, — кивнув головой вслед крестному, сказал Фома.
— Какой?
— На всё откликается, всё своим словом покрыть хочет...
— Да — а... умный!.. А вот не понимает, как тяжело мне жить... --
печально сказала Любовь.
— Я тоже не понимаю... выдумываешь ты много...
— Что я выдумываю? — раздраженно крикнула девушка.
— Да, — всё это... не твои ведь мысли-то- чужие!..
— Чужие... чужие...
Она хотела сказать что-то резкое, но оборвалась и замолчала. Фома
смотрел на нее и, поставив рядом с нею Медынскую, грустно подумал: "Какое
всё разное... и люди и женщины... И чувствуешь всегда разное..." На улице
темнело, а в комнате уже было совсем темно. Ветер качал липы. сучья их
царапались о стены дома, точно холодно им было и они просились в комнаты...
— Люба! — тихо сказал Фома.
Она подняла голову и посмотрела на него.
— Знаешь... я ведь поссорился с Медынской — то...
— Из-за чего? — оживляясь, спросила Любовь.
— А — так уж!.. Она обидела меня...
— Ну, это хорошо, что поссорился, — одобрительно сказала девушка, --
а то бы она тебя завертела... она- дрянь, кокетка... ух, какие я про нее
вещи знаю!
— Совсем она не дрянь, — угрюмо сказал Фома. — И ничего ты не
знаешь... Всё вы врете!
— Ну уж, извини!
— Нет... вот что, Люба, — тихо и просительно сказал Фома, — ты не
говори мне про нее худо... Я всё знаю... ей-богу! Она сама сказала...
— Са — ама?! — удивленно воскликнула Люба. — Какая... странная! Что
же она сказала?..
— Виновата... — с усилием выговорил Фома и криво усмехнулся.
— Только? — в вопросе девушки звучало разочарование Фома услышал его
и с надеждой спросил:
— Мало разве?..
— Очень ты любишь ее?
Фома помолчал, посмотрел в окно и смущенно ответил:
— Не знаю... Кажется... что теперь больше, чем прежде.ыдумываешь ты
много...
— Что я выдумываю? — раздраженно крикнула девушка.
— Да, — всё это... не твои ведь мысли-то- чужие!..
— Чужие... чужие...
Она хотела сказать что-то резкое, но оборвалась и замолчала. Фома
смотрел на нее и, поставив рядом с нею Медынскую, грустно подумал: "Какое
всё разное... и люди и женщины... И чувствуешь всегда разное..." На улице
темнело, а в комнате уже было совсем темно. Ветер качал липы. сучья их
царапались о стены дома, точно холодно им было и они просились в комнаты...
— Люба! — тихо сказал Фома.
Она подняла голову и посмотрела на него.
— Знаешь... я ведь поссорился с Медынской — то...
— Из-за чего? — оживляясь, спросила Любовь.
— А — так уж!.. Она обидела меня...
— Ну, это хорошо, что поссорился, — одобрительно сказала девушка, --
а то бы она тебя завертела... она- дрянь, кокетка... ух, какие я про нее
вещи знаю!
— Совсем она не дрянь, — угрюмо сказал Фома. — И ничего ты не
знаешь... Всё вы врете!
— Ну уж, извини!
— Нет... вот что, Люба, — тихо и просительно сказал Фома, — ты не
говори мне про нее худо... Я всё знаю... ей-богу! Она сама сказала...
— Са — ама?! — удивленно воскликнула Люба. — Какая... странная! Что
же она сказала?..
— Виновата... — с усилием выговорил Фома и криво усмехнулся.
— Только? — в вопросе девушки звучало разочарование Фома услышал его
и с надеждой спросил:
— Мало разве?..
— Очень ты любишь ее?
Фома помолчал, посмотрел в окно и смущенно ответил:
— Не знаю... Кажется... что теперь больше, чем прежде...
— Удивляюсь я, как можно любить такую? — пожав плечами, спросила
девушка.
— Еще как можно! — воскликнул Фома.
— Не понимаю... Нет, это только потому ты привязался к ней, что лучше
ее не видал...
— Не видал! — согласился Фома и, помолчав, нерешительно сказал: --
Может, лучше и нет... Она для меня — очень нужна! — задумчиво и тихо
продолжал он.
— Боюсь я ее,
— то есть не хочу я, чтобы она обо мне плохо думала... Иной раз --
тошно мне! Подумаешь — кутнуть разве, чтобы все жилы зазвенели? А вспомнишь
про нее и — не решишься... И во всем так — подумаешь о ней: "А как она
узнает?" И побоишься сделать...
— Да — а, — задумчиво протянула девушка, — значит, ты ее любишь...
Я бы тоже... если б любила, то думала бы о нем... что он скажет? ...
— И всё у нее — особенное, — рассказывал Фома. — Говорит она
по-своему... красива как, господи! И такая маленькая... как ребенок...
— Что же у вас вышло? — спросила Любовь. Фома вместе со стулом
подвинулся к ней и, наклонившись, зачем-то понизив голос, стал рассказывать.
Он говорил, и по мере того, как вспоминал слова, сказанные им Медынской, у
него воскресали и чувства, вызывавшие эти слова.
— Я ей: "Эх ты! Играла ты со мной — зачем?" — гневно и с упреком
говорил он. А Люба, с румянцем оживления на щеках, одобрительно кивая
головой, поощряла его:
— Вот — хорошо! Ну, а она?
— Молчит! — тоскливо сказал Фома, передергивая плечами. — То есть
она говорила... да что в том?
Он махнул рукой и замолчал. Люба, играя своей косой, тоже молчала.
Самовар потух уже. А тьма в комнате всё сгущалась, в окна смотрело что-то
мутное.
— Зажгла бы ты огонь!.. — предложил Фома.
— Какие мы с тобой оба несчастные... — сказала Люба и вздохнула. Фоме
не понравилось это.
— Я — не несчастный... — твердо возразил он. — Я просто не привык
еще жить...
— Человек, который не знает, что он сделает завтра, — несчастный! --
с грустью говорила Люба. — Я- не знаю. И ты тоже... У меня сердце никогда
не бывает спокойно — всё дрожит в нем какое-то желание...
— Это и у меня есть, — сказал Фома. — Эх!.. Надо однако идти в
клуб...
— Не уходи... — попросила Люба.
— Надо, там ждет меня один... Прощай!
— До свиданья! — Она протянула ему руку и печально посмотрела в глаза
его.
— Спать ляжешь? — спросил Фома, крепко пожимая ее руку.
— Почитаю немножко...
— Ты к этому — как пьяница к водке... — с сожалением сказал он.
— Что же есть лучше?
Идя по улице, он взглянул на окна дома и в одном из них увидал лицо
Любы, такое же неясное, как всё, что говорила девушка, как ее желания. Фома
кивнул ей головой и подумал:
"Тоже заплуталась, как и
...Закладка в соц.сетях
