Жанр: Классика
Фома Гордеев
...ш
Фома...
— Что же это?.. — нерешительно спросила Любовь.
— Что это? — горячась и вздрагивая, заговорил Маякин. — А это у него
или с перепою, или- не дай бог! — материно... староверческое... И если это
кулугурская закваска в нем, — много будет мне с ним бою! Он — грудью пошел
против меня... дерзость большую обнаружил... Молод, — хитрости нет в нем...
Говорит: "Все пропью!" Я те пропью!
Маякин поднял руку над головой и, сжав кулак, яростно погрозил им.
— Как смеешь? Кто нажил дело, кто его оборудовал? Ты! Отец твой...
Сорок лет труда положено, а ты его разрушить хочешь? Мы все должны где
дружно стеной, где осторожно, гуськом, один за другим, идти к своему
месту... Мы, купцы, торговые люди, веками Россию на своих плечах несли и
теперь несем... Петр Великий был царь божеского ума — он нам цену знал! Как
он нас поддерживал? Книжки печатал нарочно для нашего обучения делу... Вон у
меня его повелением напечатанная книга Полидора Виргилия Урбинского об
изобретателях вещей... в семьсот двадцатом году печатана... да! Это надо
понять!.. Он дал нам ход... А теперь — мы на своих ногах стоим... Ходу нам
дайте! Мы фундамент жизни закладывали — сами в землю вместо кирпичей
ложились, — теперь нам этажи надо строить... позвольте нам свободы
действий! Вот куда наш брат должен курс держать... Вот где задача! Фомка
этого не понимает... Должен понять и — продолжать... У него отцовы
средства... Я издохну — мои присоединятся: работай, щенок! А он колобродит.
Нет, ты погоди! Я тебя вознесу до надлежащей точки!
Старик задыхался от возбуждения и сверкающими глазами смотрел на дочь
так яростно, точно на ее месте Фома сидел. Любовь пугало его возбуждение.
— Проложен путь отцами — и ты должен идти по нем. Пятьдесят лет я
работал — для чего?.. Дети мои! Где у меня дети?
Старик уныло опустил голову, голос его оборвался, и так глухо, точно он
говорил куда-то внутрь себя, он сказал:
— Один — пропал... другой — пьяница!.. Дочь... Кому же я труд свой
перед смертью сдам?.. Зять был бы... Я думал — перебродит Фомка, наточится,
— отдам тебя ему и с тобой все — на! Фомка негоден... А другого на место
его- не вижу... Какие люди пошли!.. Раньше железный был народ, а теперь --
никакой прочности не имеют... Что это? Отчего?
Маякин с тревогой смотрел на дочь, она молчала.
— Скажи, — спросил он ее, — чего тебе надо? Как, по-твоему, жить
надо? Чего ты хочешь? Ты училась, читала — что тебе нужно? Вопросы сыпались
на голову Любови неожиданно для нее, она смутилась. Она и довольна была тем,
что отец спрашивает ее об этом, и боялась отвечать ему, чтоб не уронить себя
в его глазах. И вот, вся как-то подобравшись, точно собираясь прыгнуть через
стол, она неуверенно и с дрожью в голосе сказала
— Чтобы все были счастливы... и довольны.. все люди — равны...
свобода нужна всем... так же, как воздух... и во всем — равенство! Отец со
спокойным презрением сказал ей:
— Так я и знал: дура ты позлащенная! Она поникла головой, но тотчас же
вскинула ее и с тоской воскликнула:
— Вы же сами говорите: свобода...
— Молчи уж! — грубо крикнул на нее старик. — Даже того не видишь,
что из каждого человека явно наружу прет... Как могут быть все счастливы и
равны, если каждый хочет выше другого быть? Даже нищий свою гордость имеет и
пред другими чем-нибудь всегда хвастается... Мал ребенок — и тот хочет
первым в товарищах быть... И никогда человек человеку не уступит- дураки
только это думают... У каждого-душа своя. только тех, кто души своей не
любит, можно обтесать под одну мерку... Эх ты!.. Начиталась, нажралась
дряни... Горький укор, ядовитое презрение выразились на лице старика. С
шумом оттолкнув от стола свое кресло, он вскочил с него и, заложив руки за
спину, мелкими шагами стал бегать по комнате, потряхивая головой и что-то
говоря про себя злым, свистящим шепотом... Любовь, бледная от волнения и
обиды, чувствуя себя глупой и беспомощной пред ним, вслушивалась в его
шёпот, и сердце ее трепетно билось.
— Один остался... Как Иов... О, господи! . Что сделаю? Я ли — не
умен? Я ли — не хитер?
Девушке стало до боли жалко старика ее охватило страшное желание
помочь ему ей хотелось быть нужной для него.
Горячими глазами следя за ним, она вдруг сказала ему тихонько:
— Папаша... милый! Не тоскуйте... ведь еще Тарас жив... может быть,
он... Маякин вдруг остановился, как вкопанный, и медленно поднял голову.
— Молодым дерево покривилось, не выдержало, — в старости и подавно
изломится... Ну, все-таки... и Тарас теперь мне соломина... Хоть едва ли
цена его выше Фомы... Есть у Гордеева характерец... есть в нем отцово
дерзновение... Много он может поднять на себе... А Тараска... это ты вовремя
вспомнила... И старик, за минуту пред тем упавший духом до жалоб, в тоске
метавшийся по комнате, как мышь в мышеловке, теперь с озабоченным лицом,
спокойно и твердо снова подошел к столу, тщательно уставил около него свое
кресло и сел, говоря:
— Надо будет пощупать Тараску... в Усолье он живет, на заводе
каком-то... Слышал я от купцов — соду, что ли, работают там... Узнаю
подробно...
— Позвольте, я напишу ему, папаша? — вздрагивая от радости и вся
красная, тихо попросила Любовь...
— Ты? — спросил Маякин, мельком взглянув на нее, потом помолчал,
подумал и сказал: — Можно! Это даже — лучше! Напиши... Спроси — не женат
ли? Как, мол, живешь? Что думаешь?.. Да я тебе скажу, что написать, когда
придет время...
— Вы скорее, палаша!.. — сказала девушка.
— Скорее-то надо вот замуж тебя выдавать... Я тут присматриваюсь к
одному, рыженькому, — парень как будто не дурак... Заграничной выделки,
между прочим...
— Это Смолин, папаша? — с тревогой и любопытством спросила Любовь.
— А хоть бы и он — что же? — деловито осведомился Яков Тарасович.
— Ничего... Я его не знаю... — неопределенно ответила Любовь.
— Познакомим... Пора, Любовь, пора! На Фому надежда плоха... хоть я и
не отступлюсь от него...
— Я на Фому не рассчитывала...
— Это ты напрасно . Кабы умнее была — может, он бы не свихнулся!.. Я,
бывало, видя вас вдвоем, думал: "Прикормит девка моя парня к себе!" Ан
— прогадал... Она задумалась, слушая его внушительную речь. За последнее
время ей, здоровой и сильной, всё чаще приходила в голову мысль о
замужестве, — иного выхода из своего одиночества она не видела. Желание
бросить отца и уехать куда-нибудь, чтобы чему-нибудь учиться, что-либо
работать, — она давно уже пережила, как пережила одиноко в себе много
других желаний, столь же неглубоких. От разнообразных книг, прочитанных ею,
в ней остался мутный осадок, и хотя это было нечто живое, но живое, как
протоплазма. Из этого осадка в девушке развилось чувство неудовлетворенности
своей жизнью, стремление к личной независимости, желание освободиться от
тяжелой опеки отца, — но не было ни сил осуществить эти желания, ни
представления о том, как осуществляются они. А природа внушала свое, и
девушка при виде молодых матерей с детьми на руках чувствовала тоскливое и
обидное томление. Порою, останавливаясь перед зеркалом, она с грустью
рассматривала полное, свежее лицо с темными кругами около глаз, и ей
становилось жаль себя: жизнь обходит, забывает ее в стороне где-то. Теперь,
слушая речь отца, она представляла себе — каким может быть этот Смолин? Она
встречала его еще гимназистом, он тогда был весь в веснушках, курносый,
чистенький, степенный и скучный. Танцевал он тяжело и неуклюже, говорил
неинтересно... С той поры прошло много времени: он был за границей, учился
там чему-то, — каков он теперь? От Смолина мысль ее перескочила к брату, и
она с замиранием сердца подумала: что-то он ответит ей на письмо? Каков он?
Образ брата, каким она представляла его себе, заслонил пред ней и отца и
Смолина, и она уже говорила себе, что до встречи с Тарасом ни за что не
согласится выйти замуж, как вдруг отец крикнул ей:
— Эй, Любавка! Что задумалась? Над чем больше?
— Так, — быстро всё идет... — улыбнувшись, ответила Люба.
— Что — быстро?
— Да все... неделю тому назад говорить с вами о Тарасе нельзя было, а
теперь вот...
— Нужда, девка! Нужда — сила, стальной прут в пружину гнет, а сталь
— упориста! Тарас? Поглядим! Человек ценен по сопротивлению своему силе
жизни, — ежели не она. его, а он ее на свой лад крутит, — мое ему
почтение! Э — ах, стар я! А жизнь-то теперь куда как бойка стала! Интересу
в ней-с каждым годом всё прибавляется, — всё больше смаку в ней! Так бы и
жил всё, так бы всё и действовал!..
Старик вкусно почмокивал губами, потирал руки, и глазки его жадно
поблескивали.
— А вы вот — жидкой крови людишки! Еще не выросли, а уж себя
переросли и дряблые живете, как старая редька... И то, что жизнь все краше
становится,
— недоступно вам .. Я шестьдесят семь лет на сей земле живу и уже вот у
гроба своего стою, но вижу в старину, когда я молод был, и цветов на земле
меньше было и не столь красивые цветы были... Всё украшается! Здания какие
пошли! Орудие разное, торговое... Пароходищи! Ума во все бездна вложено!
Смотришь-думаешь: "Ай да люди, молодцы!" Всё хорошо, всё приятно, — только
вы, наследники наши,
— всякого живого чувства лишены! Какой-нибудь шарлатанишка из мещан и
то бойчее вас... Вон этот.. Ежов-то — что он такое? А изображает собою
судью даже надо всей жизнью — одарен смелостью! А вы — тьфу! Нищими
живете... Содрать бы с вас шкуры да посыпать по живому мясу солью- запрыгали
бы! Яков Тарасович, маленький, сморщенный и костлявый, с черными обломками
зубов во рту, лысый и темный, как будто опаленный жаром жизни, прокоптевший
в нем, весь трепетал в пылком возбуждении, осыпая дребезжащими,
презрительными словами свою дочь — молодую, рослую и полную. Она смотрела
на него виноватыми глазами, смущенно улыбалась, и в сердце ее росло уважение
к живому и стойкому в своих желаниях старику...
А Фома все кутил и колобродил. В одном из дорогих ресторанов города он
попал в приятельски радостные объятия сына водочного заводчика, который взял
на содержание Сашу.
— Вот это встреча! А я здесь третий день проедаюсь в тяжком
одиночестве... Во всем городе нет ни одного порядочного человека, так что я
даже с газетчиками вчера познакомился... Ничего, народ веселый... сначала
играли аристократов и всё фыркали на меня, но потом все вдребезги
напились... Я вас познакомлю с ними... Тут один есть фельетонист — этот,
который вас тогда возвеличил... как его? Увеселительный малый, чёрт его
дери!
— А что Александра? — спросил Фома, немного оглушенный громкой речью
этого высокого развязного парня в пестром костюме.
— Н — ну, знаете, — поморщился тот, — эта ваша Александра — дрянь
женщина! Какая-то — темная... скучно с ней, чёрт ее возьми! Холодная, как
лягушка, брр! Нет, я ей дам отставку...
— Холодная-это верно, — сказал Фома и задумался.
— Каждый человек должен делать свое дело самым лучшим образом! --
поучительно сказал сын водочного заводчика. — И если ты поступаешь на
— Любавка! — сказал однажды Маякин, придя домой с биржи, — сегодня
вечером приготовься — жениха привезу! Закусочку нам устрой посолиднее.
Серебра старого побольше выставь на стол, вазы для фрукт тоже вынь... Чтоб в
нос ему бросился наш стол! Пускай видит, — у нас что ни вещь — редкость!
Любовь, сидя у окна, штопала носки отца, и голова ее была низко опущена к
работе.
— Зачем всё это, папаша? — с неудовольствием и обидой спросила она.
— А — для соуса, для вкуса.!.. И для порядка... Потому — девка не
лошадь, без сбруи с рук не сбудешь...
Любовь нервно вскинула голову и, бросив прочь от себя работу, красная
от обиды, взглянула на отца... и, снова взяв в руки носки, еще ниже опустила
над ними голову. Старик расхаживал по комнате, озабоченно подергивая рукой
бородку: глаза его смотрели куда-то далеко, и было видно, что весь он
погрузился в большую. сложную думу. Девушка поняла, что он не будет слушать
ее и не захочет понять того, как унизительны для нее его слова. Ее
романтические мечты о муже-друге, образованном человеке, который читал бы
вместе с нею умные книжки и помог бы ей разобраться в смутных желаниях ее,
— были задушены в ней непреклонным решением отца выдать ее за Смолина,
осели в душе ее горьким осадком. Она привыкла смотреть на себя как на что-то
лучшее и высшее обыкновенной девушки купеческого сословия, которая думает
только о нарядах и выходит замуж почти всегда по расчетам родителей, редко
по свободному влечению сердца. И вот теперь она сама выходит лишь потому,
что
— пора, и потому еще, что отцу ее нужно зятя, преемника в делах А отец,
видимо, думает, что сама по себе она едва ли способна привлечь внимание
мужчины, и украшает ее серебром. Возмущенная, она колола себе пальцы, ломала
иголки, но молчала, хорошо зная, что всё, что может сказать она, — сердце
отца ее не услышит.
А старик расхаживав по комнате и то вполголоса напевал псалмы, то
внушительно поучал дочь, как нужно ей держаться с женихом. И тут же он
что-то высчитывал на пальцах, хмурился и улыбался ..
— Тэк — с!.. "Суди меня, боже, и рассуди прю мою... от человека
неправедна и льстива избави мя..." Н — да — а... Материны изумруды надень,
Любовь... ...
— Будет, папаша! — воскликнула девушка с тоской. — Оставьте,
пожалуйста...
— А ты не брыкайся! Слушай, чему учат .. И он снова погружался в свои
расчеты, прищуривая зеленые глаза и играя пальцами у себя пред лицом.
— Тридцать пять процентов выходит... жулик-парень!.. "Поели свет тво
— ой и истину твою..."
— Папаша! — уныло и с боязнью воскликнула Любовь.
— Ась?
— Вы... вам он нравится?
— Кто?
— Смолин...
— Смолин? Н — да... он — ше — ельма... дельный парень... Ну — я
ушел... Так ты тово,
— вооружись!..
Оставшись одна, Любовь бросила работу и прислонилась к спинке стула,
плотно закрыв глаза. Крепко сжатые руки ее лежали на коленях, и пальцы их
хрустели. Полная горечью оскорбленного самолюбия, она чувствовала жуткий
страх пред будущим и безмолвно молилась:
"О, боже мой! О, господи!.. Если б он был порядочный человек!.. Сделай,
чтоб он был порядочный... сердечный... О, боже! Приходит какой-то мужчина,
смотрит тебя... и на долгие годы берет себе... Как это позорно и страшно...
Боже мой, боже!.. Посоветоваться бы с кем-нибудь... Одна... Тарас хоть
бы..." При воспоминании о брате ей стало еще обиднее, еще более жаль себя.
Она написала Тарасу длинное ликующее письмо, в котором говорила о своей
любви к нему, о своих надеждах на него, умоляя брата скорее приехать
покидаться с отцом, она рисовала ему планы совместной жизни, уверяла Тараса,
что отец-умница и может всё понять, рассказывала об его одиночестве,
восхищалась его жизнеспособностью и жаловалась на его отношение к ней.
Две недели она с трепетом ждала ответа и когда, получив, прочитала его,
— то разревелась до истерики от радости и разочарования. Ответ был сух и
краток в нем Тарас извещал, что через месяц будет по делам на Волге и не
преминет зайти к отцу, если старик против этого действительно ничего не
имеет. Письмо было холодно она со слезами несколько раз перечитывала его, и
мяла и комкала, но оно не стало теплее от этого, а только взмокло. С
листочка жесткой почтовой бумаги, исписанного крупным, твердым почерком, на
нее как бы смотрело сморщенное, недоверчиво нахмуренное лицо, худое и
угловатое, как лицо отца. На отца письмо сына произвело иное впечатление.
Узнав, что Тарас написал, старик весь встрепенулся и оживленно, с какой-то
.особенной улыбочкой торопливо обратился к дочери:
— Ну — ка, дай — ко сюда! Покажи — ко! Хе! Почитаем, как умники
пишут... Где очки-то? "Дорогая сестра!" Н — да...
Старик замолчал, прочитал про себя послание сына, положил его на стол
и, высоко подняв брови, с удивленным лицом, молча прошелся по комнате. Потом
снова прочитал письмо, задумчиво постукал пальцами по столу и изрек:
— Ничего, — писание основательное... без лишних слов... Что ж? Может,
и в самом деле окреп человек на холоде-то... Холода там сердитые... Пускай
приедет... Поглядим... Любопытно,.. Н — да... В псалме Давидове сказано:
"Внегда возвратитися врагу моему вспять..." забыл, как дальше-то... "Врагу
оскудеша оружия в конец... и погибе память его с шумом..." Ну, мы с ним без
шума потолкуем...
Старик старался говорить спокойно, с пренебрежительной усмешкой, но
усмешка не выходила на лице у него, морщины возбужденно вздрагивали, и
глазки сверкали как-то особенно.
— Ты ему еще напиши, Любавка... валяй, мол, смело приезжай! Любовь
написала Тарасу еще, но уже более краткое и спокойное письмо, и теперь со
дня на день ждала ответа, пытаясь представить себе, каким должен быть он,
этот таинственный брат? Раньше она думала о нем с тем благоговейным
уважением, с каким верующие думают о подвижниках, людях праведной жизни, --
теперь ей стало боязно его, ибо он ценою тяжелых страданий, ценою молодости
своей, загубленной в ссылке, приобрел право суда над жизнью и людьми... Вот
приедет он и спросит ее: "Что же, ты свободно, по любви выходишь замуж? Одна
за другой в голове девушки рождались унылые думы, смущали и мучили ее.
Охваченная нервным настроением, близкая к отчаянию и едва сдерживая слезы,
она все-таки, хотя и полусознательно, но точно исполнила все указания отца:
убрала стол старинным серебром, одела шелковое платье цвета стали и, сидя
перед зеркалом, стала вдевать в уши огромные изумруды — фамильную
драгоценность князей Грузинских, оставшуюся у Маякина в закладе вместе со
множеством других редких вещей.
Глядя в зеркало на свое взволнованное лицо, на котором крупные и сочные
губы казались еще краснее от бледности щек, осматривая свой пышный бюст,
плотно обтянутый шелком, она почувствовала себя красивой и достойной
внимания любого мужчины, кто бы он ни был. Зеленые камни, сверкавшие в ее
ушах, оскорбляли ее, как лишнее, и к тому же ей показалось, что их игра
ложится ей на щеки тонкой желтоватой тенью. Она вынула из ушей изумруды,
заменив их маленькими рубинами, думая о Смолине — что это за человек?
Потом ей не понравились темные круги под глазами, и она стала тщательно
осыпать их пудрой, не переставая думать о несчастии быть женщиной и упрекая
себя за безволие. Когда пятна около глаз скрылись под слоем белил и пудры,
Любови показалось, что от этого глаза ее лишились блеска, и она стерла
пудру... Последний взгляд в зеркало убедил ее, что она внушительно красива,
— красива добротной и прочной красотой смолистой сосны. Это приятное
сознание несколько успокоило ее тревогу и нервозность она вышла в столовую
солидной походкой богатой невесты, знающей себе цену.
Отец и Смолин уже пришли. Любовь на секунду остановилась в дверях,
красиво прищурив глаза и гордо сжав губы. Смолин встал со стула, шагнул
навстречу ей и почтительно поклонился. Ей понравился поклон, понравился и
сюртук, красиво сидевший на гибком теле Смолина... Он мало изменился --
такой же рыжий, гладко остриженный, весь в веснушках только усы выросли у
него длинные и пышные да глаза стали как будто больше.
— Каков стал, э? — крикнул Маякин дочери, указывая на жениха А Смолин
жал ей руку и, улыбаясь, говорил звучным баритоном:
— С — мею надеяться — вы не забыли старого товарища?
— Вы после поговорите, — сказал старик, ощупывая дочь глазами. — Ты,
Любава, пока распорядись тут, а мы с ним докончим один разговорец. Ну-ка,
Африкан Митрич, изъясняй...
— Вы извините меня, Любовь Яковлевна? — ласково спросил Смолин.
— Пожалуйста, не стесняйтесь, — сказала Любовь. "Вежлив!" — отметила
она и, расхаживая по комнате от стола к буфету, стала внимательно
вслушиваться в речь Смолина. Говорил он мягко, уверенно.
— Так вот, — я около четырех лет тщательно изучал положение русской
кожи на заграничных рынках. Лет тридцать тому назад наша кожа считалась там
образцовой, а теперь спрос на нее всё падает, разумеется, вместе с ценой. И
это вполне естественно — ведь при отсутствии капитала и знаний все эти
мелкие производители-кожевники не имеют возможности поднять производство на
должную высоту и в то же время — удешевить его... Товар их возмутительно
плох и дорог... Они повинны пред Россией в том, что испортили ее репутацию
производителя лучшей кожи. Вообще- мелкий производитель, лишенный
технических знании и капитала,
— стало быть, поставленный в невозможность улучшать свое производство
сообразно развитию техники, — такой производитель — несчастие страны,
паразит ее торговли...
Любовь почувствовала в простоте речи Смолина снисходительное отношение
к ее отцу, это ее задело.
— Мм... — промычал старик, одним глазом глядя на гостя, а другим
наблюдая за дочерью. — Так, значит, твое теперь намерение — взбодрить
такую агромадную фабрику, чтобы всем другим — гроб и крышка?
— О, нет! — воскликнул Смолин, плавным жестом отмахиваясь от слов
старика. — Моя цель — поднять значение и цену русской кожи за границей, и
вот, вооруженный знанием производства, я строю образцовую фабрику и выпускаю
на рынки образцовый товар... Торговая честь страны...
— Много ли, говоришь, капитала-то требуется? — == задумчиво спросил
Маякин.
— Около трехсот тысяч...
"Столько отец не даст за мной", — подумала Любовь.
— Моя фабрика будет выпускать и кожу в деле, в виде чемоданов, обуви,
сбруи, ремней...
— А о каком ты проценте мечтаешь? — спросил старик.
— Я — не мечтаю, я — высчитываю со всей точностью, возможной в наших
русских условиях, — внушительно сказал Смолин. — Производитель должен быть
строго трезв, как механик, создающий машину... Нужно принимать в расчет
трение каждого самомалейшего винтика, если ты хочешь делать серьезное дело
серьезно. Я могу дать вам для прочтения составленную мною записочку,
основанную мной на личном изучении скотоводства и потребления мяса в
России...
— Ишь ты! — усмехнулся Маякин. — Принеси записочку, — любопытно!
Видать
— ты в Европах не даром время проводил... А теперь — поедим Чего-нибудь, по
русскому обычаю...
— Как поживаете, Любовь Яковлевна? — спросил Смолин, вооружаясь ножом
и вилкой.
— Она у меня скучно живет... — ответил за дочь Маякин.
— Домоправительница, всё хозяйство на ней лежит, ну и некогда ей
веселиться-то...
— И негде, нужно добавить, — сказала Люба. — Купеческих балов и
вечеринок я не люблю...
— А театр? — спросил Смолин.
— Тоже редко бываю... не с кем...
— Театр! — воскликнул старик. — Скажите на милость — зачем это там
взяли такую моду, чтобы купца диким дураком представлять? Очень это смешно,
но — непонятно, потому — неправда! Какой я дурак, ежели в думе я --
хозяин, в торговле — хозяин, да и театришко — то мой?.. Смотришь на театре
купца и видишь — несообразно с жизнью! Конечно, ежели историческое
представляют — примерно "Жизнь за царя" с пением и пляской, али "Гамлета"
там, "Чародейку", "Василису" — тут правды не требуется, потому — дело
прошлое и нас не касается... Верно или неверно — было бы здорово... Но
ежели современность представляешь, — так уж ты не ври! И показывай человека
как следует...
Смолин слушал речь старика с вежливой улыбкой на губах и бросал Любови
такие взгляды, точно приглашал ее возразить отцу Немного смущенная, она
сказала:
— А все-таки, папаша, в большинстве купеческое сословие необразованно
и дико...
— Н — да, — утвердительно кивнув головой, молвил Смолин. — К
сожалению,
— это печальная истина... А в обществах вы ни в каких не участвуете? "Ведь у
вас тут много разных обществ...
— Да, — вздохнув, сказала Любовь. — Но я как-то в стороне от всего
живу...
— Хозяйстве! — вставил отец. — Вон сколько разной дребедени у нас...
требуется содержать всё на счету, в чистоте и порядке... Он самодовольно
кивнул головой на стол, уставленный серебром, и на горку, полки которой
ломились под тяжестью вещей и напоминали о выставке в окне магазина. Смолин
осмотрел всё это, и на губах его мелькнула ироническая улыбка. Потом он
взглянул в лицо Любови она в его взгляде уловила что-то дружеское,
сочувственное ей. Легкий румянец покрыл ее щеки, и она внутренно с робкой
радостью сказала про себя:
"Слава богу!.." Огонь тяжелой бронзовой лампы как будто ярче засверкал
в гранях хрустальных ваз, в комнате стало светлей.
— А мне нравится наш старый, славный город! — говорил Смолин, с
ласковой улыбкой глядя на девушку, — такой он красивый, бойкий... есть в
нем что-то бодрое, располагающее к труду... сама его картинность возбуждает
как-то... В нем хочется жить широкой жизнью... хочется работать много и
серьезно... И притом
— интеллигентный город... Смотрите — какая дельная газета издается
здесь... Кстати — мы хотим ее купить...
— Кто это — вы? — спросил Маякин.
— Да вот я... Урванцов, Щукин.
— Это — похвально! — ударив рукой по столу, сказал старик. — Пора
им глотку заткнуть — давно пора! Особенно Ежов там есть... пила такая
зубастая... Вот его вы и приструньте! Да хорошенько!..
Смолин снова бросил Любови ул
...Закладка в соц.сетях
