Жанр: Классика
Фома Гордеев
...итвы "Во еже устроити корабль",
— читать еще молитву на основание дома... Ты чего выпьешь однако?
— Я человек не винный, налей мне водочки тминной!.. — ответил Яков
Тарасович. Фома, усевшись на конце стола, среди каких-то робких и скромных
людей, то и дело чувствовал на себе острые взгляды старика.
"Боится, что наскандалю..." — думал Фома.
— Братцы! — хрипел безобразно толстый пароходчик Ящуров. — Я без
селедки не могу! Я обязательно от селедки начинаю... у меня такая природа!..
— Музыка! Вали "Персидский марш"...
— Стой! Лучше- "Коль славен"...
— Дуй "Коль славен"...
Вздохи машины и шум пароходных колес, слившись со звуками музыки,
образовали в воздухе нечто похожее на дикую песню зимней вьюги. Свист
флейты, резкое, пение кларнетов, угрюмое рычание басов, дробь маленького
барабана и гул ударов в большой — всё это падало на монотонный и глухой
звук колес, разбивающих воду, мятежно носилось в воздухе, поглощало шум
людских голосов и неслось за пароходом, как ураган, заставляя людей кричать
во весь голос. Иногда в машине раздавалось злое шипение пара, и в этом
звуке, неожиданно врывавшемся в хаос гула, воя и криков, было что-то
раздраженное и презрительное...
— А что ты вексель отказался мне учесть — этого я по гроб не забуду!
— кричал кто-то неистовым голосом.
— Бу — удет! разве здесь счетам место? — раздавался бас Боброва.
— Братцы! Надо речи говорить!
— Музыка — цыц!
— Ты приди ко мне в банк, я тебе и объясню, почему не учел...
— Речь! Тише...
— Му — узыка, переста — ать!
— "Во лузях"!..
— "Мадам Ангу"!..
— Не надо! Яков Тарасыч — просим!
— Это называется — страсбургский пирог...
— Просим! Просим!
— Пирог? Н — не похоже... ну, все-таки я поем!..
— Тарасыч! Действуй...
— Братцы мои! Весело! Ей-богу...
— А в "Прекрасной Елене" она, голубчик, выходила совсем почти
голенькая... — вдруг прорвался сквозь шум тонкий и умиленный голос
Робустова.
— Погоди! Иаков Исава — надул? Ага!
— Тарасыч! Не ломайся!
— Тише! Господа! Яков Тарасович скажет слово! И как раз в то время,
когда шум замолк, раздался чей-то громкий, негодующий шёпот:
— Ка — ак он — на меня, шельма, ущипнет... А Бобров спросил громким
басом:
— 3-за к...какое место? Грянул хохот, но скоро умолк, ибо Яков
Тарасович Маякин, вставши на ноги, откашливался и, поглаживая лысину,
осматривал купечество ожидающим внимания, серьезным взглядом.
— Ну, братцы, разевай уши! — с удовольствием крикнул Кононов.
— Господа купечество! — заговорил Маякин, усмехаясь. — Есть в речах
образованных и ученых людей одно иностранное слово, "культура" называемое.
Так вот насчет этого слова я и побеседую по простоте души...
— Смирно!..
— Милостивые государи! — повысив голос, говорил Маякин. — В газетах
про нас, купечество, то и дело пишут, что мы-де с этой культурой не знакомы,
мы-де ее не желаем и не понимаем. И называют нас дикими людьми... Что же это
такое — культура? Обидно мне, старику, слушать этакие речи, и занялся я
однажды рассмотрением слова- что оно в себе заключает? Маякин замолчал,
обвел глазами публику и, торжествующе усмехнувшись, раздельно продолжал:
— Оказалось, по розыску моему, что слово это значит обожание, любовь,
высокую любовь к делу и порядку жизни. "Так! — подумал я, — так! Значит
— культурный человек тот будет, который любит дело и порядок... который
вообще — жизнь любит устраивать, жить любит, цену себе и жизни знает...
Хорошо!" — Яков Тарасович вздрогнул морщины разошлись по лицу его лучами
от улыбающихся глаз к губам, и вся его лысая голова стала похожа на какую-то
темную звезду. Купечество молча и внимательно смотрело ему в рот, и все лица
были напряжены вниманием. Люди так и замерли в тех позах, в которых их
застала речь Маякина.
— Но коли так, — а именно так надо толковать это слово, — коли так,
то люди, называющие нас некультурными и дикими, изрыгают на нас хулу! Ибо
они только слово это любят, но не смысл его, а мы любим самый корень слова,
любим сущую его начинку, мы — дело любим! Мы-то и имеем в себе настоящий
культ к жизни, то есть обожание жизни, а не они! Они суждение возлюбили, --
мы же действие... И вот, господа купечество, пример нашей культуры, — любви
к делу, — Волга! Вот она, родная наша матушка! Она может каждой каплей воды
своей утвердить нашу честь и опровергнуть хулу на нас... Сто лет только
прошло, государи мои, с той поры, как император Петр Великий на реку эту
расшивы пустил, а теперь по реке тысячи паровых судов ходят... Кто их
строил? Русский мужик, совершенно неученый человек! Все эти огромные
пароходищи, баржи — чьи они? Наши! Кем удуманы? Нами! Тут всё — наше, тут
всё-плод нашего ума, нашей русской сметки и великой любви к делу! Никто ни в
чем не помогал нам! Мы сами разбои на Волге выводили, сами на свои рубли
дружины нанимали — вывели разбои и завели на Волге, на всех тысячах верст
длины ее, тысячи пароходов и разных судов. Какой лучший город на Волге? В
котором купца больше... Чьи лучшие дома в городе? Купеческие! Кто больше
всех о бедном печется? Купец! По грошику-копеечке собирает, сотни тысяч
жертвует. Кто храмы воздвиг? Мы! Кто государству больше всех денег дает?
Купцы!.. Господа! Только нам дело дорого ради самого дела, ради любви нашей
к устройству жизни, только мы и любим порядок и жизнь! А кто про нас говорит
— тот говорит... — он смачно выговорил похабное слово, — и больше ничего!
Пускай! Дует ветер — шумит ветла, перестал — молчит ветла... И не выйдет
из ветлы ни оглобли, ни метлы — бесполезное дерево! От бесполезности и
шум... Что они, судьи наши, сделали, чем жизнь украсили? Нам это
неизвестно... А наше дело налицо! Господа купечество! Видя в вас первых
людей жизни, самых трудящихся и любящих труды свои, видя в вас людей,
которые всё сделали и всё могут сделать, — вот я всем сердцем моим, с
уважением и любовью к вам поднимаю этот свой полный бокал- за славное,
крепкое духом, рабочее русское купечество... Многая вам лета! Здравствуйте
во славу матери России! Ура — а!
Резкий, дребезжащий крик Маякина вызвал оглушительный, восторженный рев
купечества. Все эти крупные мясистые тела, возбужденные вином и речью
старика, задвигались и выпустили из грудей такой дружный, массивный крик,
что, казалось, всё вокруг дрогнуло и затряслось.
— Яков! Труба ты божия! — кричал Зубов, протягивая свой бокал
Маякину. Опрокидывая стулья, толкая стол, причем посуда и бутылки звенели и
падали, купцы лезли на Маякина с бокалами в руках, возбужденные, радостные,
иные со слезами на глазах.
— А? Что это сказано? — , спрашивал Кононов, схватив за плечо
Робустова и потрясая его. — Ты — пойми! Великая сказана речь!
— Яков! Дай — облобызаю!
— Качать Маякина!
— Музыка, играй...
— Туш! Марш... Персидский!..
— Не надо музыку! К чёрту!
— Тут вот она, музыка! Эх, Маякин!
— Мал бех во братии моей... но ума имамы...
— Врешь, Трофим!
— Яков! Умрешь ты скоро- жаль! Так жаль... нельзя сказать!
— Ну, какие же это будут похороны!
— Господа! Оснуем капитал имени Маякина! Кладу тыщу!
— Молчать! Погодите!
— Господа! — весь вздрагивая, снова начал говорить Яков Тарасович. --
И еще потому мы есть первые люди жизни и настоящие хозяева в своем
отечестве, что мы — мужики!
— Веррно!
— Так! Ммать честная! Ну, старик!
— Дай сказать...
— Мы — коренные русские люди, и всё, что от нас, — коренное русское!
Значит, оно-то и есть самое настоящее — самое полезное и обязательное...
— Как дважды два!
— Просто!
— Мудр, яко змий!
— И кроток, яко...
— Ястреб! Ха-ха!
Купцы окружили своего оратора тесным кольцом, маслеными глазами
смотрели на него и уже не могли от возбуждения спокойно слушать его речи.
Вокруг него стоял гул голосов и, сливаясь с шумом машины, с ударами колес по
воде, образовал вихрь звуков, заглушая голос старика. И кто-то в восторге
визжал:
— Кам — маринского! Русскую!..
— Это мы всё сделали! — кричал Яков Тарасович, указывая на реку. --
Наше всё! Мы жизнь строили!
Вдруг раздался громкий возглас, покрывший все звуки:
— А! Это вы? Ах вы...
И вслед за тем в воздухе отчетливо раздалось площадное ругательство.
Все сразу услыхали его и на секунду замолчали, отыскивая глазами того, кто
обругал их. В эту секунду были слышны только тяжелые вздохи машины да скрип
рулевых цепей...
— Это кто лается? — спросил Кононов, нахмурив брови...
— Эх! Не можем не безобразить! — сокрушенно вздыхая, произнес
Резников. Лица купцов отражали тревогу, любопытство, удивление, укоризну, и
все люди как-то бестолково замялись. Только один Яков Тарасович был спокоен
и даже как будто доволен происшедшим. Поднявшись на носки, он смотрел,
вытянув шею, куда-то на конец стола, и глазки его странно блестели, точно
там он видел что-то приятное для себя.
— Гордеев!.. — тихо сказал Иона Юшков. И все головы поворотились,
куда смотрел Яков Маякин.
Там, упираясь руками в стол, стоял Фома. Оскалив зубы, он молча
оглядывал купечество горящими, широко раскрытыми глазами. Нижняя челюсть у
него тряслась, плечи вздрагивали, и пальцы рук, крепко вцепившись в край
стола, судорожно царапали скатерть. При, виде его по-волчьи злого лица и
этой гневной позы купечество вновь замолчало на секунду.
— Что вытаращили зенки? — спросил Фома и вновь сопроводил вопрос свой
крепким ругательством.
— Упился! — качнув головой, сказал Бобров.
— И зачем его пригласили? — тихо шептал Резников.
— Фома Игнатьевич! — степенно заговорил Кононов. — Безобразить не
надо... Ежели... тово... голова кружится- поди, брат, тихо, мирно в каюту и
— ляг! Ляг, милый, и...
— Цыц, ты! — зарычал Фома, поводя на него глазами. — Не смей со мной
говорить! Я не пьян — я всех трезвее здесь! Понял?
— Да ты погоди-ка, душа, — тебя кто звал сюда? — покраснев от обиды,
спросил Кононов.
— Это я его привел! — раздался голос Маякина.
— А! Ну, тогда — конечно!.. Извините, Фома Игнатьевич... Но как ты
его, Яков, привел... тебе его и укротить надо... А то — нехорошо... Фома
молчал и улыбался. И купцы молчали, глядя на него. . — Эх, Фомка! --
заговорил Маякин.
— Опять ты позоришь старость мою...
— Папаша крестный! — оскаливая зубы, сказал Фома. — Я еще ничего не
сделал, значит, рано мне рацеи читать... Я не пьян, — я не пил, а всё
слушал... Господа купцы! Позвольте мне речь держать? Вот уважаемый вами мой
крестный говорил... а теперь крестника послушайте...
— Какие речи? — сказал Резников. — Зачем разговоры? Сошлись
повеселиться...
— Нет уж, ты оставь, Фома Игнатьевич...
— Лучше выпей чего-нибудь...
— Выпьем — ко! Ах, Фома... славного ты отца сын! Фома оттолкнулся от
стола, выпрямился и, всё улыбаясь, слушал ласковые, увещевающие речи. Среди
этих солидных людей он был самый молодой и красивый. Стройная фигура его,
обтянутая сюртуком, выгодно выделялась из кучи жирных тел с толстыми
животами. Смуглое лицо с большими глазами было правильнее и свежее
обрюзглых, красных рож. Он выпятил грудь вперед, стиснул зубы и, распахнув
полы сюртука, сунул руки в карманы.
— Лестью да лаской вы мне теперь рта не замажете! — сказал он твердо
и с угрозой.
— Будете слушать или нет, а я говорить буду... Выгнать здесь меня
некуда... Он качнул головой и, приподняв плечи, объявил спокойно:
— Но ежели кто пальцем тронет — убью! Клянусь господом богом- сколько
смогу — убью!
Толпа людей, стоявших против него, колыхнулась, как кусты под ветром.
Раздался тревожный шёпот. Лицо Фомы потемнело, глаза стали круглыми...
— Ну, говорилось тут, что вы это жизнь делали... что вы сделали самое
настоящее и верное...
Фома глубоко вздохнул и с невыразимой ненавистью осмотрел лица
слушателей, вдруг как-то странно надувшиеся, точно они вспухли... Купечество
молчало, всё плотнее прижимаясь друг к другу. В задних рядах кто-то
бормотал:
— Насчет чего он? А? П — по писанию, али от ума?
— О, с — сволочи! — воскликнул Гордеев, качая головой. — Что вы
сделали? Не жизнь вы сделали — тюрьму... Не порядок вы устроили — цепи на
человека выковали... Душно, тесно, повернуться негде живой душе... Погибает
человек!.. Душегубы вы... Понимаете ли, что только терпением человеческим вы
живы?
— Это что же такое? — воскликнул Резников, негодовании и гневе
всплескивая руками. — Я таких речей слышать не могу...
— Гордеев! — закричал Бобров. — Смотри — ты говоришь неладно...
— За такие речи ой-ой-ой! — внушительно сказал Зубов.
— Цыц! — взревел Фома, и глаза у него налились кровью. --
Захрюкали...
— Господа! — зазвучал, как скрип подпилка по железу,
спокойно-зловещий голос Маякина . — Покорнейше прошу — не препятствуйте!
Пусть полает, — пусть его потешится!.. От его слов вы не изломитесь...
— Ну, нет, покорно благодарю! — крикнул Юшков. А рядом с Фомой стоял
Смолин и шептал ему в ухо:
— Перестань, голубчик! Что ты, с ума сошел?
— Пошел прочь! — твердо сказал Фома, блеснув на него гневными
глазами.
— Иди вон к Маякину, лижи его, авось кусок перепадет!
Смолин свистнул сквозь зубы и отошел в сторону. И купечество один за
другим стало расходиться по пароходу. Это еще более раздражило Фому: он
хотел бы приковать их к месту своими словами и — не находил в себе таких
сильных слов.
— Вы сделали жизнь? — крикнул он. — Кто вы? Мошенники, грабители...
Несколько человек обернулось к Фоме, точно он их позвал.
— Кононов! Скоро тебя за девочку судить будут? В каторгу осудят,
— прощай, Илья! Напрасно пароходы строишь... В Сибирь на казенном повезут...
Кононов опустился на стул лицо его налилось кровью, и он молча погрозил
кулаком. хрипло сказал:
— Ладно... хорошо... я этого не — е забуду... Фома увидел его
искаженное лицо с трясущимися губами и понял, каким оружием и сильнее всего
он ударит этих людей.
— Строители жизни! Гущин — подаешь ли милостыню племяшам — то?
Подавай хоть по копейке в день — немало украл ты у них... Бобров! Зачем на
любовницу наврал, что обокрала она тебя, и в тюрьму ее засадил? Коли надоела
— сыну бы отдал... всё равно, он теперь с другой твоей шашни завел... А ты
не знал? Эх, свинья толстая... А ты. Луп, — открой опять веселый дом да и
лупи там гостей, как липки... Потом тебя черти облупят, ха-ха!.. С такой
благочестивой рожей хорошо мошенником быть!.. Кого ты убил тогда, Луп? Фома
говорил, прерывая речь свою хохотом, и видел, что слова его хорошо действуют
на этих людей. Прежде, когда он держал речь ко всем им, они отвертывались от
него, отходили в сторону, собирались в группы и издали смотрели на своего
обличителя презрительными и злыми глазами. Он видел улыбки на их лицах, он
чувствовал в каждом их движении что-то пренебрежительное и понимал, что
слова его хотя и злят их, но не задевают так глубоко, как бы ему хотелось.
Всё это охлаждало его гнев, и уже в нем зарождалось горькое сознание неудачи
своего нападения на них... Но как только он заговорил о каждом отдельно, --
отношение слушателей к нему быстро и резко изменилось. Когда Кононов грузно
сел на стул, точно не выдержав тяжести суровых слов Фомы, — Фома заметил,
что на лицах некоторых из купцов мелькнули едкие и злые улыбки. Он услышал
чей-то одобрительный и удивленный шёпот:
— Вот — здо — орово!
Этот шёпот придал силы Фоме, и он с уверенностью начал швырять насмешки
и ругательства в тех, кто попадался ему на глаза. Он радостно рычал, видя,
как действуют его слова. Его слушали молча, внимательно несколько человек
подвинулись поближе к нему.
Раздавались протестующие восклицания, но негромкие, краткие, и каждый
раз, когда Фома выкрикивал чье-либо имя, — все молчали и слушали и
злорадно, искоса поглядывали в сторону обличаемого товарища.
Бобров смущенно смеялся, но его маленькие глазки сверлили Фому, как
буравчики. А Луп Резников, взмахивая руками, неуклюже подпрыгивал и,
задыхаясь, говорил:
— Будьте свидетелями... Я этого не прощу! Я — к мировому... Что
такое?
— и вдруг тонким голосом завизжал, протянув к Фоме руки: — Связать его!. Фома
хохотал.
— Правду не свяжешь, врешь!
— Хо — орошо! — тянул Кононов глухим, надорванным голосом.
— Вот, господа купечество! — звенел Маякин. — Прошу полюбоваться!
Вот он каков! Купцы один за другим подвигались к Фоме, и на лицах их он
видел гнев, любопытство, злорадное чувство удовольствия, боязнь... Кто-то из
тех скромных людей, среди которых он сидел, шептал Фоме:
— Так их!.. Валяйте их! Это зачтется...
— Робустов! — кричал Фома. — Что смеешься? Чему рад? Быть и тебе на
каторге...
— Ссадить его на берег! — вдруг заорал Робустов, вскакивая на ноги. А
Кононов кричал капитану:
— Назад! В город! К губернатору... И кто-то внушительно, дрожащим от
волнения голосом говорил:
— Это подстроено... Это нарочно... Научили его... напоили для
храбрости...
— Нет, это бунт!
— Вяжи его! Просто — вяжи его! Фома схватил бутылку из-под
шампанского и взмахнул ею в воздухе.
— Суньтесь-ка! Нет, уж, видно, придется вам послушать меня... Он снова
с веселой яростью, обезумевший от радости при виде того, как корчились и
метались эти люди под ударами его речей, начал выкрикивать имена и площадные
ругательства, и снова негодующий шум стал тише. Люди, которых не знал Фома,
смотрели на него с жадным любопытством, одобрительно, некоторые даже с
радостным удивлением. Один из них, маленький седой старичок с розовыми
щеками и мышиными глазками, вдруг обратился к обиженным Фомой купцам и
сладким голосом пропел:
— Это — от совести слова! Это — ничего! Надо претерпеть...
Пророческое обличение... Ведь грешны! Ведь правду надо говорить, о — очень
мы... На него зашипели, а Зубов даже толкнул его в плечо. Он поклонился иисчез
в толпе...
— Зубов! — кричал Фома. — Сколько ты людей по миру пустил? Снится ли
тебе Иван Петров Мякинников, что удавился из-за тебя? Правда ли, что каждую
обедню ты из церковной кружки десять целковых крадешь?
Зубов не ожидал нападения и замер на месте с поднятой кверху рукой. Но
потом он завизжал тонким голосом, странно подскочив на месте:
— А! Ты и меня? И- и меня?
И вдруг, надувши щеки, он с яростью начал грозить кулаком Фоме,
визгливым голосом возглашая:
— Р — рече без — зумец в сердце своем — несть бог!.. К архиерею
поеду! Фармазон! Каторга тебе!
Суматоха на пароходе росла, и Фома при виде этих озлобленных,
растерявшихся, обиженных им людей чувствовал себя сказочным богатырем,
избивающим чудовищ. Они суетились, размахивали руками, говорили что-то друг
другу — одни красные от гнева, другие бледные, все одинаково бессильные
остановить поток его издевательств над ними.
— Матросов! — кричал Резников, дергая Кононова за плечо. — Что ты,
Илья? Пригласил нас на посмеяние?
— Против одного щенка... — визжал Зубов. Около Якова Тарасовича
Маякина собралась толпа и слушала его тихую речь, со злобой и утвердительно
кивая головами.
— Действуй, Яков! — громко говорил Робустов. — Мы все свидетели --
валяй! И над общим гулом голосов раздавался громкий голос Фомы:
— Вы не жизнь строили- вы помойную яму сделали! Грязищу и духоту
развели вы делами своими. Есть у вас совесть? Помните вы бога? Пятак — ваш
бог! А совесть вы прогнали... Куда вы ее прогнали? Кровопийцы! Чужой силой
живете... чужими руками работаете! Сколько народу кровью плакало от великих
дел ваших? И в аду вам, сволочам, места нет по заслугам вашим... Не в огне,
а в грязи кипящей варить вас будут. Веками не избудете мучений... Фома
залился громким хохотом и, схватившись за бока, закачался на ногах, высоко
вскинув голову.
В этот момент несколько человек быстро перемигнулись, сразу бросились
на Фому и сдавили его своими телами. Началась возня...
— По — опал! — произнес кто-то задыхающимся голосом.
— А-а? Вы- так? — хрипло крикнул Фома. С полминуты целая куча черных
тел возилась на одном месте, тяжело топая ногами, и из нее раздавались
глухие возгласы:
— Вали его наземь!..
— Руку держите... руку! 0-ой...
— За — а бороду?
— Не бей! Не смей бить...
— Готов!..
— Здоровый!.. Фому волоком оттащили к борту и, положив его к стенке
капитанской каюты, отошли от него, оправляя костюмы, вытирая потные лица.
Он, утомленный борьбой, обессиленный позором поражения, лежал молча,
оборванный, выпачканный в чем-то, крепко связанный по рукам и ногам
полотенцами. Теперь настала очередь издеваться над ним. Начал Зубов. Он
подошел к нему, потолкал его ногою в бок и сладким голосом, весь вздрагивая
от наслаждения мстить, спросил:
— Что, пророк громоподобный, ась? Ну-ка, восчувствуй сладость плена
вавилонского, xe-xe-xe!
— Погоди... — хрипящим голосом сказал Фома, не глядя на него. --
Погоди... отдохну... Языка вы мне не связали... — Но Фома уже понимал, что
больше он ничего не может ни сделать, ни сказать. И не потому не может, что
связали его, а потому, что сгорело в нем что-то и — темно, пусто стало в
душе... К Зубову подошел Резников. Потом один за другим стали приближаться
другие... Бобров, Кононов и еще несколько .человек с Яковом Маякиным впереди
ушли в рубку, негромко разговаривая о чем-то.
Пароход на всех парах шел к городу. От сотрясения его корпуса на столах
дрожали и звенели бутылки, и, этот дребезжащий жалобный звук был слышен Фоме
яснее всего. Над ним стояла толпа людей и говорила ему злые и обидные вещи.
Но лица этих людей Фома видел, как сквозь туман, и слова их не задевали его
сердца. В нем, из глубины его души, росло какое-то большое горькое чувство
он следил за его ростом и хотя еще не понимал его, но уже ощущал что-то
тоскливое, что-то — унизительное...
— Ты подумай, — шарлатан ты! — что ты наделал с собой? — говорил
Резников. — Какая теперь жизнь тебе возможна? Ведь теперь никто из нас
плюнуть на тебя не захочет! "Что я сделал?" — старался понять Фома.
Купечество стояло вокруг него сплошной темной массой...
— Н — ну, — сказал Ящуров, — теперь. Фомка, твое дело кончено...
— М — мы тебя... — тихо промычал Зубов.
— Развяжите! — сказал Фома.
— Ну, нет! Покорнейше благодарим!
— Позовите крестного... Но Яков Маякин сам пришел в это время.
Подошел, остановился над Фомой, пристально, суровыми глазами оглядел его
вытянутую фигуру и — тяжело вздохнул.
— Ну, Фома...
— Велите развязать меня! — убитым голосом попросил Фома.
— Опять буянить будешь? Нет уж, полежи так... — ответил ему крестный.
— Я больше слова не скажу... клянусь богом! Развяжите- стыдно мне!
Ведь я не пьяный...
— Божишься, что не будешь буянить? — спросил Маякин.
— О, господи! Не буду... — простонал Фома. Ему развязали ноги, но
руки оставили связанными.
Когда он поднялся, то посмотрел на всех и с жалкой улыбкой сказал
тихонько:
— Ваша взяла...
— Всегда возьмет! — ответил ему крестный, сурово усмехаясь. Фома,
согнувшись, с руками, связанными за спиной, молча пошел к столу, не поднимая
глаз ни на кого. Он стал ниже ростом и похудел. Растрепанные волосы падали
ему на лоб и виски разорванная и смятая грудь рубахи высунулась из-под
жилета, и воротник закрывал ему губы. Он вертел головой, чтоб сдвинуть
воротник под подбородок, и — не мог сделать этого. Тогда седенький старичок
подошел к нему, поправил что нужно, с улыбкой взглянул ему в глаза и сказал:
— Надо претерпеть...
Теперь, при Маякине, люди, издевавшиеся над Фомой, — молчали,
вопросительно и с любопытством поглядывая на старика и ожидая от него
чего-то. Он был спокоен, но глаза у него поблескивали как-то несообразно
событию, — светло...
— Дайте водки мне!.. — попросил Фома, усевшись за стол и опершись о
край его грудью. Его согнутая фигура была жалка и беспомощна. Вокруг него
говорили вполголоса, ходили с какой-то осторожностью. И все поглядывали то
на него, то на Маякина, усевшегося против него. Старик не сразу дал водки
крестнику. Сначала он пристально осмотрел его, потом, не торопясь, налил
рюмку и наконец молча поднес ее к губам Фомы. Фома высосал водку и попросил:
— Еще!
— Будет!.. — ответил Маякин. И вслед за тем наступила тяжелая для
всех минута полного молчания. К столу подходили бесшумно, на цыпочках и,
подойдя, вытягивали шеи, чтоб увидать Фому.
— Ну, Фомка, понимаешь ты теперь, что наделал? — спросил Маякин.
Говорил он тихо, но все слышали его вопрос.
Фома качнул головой и промолчал.
— Прощенья тебе — нет! — продолжал Маякин твердо и повышая голос. --
Хотя все мы — христиане, но прощенья тебе не будет от нас... Так и знай...
Фома поднял голову и задумчиво сказал:
— А про вас, папаша, я забыл... Ничего вы не услышали от меня...
— Вот-с! — с горечью вскричал Маякин, указывая рукой на крестника. --
Видите? Раздался глухой протестующий ропот.
— Ну, да всё равно! — со вздохом продолжал Фома. — Всё равно!
Ничего... никакого толку не вышло!..
И он снова согнулся над столом.
— Чего ты хотел? — спросил крестный сурово.
— Чего? — Фома поднял голову, посмотрел на купцов и усмехнулся. --
Хотел уж...
— Пьяница! Мерзец!
— Я — не пьян! — угрюмо возразил Фома. — Я всего выпил две рюмки...
Я совсем трезвый был...
— Стало быть, —
Закладка в соц.сетях
