Жанр: Классика
Фома Гордеев
...ение мужиков к его подарку: он
видел, что черные глаза румяной женщины смотрят на него так странно и
приятно. Они благодарили его, лаская, звали к себе, и, кроме их, он ничего
не видал. Эта женщина была одета по-городскому — в башмаки, в ситцевую
кофту, и ее черные волосы были повязаны каким-то особенным платочком.
Высокая и гибкая, она, сидя на куче дров, чинила мешки, проворно двигая
руками, голыми до локтей, и всё улыбалась Фоме.
— Фома Игнатьич! — слышал он укоризненный голос Ефима. — Больно уж
ты форснул широко... ну, хоть бы пудов полсотни! А то — на — ко! Так чтосмотри,
как бы нам с тобой не попало по горбам за это...
— Отстань! — кратко сказал Фома.
— Мне что? Я молчу... Но как ты еще молод, а мне сказано "следи!" --
то за недосмотр мне и попадет в рыло...
— Я скажу отцу... — сказал Фома.
— Мне — бог с тобой... ты тут хозяин...
— Отвяжись, Ефим!.. Ефим вздохнул и замолчал. А Фома смотрел на
женщину и думал: "Вот бы такую продавать привели... ко мне".
Сердце его учащенно билось. Будучи еще чистым физически, он уже знал,
из разговоров, тайны интимных отношений мужчины к женщине. Он знал их под
грубыми и зазорными словами, эти слова возбуждали в нем неприятное, но
жгучее любопытство его воображение упорно работало, но все-таки он не мог
представить себе всего этого в образах, понятных ему. В душе он не верил,
что отношения мужчины к женщине так просты и грубы, как о них рассказывают.
Когда же, смеясь над ним, его уверяли, что — они именно таковы и не могут
быть иными, он глуповато и смущенно улыбался, но все-таки думал, что не для
всех людей .сношения с женщиной обязательны в таком постыдной форме: и что,
наверное, есть что-нибудь более чистое, менее грубое и обидное для человека.
Теперь, любуясь на черноглазую работницу, Фома ясно ощущал именно грубое
влечение к ней, — это было стыдно, страшно. А Ефим, стоя рядом, увещевающе
говорил ему:
— Вот ты теперь смотришь на бабу, — так что не могу я молчать... Она
тебе неизвестна, но как она — подмигивает, то ты по молодости такого
натворишь тут, при твоем характере, что мы отсюда пешком по берегу пойдем...
да еще ладно, ежели у вас штаны целы останутся...
— Что тебе надо? — спросил Фома, красный от смущения.
— Мне — ничего не надо... А тебе — надо меня слушать... По бабьим
делам я вполне могу быть учителем... С бабой надо очень просто поступать --
бутылку водки ей, закусить чего-нибудь, потом пару пива поставь и опосля
всего — деньгами дай двугривенный. За эту цену она тебе всю свою любовь
окажет как нельзя лучше...
— Врешь ты все! — тихо сказал Фома.
— Я-то вру? Как же я могу врать, ежели я эту штуку, может, до ста раз
проделывал? Так что — ты вот поручи мне с ней дело вести... а? Я тебе с ней
знакомство скручу...
— Хорошо... — сказал Фома, чувствуя, что ему тяжело дышать и что-то
давит ему горло...
— Ну вот... вечером я ее и приведу... Вплоть до вечера Фома ходил
отуманенный, не замечая почтительных и заискивающих взглядов, которыми
смотрели на него мужики. Ему было жутко, он чувствовал себя виновным пред
кем-то, и всем, кто обращался к нему, отвечал приниженно ласково, точно
извиняясь. Вечером рабочие, собравшись на берегу у большого, яркого костра,
стали варить ужин. Отблеск костра упал на реку красными и желтыми пятнами,
они трепетали на спокойной воде и на стеклах окон рубки парохода, где сидел
Фома в углу на диване. Он завесил окна и не зажег огня слабый свет костра,
проникая сквозь занавески, лег на стол, стену и дрожал, становясь то ярче,
то ослабевая. Было тихо, только с берега доносились неясные звуки говора, да
река чуть слышно плескалась о борта парохода. Фоме казалось, что в темноте,
около него, кто-то притаился и подсматривает за ним... Вот — идут по
сходням торопливо, тяжелыми шагами, — доски сходень звучно и сердито
хлюпают о воду... Фома слышит смех и пониженный голос у двери рубки...
"Не надо!" — хотел крикнуть Фома. Он уже встал — но дверь в рубку
отворилась, фигура высокой женщины встала на пороге и, бесшумно притворив за
собою дверь, негромко проговорила:
— Батюшки, темно как! Есть тут живой-то кто-нибудь?
— Есть... — тихо ответил Фома.
— Ну так, — здравствуйте!.. И женщина осторожно подвинулась вперед.
— Вот я... зажгу огонь! — прерывающимся голосом пообещал Фома и,
опустившись на диван, снова прижался в угол.
— Да ничего и так... присмотришься, так и в темноте видно...
— Садитесь, — сказал Фома.
— Сядем... Она села на диван в двух шагах от него. Фома видел блеск ее
глаз, улыбку ее губ. Ему показалось, что она улыбается не так, как давеча
улыбалась, а иначе- жалобно, невесело. Эта улыбка ободрила его, ему стало
легче дышать при виде этих глаз, которые, встретившись с его глазами, вдруг
потупились. Но он не знал, о чем говорить с этой женщиной, и они оба
молчали, молчанием тяжелым и неловким... Заговорила она:
— Скучно, поди-ка, одному-то вам?
— Да — а, — ответил Фома...
— А нравятся ли наши-то места? — вполголоса спрашивала женщина.
— Хорошо! Лесу много... Снова замолчали...
— Река-то, пожалуй, красивее Волги, — с усилием выговорил Фома.
— Была я на Волге. В Симбирском...
— Симбирск... — как эхо повторил Фома, чувствуя, что он снова не в
состоянии сказать ни слова. Но она, должно быть, поняв, с кем имеет дело, --
вдруг бойким шёпотом спросила его:
— Что же ты, хозяин, не угощаешь меня?
— Вот! — встрепенулся Фома. — В самом деле... экий я! Нуте — ка,
пожалуйте! Он возился в сумраке, толкал стол, брал в руки то одну, то другую
бутылку и снова ставил их на место, смеясь виновато и смущенно. А она вплоть
подошла к нему и стояла рядом с ним, с улыбкой глядя в лицо ему и на его
дрожащие руки.
— Стыдишься? — вдруг прошептала она. Он ощутил ее дыхание на щеке
своей и так же тихо ответил:
— Да — а... Тогда она положила руки на плечи ему и тихонько толкнула
его себе на грудь, успокоительным шёпотом говоря:
— Ничего, не стыдись... ведь — нельзя без этого... красавчик ты
мой... молоденький... жалко-то как тебя!..
А ему плакать захотелось под ее шёпот, сердце его замирало в сладкой
истоме крепко прижавшись головой к ее груди, он стиснул ее руками, говоря
какие-то невнятные, себе самому неведомые слова...
— Уходи, — глухо сказал Фома, глядя в стену широко раскрытыми
глазами. Поцеловав его в щеку, она покорно встала и вышла из рубки, сказав
ему:
— Ну, прощай...
Фоме было нестерпимо стыдно при ней, но, лишь она скрылась за дверью,
он вскочил и сел на диван. Потом встал, шатаясь на ногах, и сразу весь
наполнился ощущением утраты чего-то очень ценного, но такого, присутствие
чего он как бы не замечал в себе до момента утраты... И тотчас же в нем
явилось новое, мужественное чувство гордости собою. Оно поглотило стыд, и на
месте стыда выросла жалость к женщине, одиноко ушедшей куда-то во тьму
холодной майской — ночи. Он быстро вышел из рубки на палубу — ночь была
звездная, но безлунная его охватила прохлада и тьма... На берегу еще
сверкала золотисто-красная куча углей. Фома прислушался — подавляющая
тишина разлита была в воздухе, лишь вода журчала, разбиваясь о цепи якорей,
и нигде не слышно было звука шагов. Ему захотелось позвать женщину, но он не
знал ее имени... Жадно вдыхая широкой грудью свежий воздух, он несколько
минут стоял на палубе, и вдруг из-за рубки, с носа парохода, до него донесся
чей-то вздох, похожий на рыдание. Он вздрогнул и осторожно пошел туда,
понимая, что там — она. Она сидела у борта на палубе и, прислонясь головой
к куче каната, плакала. Фома видел, как дрожали белые комья ее обнаженных
плеч, слышал тяжелые вздохи, ему стало тяжело.
Наклонись к ней, он робко спросил ее:
— Что ты?
Она качнула головой и не ответила ему.
— Али я тебя обидел?
— Уйди! — сказала она.
— Да, — как же? — смущенно и тревожно говорил Фома, касаясь рукой ее
головы, Ты не сердись... ведь сама же...
— Я не сержусь! — громким шёпотом ответила она. — За что сердиться
на тебя? Ты не охальник... чистая ты душа! Эх, соколик мой пролетный!
Сядь-ка ты рядом-то со мной...
И взяв Фому за руку, она усадила его, как ребенка, на колени к себе,
прижала крепко голову его к груди своей и, наклонясь, надолго прильнула
горячими губами к губам его.
— О чем ты плачешь? — спрашивал Фома, гладя одной рукой ее щеку, а
другой обнимая шею женщины.
— О себе плачу... Пошто ты отослал меня? — жалобно спросила она.
— Стыдно мне стало, — сказал Фома, опуская голову.
— Голубчик ты мой! Говори уж всю правду — не понравилась я тебе? --
спросила она, усмехаясь, но на грудь Фомы всё падали ее большие, теплые
слезы.
— Что ты это?! — даже с испугом. воскликнул парень и стал горячо и
торопливо, говорить, ей какие-то. слова о красоте ее, о том, .какая, она
ласковая, как ему жалко ее и как стыдно пред ней. А она слушала и всё
целовала его щеки, шею, голову и обнаженную грудь.
Он умолк, — тогда заговорила она печально, и тихо, точно по покойнике:
— А я другое подумала... Как сказал ты "уходи!" — встала я и пошла...
И горько, горько мне сделалось от того твоего слова... Бывало, думаю,
миловали меня, лелеяли без устали, без отдыху за усмешку одну, бывало, за
ласковую, всё, чего пожелаю, делали... Вспомнила я это и заплакала! Жалко
стало мне мою молодость... ведь уже тридцать лет мне... последние деньки для
женщины! Э — эх, Фома Игнатьевич! — воскликнула она, повышая голос и
учащая ритм своей певучей речи, звукам которой красиво вторило журчание
воды.
— Слушай меня — береги свою молодость! Нет ничего на свете лучше ее.
Ничего-то нет дороже ее! Молодостью, ровно золотом, всё, что захочешь, то и
сделаешь... Живи так, чтобы на старости было чем молодые годы вспомянуть...
Вот я вспомнила себя, и хоть поплакала, а разгорелось сердце-то от одной от
памяти, как прежде жила... И опять помолодела я, как живой воды попила!
Дитятко ты мое сладкое! Погуляю ж я с тобой, коли по нраву пришлась, погуляю
во всю силушку... эх! до золы сгорю, коли вспыхнула!
И, крепко прижав к себе парня, она с жадностью стала целовать его в
губы.
— По — огляды- ва — а — ай! — тоскливо завыл вахтенный на барже и,
коротко оборвав "ай" — начал бить колотушкой в чугунную доску...
Дребезжащие, резкие звуки рвали торжественную тишину ночи.
Через несколько дней, когда баржи разгрузились и пароход готов был идти
в Пермь,
— Ефим, к великому своему огорчению, увидел, что к берегу подъехала
телега и на ней черноглазая Палагея с сундуком и какими-то узлами.
— Пошли матроса вещи взять!.. — приказал ему Фома, кивая головой на
берег. Укоризненно покачав головой, Ефим сердито исполнил приказание и
потом, пониженным голосом, спросил:
— Так что — и она с нами?
— Она — со мной...
— Ну, да... не со всеми же... О, господи!
— Чего вздыхаешь?
— Да, — Фома Игнатьич! Ведь в большой город плывем... али мало там
ихней сестры?
— Ну, ты молчи! — сурово сказал Фома.
— Да я смолчу... только непорядок это! Фома внушительно нахмурился и
сказал капитану, властно отчеканивая слова:
— Ты, — Ефим, и себе заруби на носу, и всем тут скажи — ежели да я
услышу про нее какое-нибудь похабное слово — поленом по башке!
— Страхи какие! — не поверил Ефим, с любопытством поглядывая в лицо
хозяина. Но он тотчас же отступил на шаг пред Фомой. Игнатов сын, как волк,
оскалил зубы, зрачки у него расширились, и он заорал:
— Посмейся! Я те посмеюсь! Ефим, хотя и струсил, но с достоинством
заговорил:
— Хоша вы, Фома Игнатьич, и хозяин... но как мне сказано "следи,
Ефим..." и я здесь — капитан...
— Капитан?! — крикнул Фома, весь вздрагивая и бледнея. — А я кто?
— Так что — вы не кричите! Из-за пустяка, какова есть баба... На
бледном лице Фомы выступили красные пятна, он переступил с ноги на ногу,
судорожным движением спрятал руки в карманы пиджака и ровным, твердым
голосом сказал:
— Ты! Капитан! Вот что — слово еще против меня скажешь — убирайся к
чёрту! Вон! На берег! Я и с лоцманом дойду. Понял? Надо мной тебе не
командовать!.. Ну? Ефим был поражен. Он смотрел на хозяина и смешно моргал
глазами, не находя ответа.
— Понял, говорю?
— По — онял, — протянул Ефим. — Из-за чего шум однако? Из-за...
— Молчать!
Дико сверкнувшие глаза Фомы, его искаженное лицо внушили капитану
благую мысль уйти от хозяина, и он быстро ушел.
Он был зол на Фому и считал себя напрасно обиженным но в то же время
почувствовал над собой твердую, настоящую хозяйскую руку. Ему, годами
привыкшему к подчинению, нравилась проявленная над ним власть, и, войдя в
каюту старика-лоцмана, он уже с оттенком удовольствия в голосе рассказал ему
сцену с хозяином.
— Видал? — заключил он свой рассказ. — Так что — хорошей породы
щенок, с первой же охоты — добрый пес... А ведь с виду — он — так себе...
человечишко мутного ума... Ну, ничего, пускай балуется, — дурного тут,
видать, не будет... при таком его характере... Нет, как он заорал на меня!
Труба, я тебе скажу!.. Сразу определился, будто власти и строгости ковшом
хлебнул... Ефим говорил верно: за эти дни Фома резко изменился. Вспыхнувшая
в нем страсть сделала его владыкой души и тела женщины, он жадно пил
огненную сладость этой власти, и она выжгла из него всё неуклюжее, что
придавало ему вид парня угрюмого, глуповатого, и напоила его сердце молодой
гордостью, сознанием своей человеческой личности. Любовь к женщине всегда
плодотворна для мужчины, какова бы она ни была, даже если она дает только
страдания, — и в них всегда есть много ценного. Являясь для больного душою
сильным ядом, для здорового любовь — как огонь железу, которое хочет быть
сталью...
Увлечение Фомы тридцатилетней женщиной, справлявшей в объятиях юноши
тризну по своей молодости, не отрывало его от дела он не терялся ни в
ласках, ни в работе, и там и тут внося всего себя. Женщина, как хорошее
вино, возбуждала в нем с одинаковой силой жажду. труда и любви, и сама она
помолодела, приобщаясь поцелуев юности.
В Перми Фому ждало письмо от крестного, который сообщал, что Игнат
запил с тоски о сыне и что в его годы вредно так пить. Письмо заканчивалось
советом спешить с делами и возвращаться домой. Фома почувствовал тревогу в
этом совете, она огорчила праздник его сердца, но в заботах о деле и в
ласках Палагеи эта тень скоро растаяла. Жизнь его текла с быстротой речной
волны, каждый день приносил новые ощущения, порождая новые мысли. Палагея
относилась к нему со всей страстью любовницы, с той силой чувства, которую
влагают в свои увлечения женщины ее лет, допивая последние капли из чаши
жизни. Но порой в ней пробуждалось иное чувство, не менее сильное и еще
более привязывающее к ней Фому, — чувство, сходное со стремлением матери
оберечь своего любимого сына от ошибок, научить его мудрости жить. Часто, по
ночам, сидя на палубе, обнявшись с ним, она ласково и с печалью говорила
ему:
— Ты послушай меня, как сестру твою старшую... Я жила, людей знаю...
много видела на своем веку!.. Товарищей выбирай себе с оглядкой, потому что
есть люди, которые заразны, как болезнь... Ты и не разберешь сначала, кто он
такой? Кажись, человек, как все... Хвать — и пристали к тебе болячки его. С
нашей сестрой — сохрани тебя пресвятая богородица! — осторожен будь...
Мягок ты еще, нет настоящего закала в сердце-то у тебя... А до таких, как
ты, бабы лакомы — силен, красив, богат... Всего больше берегись тихоньких
— они, как пьявки, впиваются в мужчину, — вопьется и сосет, и сосет, а
сама всё такая ласковая да нежная. Будет она из тебя сок пить, а себя
сбережет, — только даром сердце тебе надсадит... Ты к тем больше, которые,
как я вот, — бойкие! Такие — без корысти живут... Она действительно была
бескорыстна. В Перми Фома накупил ей разных обновок и безделушек. Она
обрадовалась им, но, рассмотрев, озабоченно сказала:
— Ты не больно транжирь деньги-то... смотри, как бы отец-то не
рассердился! Я и так... и безо всего люблю тебя...
Уже ранее она объявила ему, что поедет с ним только до Казани, где у
нее жила сестра замужем. Фоме не верилось, что она уйдет от него, и когда --
за ночь до прибытия в Казань — она повторила свои слова, он потемнел и стал
упрашивать ее не бросать его.
— А ты прежде время не горюй, — сказала она. — Еще ночь целая
впереди у нас... Простимся мы с тобой, тогда и пожалеешь, — коли жалко
станет!.. Но он всё с большим жаром уговаривал ее не покидать его и наконец
заявил, что хочет жениться на ней.
— Вот, вот... так! — И она засмеялась. — Это от живого-то мужа за
тебя пойду? Милый ты мой, чудачок! Жениться захотел, а? Да разве на таких-то
женятся? Много, много будет у тебя полюбовниц-то... Ты тогда женись, когда
перекипишь, когда всех сластей наешься досыта — аржаного хлебца
захочется... вот когда женись! Замечала я-мужчине здоровому, для покоя
своего, нужно не рано жениться... одной жены ему мало будет, и пойдет он
тогда по другим... Ты должен для своего счастья тогда жену брать, когда
увидишь, что и одной ее хватит с тебя... Но чем больше она говорила, — тем
настойчивее и тверже становился Фома в своем желании не расставаться с ней.
— А ты послушай-ка, что я тебе скажу, — спокойно сказала женщина. --
Горит в руке твоей лучина, а тебе и без нее уже светло, — так ты ее сразу
окуни в воду, тогда и чаду от нее не будет, и руки она тебе не обожжет...
— Не понимаю я твоих слов...
— А ты понимай... Ты мне худого не сделал, и я тебе его не хочу... Вот
и ухожу...
Трудно сказать, чем бы кончилась эта распря, если бы в нее не вмешался
случай. В Казани Фома получил телеграмму от Маякина, он кратко приказывал
крестнику: "Немедленно выезжай пассажирским". У Фомы больно сжалось сердце,
и через несколько часов, стиснув зубы, бледный и угрюмый, он стоял на
галерее парохода, отходившего от пристани, и, вцепившись руками в перила,
неподвижно, не мигая глазами, смотрел в лицо своей милой, уплывавшее от него
вдаль вместе с пристанью и с берегом. Палагея махала ему платком и всё
улыбалась, но он знал, что она плачет. От слез ее вся грудь рубашки Фомы
была мокрая, от них в сердце его, полном угрюмой тревоги, было тяжко и
холодно. Фигура женщины всё уменьшалась, точно таяла, а Фома, не отрывая
глаз, смотрел на нее и чувствовал, что помимо страха за отца и тоски о
женщине — в душе его зарождается какое-то новое, сильное и едкое ощущение.
Он не мог назвать его себе, но оно казалось ему близким к обиде на кого-то.
Толпа людей на пристани слилась в сплошное темное и мертвое пятно без
лиц, без форм, без движения. Фома отошел от перил и угрюмо стал ходить по
палубе. Пассажиры громко разговаривая, усаживались пить чай, лакеи сновали
по галерее, накрывая столики, где-то на корме внизу, в третьем классе,
смеялся ребенок, ныла гармоника, повар дробно стучал ножами, дребезжала
посуда. Разрезая волны, вспенивая их и содрогаясь от напряжения, огромный
пароход быстро плыл против течения... Фома посмотрел на широкие полосы
взбешенных волн за кормой парохода и ощутил в себе дикое желание ломать,
рвать что-нибудь, — тоже пойти грудью против течения и раздробить его напор
о грудь и плечи свои...
— Судьба! — хриплым и утомленным голосом сказал кто-то около него.
Это слово было знакомо ему: им тетка Анфиса часто отвечала Фоме на его
вопросы, и он вложил в это краткое слово представление о силе, подобной силе
бога. Он взглянул на говоривших: один из них был седенький старичок, с
добрым лицом, другой — помоложе, с большими усталыми глазами и с черной
клинообразной бородкой. Его хрящеватый большой нос и желтые, ввалившиеся
щеки напоминали Фоме крестного.
— Судьба! — уверенно повторил старик возглас своего собеседника и
усмехнулся. — Она над жизнью — как рыбак над рекой: кинет в суету нашу
крючок с приманкой, а человек сейчас — хвать за приманку жадным-то ртом...
тут она ка — ак рванет свое удилище — ну, и бьется человек оземь, и сердце
у него, глядишь, надорвано... Так-то, сударь мой!
Фома закрыл глаза, точно ему в них луч солнца ударил, и, качая головой,
громко сказал:
— Верно! Вот — верно — о! Собеседники пристально посмотрели на него:
старик-с тонкой и умной улыбкой, большеглазый — недружелюбно, исподлобья.
Это смутило Фому, и он, покраснев, отошел от них, думая о судьбе и
недоумевая зачем ей нужно было приласкать его, подарив ему женщину, и
тотчас вырвать из рук у него подарок так просто и обидно? И он понял, что
неясное едкое чувство, которое он носил в себе, — обида на судьбу за ее
игру с ним. Он был слишком избалован жизнью для того, чтобы проще отнестись
к первой капле яда в только что початом кубке, и все сутки дороги провел без
сна, думая о словах старика и лелея свою обиду. Но она возбуждала в нем не
уныние и скорбь, а гневное и мстительное чувство... Фому встретил крестный и
на его торопливые, тревожные вопросы, возбужденно поблескивая зеленоватыми
глазками, объявил, когда уселся в пролетку рядом с крестником:
— Из ума выжил отец-то твой...
— Пьет?
— Хуже! Совсем с ума сошел...
— Ну? О, господи! говорите...
— Понимаешь: объявилась около него барынька одна...
— Что же она? — воскликнул Фома, вспомнив свою Палагею, и почему-то
почувствовал в сердце радость.
— Пристала она к нему и — сосет...
— Тихонькая?
— Она? Тиха... как пожар... Семьдесят пять тысяч выдула из кармана у
него — как пушинку!
— О-о! Кто же это такая?
— Сонька Медынская, архитекторова жена...
— Ба — атюшки! Неужто она... Разве отец, — неужто ее в полюбовницы
взял?
— тихо и изумленно спросил Фома.
Крестный отшатнулся от него и, смешно вытаращив глаза, испуганно
заговорил:
— Да ты, брат, тоже спятил! Ей-богу, спятил! Опомнись! В шестьдесят
три года любовниц заводить... да еще в такую цену! Что ты? Ну, я это Игнату
расскажу! И Маякин рассыпал в воздухе дребезжащий, торопливый смех, причем
его козлиная бородка неприглядно задрожала. Не скоро Фома добился от него
толка против обыкновения старик был беспокоен, возбужден, его речь, всегда
плавная, рвалась, он рассказывал, ругаясь и отплевываясь, и Фома едва
разобрал, в чем дело. Оказалось, что Софья Павловна Медынская, жена
богача-архитектора, известная всему городу своей неутомимостью по части
устройства разных благотворительных затей, — уговорила Игната пожертвовать
семьдесят пять тысяч на ночлежный дом и народную библиотеку с читальней.
Игнат дал деньги, и уже газеты расхвалили его за щедрость. Фома не раз видел
эту женщину на улицах она была маленькая, он знал, что ее считают одной из
красивейших в городе. О ней говорили дурно.
— Только-то?! — воскликнул он, выслушав рассказ крестного. — А я
думал- бог весть что...
— Ты? Ты думал? — вдруг рассердился Маякин. Ничего ты не думал --
молокосос ты!
— Да что вы ругаетесь? — удивился Фома.
— Ты скажи — по-твоему, семьдесят пыть тысяч — большие деньги?
— Большие, — сказал Фома, подумав. — Да ведь у отца много их... чего
же вы так уж...
Якова Тарасовича повело всего, он с презрением посмотрел в лицо юноши и
каким-то слабым голосом спросил его:
— Это ты говоришь?
— А кто же?
— Врешь! Это молодая твоя глупость говорит, да! А моя старая глупость
— миллион раз жизнью испытана, — она тебе говорит: ты еще щенок, рано тебе
басом лаять! Фому и раньше частенько задевал слишком образный язык
крестного, — Маякин всегда говорил с ним грубее отца, — но теперь юноша
почувствовал себя крепко обиженным и сдержанно, но твердо сказал:
— Вы бы не ругались зря-то, я ведь не маленький...
— Да что ты говоришь? — насмешливо подняв брови, воскликнул Маякин.
Фому взорвало. Он взглянул в лицо старику и веско отчеканил:
— А вот говорю, что зряшной ругани вашей не хочу больше слышать, --
довольно!
— Мм... да... та — ак! Извините...
Яков Тарасович прищурил глаза, пожевал губами и, отвернувшись от
крестника, с минуту помолчал. Пролетка въехала в узкую улицу, и, увидав
издали крышу своего дома, Фома невольно всем телом двинулся вперед. В то же
время крестный, плутовато и ласково улыбаясь, спросил его:
— Фомка! Скажи — на ком ты зубы себе отточил? а? ...
— Разве острые стали? — спросил Фома, обрадованный таким обращением
крестного.
— Ничего... Это хорошо, брат... это оч — чень хорошо! .Боялись мы с
отцом — мямля ты будешь!.. Ну, а водку пить выучился?
— Пил...
— Скоренько!.. Помногу, что ли?
— Зачем помногу-то...
— А вкусна?
— Не очень...
— Тэк... Ничего, всё это не худо... Только вот больно ты открыт, — во
всех грехах и всякому попу готов каяться... Ты сообрази насчет этого — не
всегда, брат, это нужно... иной раз смолчишь — и людям угодишь, и греха не
сотворишь. Н
— да. Язык у человека редко трезв бывает. А вот и приехали... Смотри
— отец-то не знает, что ты прибыл... дома ли еще?
Он был дома: в открытые окна из комнат на улицу несся его громкий,
немного сиплый хохот. Шум пролетки, подъехавшей к дому, заставил Игната
выглянуть в окно, и при виде сына он радостно крикнул:
— А-а! Явился... Через минуту он, прижав Фому одной рукой ко груди,
ладонью другой уперся ему в лоб, отгибая голову сына назад, смотрел в лицо
ему сияющими г
...Закладка в соц.сетях
