Жанр: Классика
Княгиня монако
...стинным
мужчиной, на которого смотришь через уменьшительные стекла. Этот человек был
родом из Польши, где имеется несметное множество карликов; звали его Ладислав
Куски; из его имени сделали прозвище Ласки, которое он носил всю свою жизнь. Он
умер в прошлом году от несварения желудка, объевшись кровяной колбасой, которая
была толще, чем он.
Едва мы выехали из Парижа, как, оглядываясь по сторонам, я заметила
какого-то человека на резвой лошадке, бежавшей иноходью; на нем был плащ из
грубого камлота, а позади седла виднелись туго набитые тюки - словом, у всадника
был вид купца, торгующего вразнос. Из-под шляпы, надвинутой на лоб, выглядывали
большие очки, из-за чего он казался еще довольно бодрым стариком, который,
однако, уже успел поседеть. Незнакомец путешествовал один, с большим псом,
похожим на пиренейских собак (эта порода была мне хорошо знакома). Всадник
находился возле моих носилок всего несколько минут, а затем затерялся среди слуг
позади экипажей. Ежедневно мы преодолевали на своих лошадях небольшие
расстояния. И тут неизвестно почему мне пришла в голову безумная мысль.
- Блондо! - воскликнула я. - Это граф.
Она рассмеялась:
- И это господин граф, сударыня?
- Да, Блондо, это он, я в этом уверена, я его узнала; это он, это он,
повторяю, вот увидишь!
Я не видела этого человека до самого обеда; когда же я спросила Блондо,
здесь ли он еще, она отвечала, что торговец едет в арьергарде, оживленно беседуя
с конюхами и стремянными, которые вели лошадей за поводья.
- Мыслимо ли, сударыня, чтобы господин граф вел разговоры со слугами из
конюшни его светлости?
- Он стал бы говорить с самим дьяволом ради того, чтобы быть ко мне ближе,
моя бедная Блондо, ты его совсем не знаешь.
Около полудня мы остановились для отдыха на уединенном постоялом дворе;
мой повар прибыл туда заранее и приготовил для нас трапезу. Я поднялась в лучшую
комнату гостиницы, озираясь в поисках торговца: я была убеждена, что он вскоре
появится здесь со своими тюками. Так оно и случилось. Секретарь г-на де
Валантинуа, страстно желавший ко мне приблизиться и ничего не подозревавший,
доложил мне о приходе купца.
- Господин де Помаре, так вы говорите, что это какой-то мелкий торговец?
Маршал позволял аббату носить это имя по названию какого-то небольшого
ленного владения.
- Да, госпожа герцогиня, у него товары из Леванта, как он уверяет.
- Ах, Боже мой! Как бы он не заразил нас чумой!
Это восклицание прозвучало столь естественно, что Блондо решила, будто я
избавилась от своего заблуждения.
- Нет, нет, сударыня, этот человек уже продавал свои товары всему двору и
даже господину графу де Гишу; он утверждает, что приходил к госпоже герцогине,
но его к ней не допустили.
- Что ж, пусть он войдет! - небрежно отвечала я. Ах! Как билось при этом
мое сердце! Господин де Валантинуа был рядом.
И вот, коробейник входит, не переставая кланяться, со шляпой в руке и в
очках на носу; длинные волосы и белоснежная борода обрамляли его лицо; это был
не Пюигийем, это не мог быть он: то был какой-то безобразный еврей. Я
остолбенела, а Блондо глядела на меня с победоносным видом.
Между тем торговец приближался, не говоря ни слова. Когда он подошел ко
мне совсем близко, я взглянула на край его щеки, видневшийся между очками и
бородой, и вздрогнула: я не могла обмануться, только я, любившая графа, была
способна его узнать: это был он... он, и никто другой! Я не удержалась от жеста
изумления; знакомые глаза блеснули сквозь грязные стекла очков - это был его
взгляд! Он призывал меня к осторожности.
- Сударыня... ваше высочество... - произнес вошедший сдавленным голосом,
звучавшим, как голос из загробного мира, - сударыня, ваше высочество, купите эту
парчу и эту камку, я бедный еврей, и мне нужны деньги.
Я дрожала так, что на это было жалко смотреть, и ничего не отвечала. У
меня едва хватило сил махнуть рукой в знак согласия. Господин де Валантинуа
проявил не свойственную ему учтивость.
- Есть ли у тебя красивые вещи, старый еврей, или же ты рассчитываешь
хитростью заполучить наши денежки? Покажи-ка госпоже герцогине, что лежит на дне
твоего мешка, и она выберет то, что ей понравится.
Торговец чрезвычайно спокойно распаковал свои тюки и показал нам ткани,
драгоценные камни и прочие предметы, способные ослепить нас своим великолепием,
- все это действительно было привезено из Леванта. Граф одолжил товары и одежду
у одного еврея, обещав помочь ему совершить выгодную сделку в знак благодарности
за его любезность. Мне это было неизвестно, и я не могла опомниться от
удивления. Я купила почти все товары купца. Господин де Валантинуа скорчил
странную гримасу, но я не придала этому значения, продолжая сваливать в кучу
браслеты, ожерелья, кринолины и платья - Блондо взвалила на себя эту ношу.
Пюигийем превосходно сыграл свою роль: никто ничего не заподозрил, даже
влюбленный секретарь, которому я подарила перстень. Еврей удалился, волоча ногу;
он торговался, как настоящий ростовщик, не уступая в цене и упорно настаивая на
своем - он был достойным противником герцога, превосходившего скупостью всех
евреев вместе взятых.
Вечером, уже в другой гостинице, я отправилась после ужина к себе в
комнату. Блондо сказала мне шепотом, что граф пришел и ждет. Слава Богу, это был
уже не купец, а красивый придворный, очаровательный дворянин в маске,
элегантный, а главное, влюбленный; горничная без труда провела его в дом, в то
время как мы и вся наша свита были заняты трапезой. Какая это была радость! Помоему,
я еще больше влюбилась в кузена; мне казалось, что я не видела его целую
вечность... Я так была ему благодарна за спектакль, который он устроил, за все
эти хлопоты, которые он доставлял себе ради меня! ..
На следующий день торговец снова присоединился к нам. Сославшись на то,
что в его тюках лежат большие ценности, он униженно попросил разрешения идти за
кортежем вместе с нашими слугами в течение трех дней. Господин де Валантинуа ему
отказал, опасаясь, что я куплю еще какую-нибудь безделушку, но я не приняла это
в расчет и, напротив, приказала, чтобы еврея хорошо приняли, заверив своего
супруга, что мне больше ничего не нужно.
Я была в восторге от этой поездки - все эти угрозы, опасения и трудности
делали наши свидания более сладостными и нежными. Каждый вечер я просила кузена
не следовать более за нами, трепеща от страха, что он согласится со мной. Утром
мои глаза вновь искали бедного еврея, смиренно затерявшегося среди самых
ничтожных из наших слуг; я содрогалась при мысли, что больше его не увижу, и
вздыхала с облегчением, обнаружив его на месте. Господин де Валантинуа уже не
обращал на купца внимание.
Так продолжалось целую неделю, а затем мы распрощались друг с другом; граф
не мог покинуть двор на более долгий срок - это значило поставить под угрозу
только что зародившуюся благосклонность к нему короля. Наутро я спустилась вниз
с разбитым сердцем; я не держалась на ногах, и меня пришлось отнести в носилки.
В тот миг, когда меня в них усаживали, Блондо, державшая меня под руки,
вздрогнула от удивления.
- В чем дело? - спросила я.
Горничная ответила мне жестом; когда лакеи удалились, она показала мне
записку.
- Это от него, не так ли?
- Да, госпожа.
- Кто тебе ее передал?
- Не знаю, записку вложили мне в руку. Я быстро распечатала послание и
прочла следующее:
"Я не уехал, я не в силах это сделать; Вы снова увидите меня сегодня же,
обожаемая кузина, и будете видеть до тех пор, пока я смогу с Вами встречаться".
"Ах! - подумала я. - Он здесь, но где же? " Мы искали графа, но так и не
увидели его. Это продолжалось до обеда, но, когда мы снова двинулись в путь, мне
показалось, что у форейтора, правившего моими носилками, слишком изысканные
манеры, при том что он не оборачивался, и я целый день терялась в догадках.
Вечером я с бесконечной радостью убедилась, что отнюдь не ошиблась: мой
возлюбленный любил меня настолько сильно, что он не мог расстаться со мной так
скоро.
Все это было очень странно, в особенности если учитывать то, что за этим
последовало с той и другой стороны.
* XI
Но вот мы прибыли в Лион, и тут я поняла, что пора положить этому конец;
граф не мог больше следовать за нами, не рискуя погубить себя. Я опечалилась:
этот своеобразный роман очаровывал меня больше всего на свете.
Мы провели четыре дня в этом большом городе, участвуя в разнообразных
празднествах и пиршествах; нам были оказаны большие почести - так приказали
король и губернатор провинции г-н де Вильруа. С г-ном де Валантинуа сразу же
стали обращаться как с наследником монаршего дома. В то же время он получил
записку от моего отца; маршал просил нас от имени г-на Фуке заехать в Пиньероль,
чтобы встретиться там с одним узником, которого задержали в Савойе: за него
хлопотала г-жа Дюплесси-Бельер. Это было нам по пути и, таким образом, мы могли
оказать родственнице важную услугу.
Узник был молодой человек из знатного рода, посмевший воспротивиться
любовной связи герцога Савойского с некой красивой девушкой; поскольку красотка
не могла устоять перед могущественным владыкой, юноша решил избавиться от
соперника. Герцога Савойского предупредили об этом, и он приказал схватить
молодого человека; тот укрылся во Франции, и наш король, будучи добрым соседом и
родственником герцога, оказал ему услугу, отправив беглеца в Пиньероль. Госпожа
Дюплесси-Бельер была близкой подругой матери узника; к ней обратились, чтобы
добиться его освобождения, и это дело являлось предметом обсуждения. Излишне
говорить кому бы то ни было в наш век, что г-жа Дюплесси-Бельер была любезной
подругой г-на Фуке; любезность суперинтенданта проявлялась не только по
отношению к его собственной персоне, но и распространялась на других, когда у
него было на то желание.
Отец безошибочно почуял в Во, какая опасность грозит г-ну Фуке, - он был
слишком опытным царедворцем, чтобы его чутье могло обмануться на счет подобной
травли. Но как только вопрос о поездке в Нант был решен, маршал понял, что, хотя
опасность и не миновала, она все же достаточно далека, и не стал отказывать
министру в небольшой услуге, которая отнюдь не могла повредить ему самому.
Король казался необычайно приветливым с человеком, оказавшим ему гостеприимство;
он беспрестанно говорил Фуке о роскоши и великолепии его дома, настолько
тщательно скрывая свое лицемерие, что его нельзя было обнаружить. Связи маршала
в окружении королевы-матери, сколь бы тесными они ни были, не позволили ему со
всей определенностью распознать то, что замышлялось. Во всяком случае, прежде
чем написать нам, отец рассказал о своем замысле и о ходатайстве, направленном
королеве-матери; он не забыл упомянуть о жестокости и предубежденности герцога
Савойского, которого королева-мать не выносила.
- Как, господин маршал! - воскликнула она. - Бедный юноша влюблен!
Господин Савойский обрекает несчастного на смерть из-за того лишь, что сам
завладел его любовницей и молодой человек ревнует! Разве людей когда-нибудь
вешали за их помыслы? Напишите, напишите вашему зятю, чтобы он понял суть дела и
разъяснил все другим: король на такое не рассердится, и к тому же это доставит
удовольствие славному господину Фуке.
Определение "славный господин Фуке" показалось хитрому лису чертовски
опасным, но предыдущая фраза служила ему прикрытием, и он написал.
Мне же было безразлично, в какую сторону направляться; Пюигийем меня
окончательно покинул, какое мне было дело до остального! Ничто на земле не
казалось мне больше достойным моего внимания. Пробыв в Лионе еще три дня, мы
двинулись в путь по горной дороге.
Как только мы вступили в Альпы и стали продвигаться по чудовищно опасным
тропам, мои носилки водрузили на спины мулов. Я не понимаю, как можно считать
эти горы красивыми: находиться среди них страшно, от них захватывает дух - вот и
все. Наши Пиренеи гораздо приятнее для глаз, и я не могла не подумать о Бидаше,
когда мы оказались в окружении этих высоких гор. Я вспомнила свою юность и нашу
столь нежную любовь с Пюигийемом, а также Биарица и хитанос, обещавших оказывать
мне особое покровительство - это вызывало у меня улыбку, поскольку до сих поря
не ощутила ни малейшего проявления этой опеки. Я удивлялась, как могла их
королева так обманываться относительно своей власти, и мне очень хотелось
посмеяться над ней. Мною было выбрано для этого подходящее время.
В Альпах, можно сказать, нет никаких дорог; вокруг простираются пропасти,
наводящие ужас на путников; здешние жилища - это лачуги, где мне не на чем было
бы спать, не будь в моем распоряжении подстилок из моих носилок. Беременность
отнимала у меня много сил - только г-н де Валантинуа мог позволить себе
разъезжать по свету, когда я была в подобном состоянии.
Однажды вечером мы все - и животные, и люди - падали от усталости, а на
нашем пути не встретилось ни хижины, ни шале; мелкий дождь шел с самого утра; мы
уже начали опасаться, что нам придется ночевать под открытым небом, на котором к
тому же не было видно ни одной звезды. Помаре отправили вместе с тремя лакеями
разведать все вокруг; он вернулся через час, торжествуя. Он отыскал хижину, в
которой расположился цыганский табор; это известие не слишком нас обрадовало, но
нас было много, и мы ничем не рисковали, разве что только нам следовало беречь
свои карманы.
- Притом, - заметила я, - цыгане ведь родичи хитанос, и я их ни капельки
не боюсь. Пойдемте!
Моя смелость передалась остальным. Невзирая на трудности пути, мы
последовали за Помаре и его аргонавтами и необычайно обрадовались при виде
света, брезжившего чуть выше. Дожди в горах очень холодные, нам хотелось не
столько поужинать, сколько согреться.
Господин де Валантинуа вошел в дом прежде меня; Помаре помог мне выйти из
кареты; аббат Палди выглядел отупевшим; что касается карлика, то его отправили
прямо в Монако вместе с экипажами.
Мы увидели довольно просторную, темную и закопченную комнату, где не было
совершенно никакой обстановки; посреди комнаты пылал большой костер, вокруг
которого сидела на утоптанной земле ватага цыган. Увидев меня, они все вскочили;
их лица, а в особенности их лохмотья, отнюдь не внушали доверия. Невозможно
представить себе подобное сборище разбойников. Какая-то дряхлая старуха
приветствовала нас на неведомом мне языке; ее жесты свидетельствовали о
миролюбивых и доброжелательных намерениях; она указала на огонь, приглашая нас
подойти к нему ближе, подобно ее сородичам.
- Пойдемте! - сказала я г-ну де Валантинуа. - Вот мы и в обществе цыган:
как бы посмеялись над этим при дворе. Из-за поручения госпожи Дюплесси-Бельер мы
рискуем подхватить заразу.
Тем не менее я сохранила самообладание и расположилась на подушках,
принесенных все из тех же носилок, которые я благословляла. Обведя глазами
присутствующих, я обратила внимание на красивую девушку с карими глазами и
смуглой кожей; мне показалось, что я уже где-то ее видела; поскольку я
пристально смотрела на цыганку, она встала и поклонилась мне с едва заметным
дружеским жестом, означавшим: "Это, в самом деле, я, вы не ошиблись".
И тут мои воспоминания стали более определенными: эта Хитана была одной из
подданных моей подруги-королевы; я заговорила с ней на наречии моего родного
края; ее глаза засверкали еще сильнее, и она тотчас же мне ответила. Мой испуг
прошел: мы были спасены. Я спросила девушку, почему она покинула свое племя и
что она делала так далеко от Испании и Беарна.
- О! - воскликнула она. - Я здесь ради вас, и я тут не одна.
- Из-за меня?
- Неужели вы думаете, что Хитана может позабыть дитя, вскормленное молоком
ее дочери? Разве она не обещала оберегать вас повсюду? Мы уже давно вас ждем;
отныне мы будем следовать за вами и раскинем свои шатры в ваших владениях.
- В Монако?
- Да.
То было не слишком заманчивое соседство - таким образом мне предстояло
преподнести своим подданным странный подарок. Однако не время было вести себя
манерно, и я выслушала девушку весьма благожелательно.
Встретившая нас старуха тоже поднялась с места, с интересом прислушиваясь
к нашей беседе; внезапно она перебила нас, произнеся несколько слов на неведомом
языке; девушка обернулась ко мне и сказала: - Матушка хочет вам что-то сказать.
Они продолжали вести непонятные речи, и девушка выглядела очень
испуганной.
- Матушка видит беду, - продолжала она после недолгого раздумья, - она
говорит, что вы направляетесь в место, название которого заставит вас пролить
море слез на протяжении многих лет вашей жизни, и что вы увидите там одного
чрезвычайно злополучного человека, не признанного своим родом, при том что вовсе
не ожидаете его встретить.
Услышанное было для меня китайской грамотой. Я заулыбалась; увидев это,
старуха протянула ко мне руки с угрожающим и предостерегающим жестом и
разразилась потоком непонятных фраз.
- Что говорит матушка? - спросила я.
- Она говорит, что вы должны не смеяться, а верить ей.
- Ах! - воскликнула я. - Охотно верю, что мне предстоит горевать в Монако;
что касается остального, то я ничего не поняла.
- Речь идет не о Монако.
- А о чем же?
- Я не знаю, она этого не говорит.
- Значит, о Пиньероле. Может быть, меня будут держать там в тюрьме!
Старуха вернулась на прежнее место и села, закрыв лицо подолом своего платья -
она явно не была намерена что-либо разъяснять. Помолчав примерно с четверть
часа, она затем произнесла, не меняя позы, следующие слова:
- То, что вы любите больше всего на свете! То, что вы любите больше всего
на свете!
Я содрогнулась, когда Хитана перевела мне эти слова; очевидно, Пюигийему
грозила какая-то опасность. Я расспрашивала, просила и угрожала, но никакие
вопросы, просьбы или угрозы не могли вытянуть из старухи ответ. Пока мы
говорили, ничего не понимавший г-н де Валантинуа смотрел на эту сцену с
недоуменным видом, переводя взгляд то на цыган, то на меня, пока не увидел моей
тревоги и раздражения.
- Эти мерзавцы проявляют к вам неуважение? - спросил он, готовый
взорваться от гнева.
- Нет, нет, сударь, только не волнуйтесь. Он так ничего и не узнал. Между
тем нам на скорую руку готовили ужин, при этом мы все говорили тихо, испытывая
неизъяснимое волнение. Цыгане же молчали, внимательно глядя на серебряную
посуду, которую расставляли мои слуги: мы не везли с собой ничего другого, и
надо было на чем-то есть. Это вызвало у меня некоторое беспокойство, и я
поделилась им со своей юной подругой; она отвечала, что мы в безопасности по
повелению матери моей кормилицы и никто не отнимет у нас ни единого кувшина. Тем
не менее я вынуждена признаться, что, когда мы прибыли в Монако и дворецкий
пересчитал тарелки походного сервиза, там не хватало трех штук; в пропаже не
преминули обвинить цыган, но, возможно, дело было не в них.
Принесли мою постель, и я с наслаждением растянулась на ней; Блондо сидела
у меня в ногах, а г-н Монако и наши слуги бодрствовали: было крайне
неосмотрительно чересчур доверять нашим хозяевам. На следующий день я опустошила
свой кошелек и положила деньги в фартук хитаны. Она раздала их своим товарищам,
не оставив себе ничего. Я хотела дать девушке несколько монет, но она
отказалась, и мне с большим трудом удалось уговорить ее взять кольцо.
После этого до самого Пиньероля с нами больше не приключилось ничего
примечательного. Когда перед нами предстала крепость, мое сердце сжалось. Глядя
на эти башни, на крепостные стены и на часовых, я думала о предсказании старой
цыганки и гадала, кто же томится там в заточении. У ворот тюрьмы мы вступили в
переговоры, чтобы нам открыли и впустили наш экипаж. В конце концов подъемный
мост опустили, опускную решетку подняли, и мы оказались внутри; нас встретил
какой-то мужчина с непокрытой головой; он заговорил с герцогом, и тот назвал его
господином комендантом; при свете факелов я узнала г-на де Сен-Мара, надзирателя
и мучителя несчастного Филиппа.
* XII
Вид этого человека заставил меня содрогнуться, напомнив о бедном Филиппе.
Очевидно, он находился здесь, раз его страж был тут. Я открыла было рот, чтобы
спросить, что стало с моим другом, но вовремя вспомнила о том, в какой
строжайшей тайне все это держали, и лишь пообещала себе прибегнуть к хитрости и
ловкости, чтобы выяснить что-нибудь о судьбе Филиппа.
К счастью, г-н де Валантинуа не узнал человека, которого он видел в
Авиньоне, а тот сделал вид, что тоже не узнает посетителя; ему было бы весьма
затруднительно давать какие-либо объяснения. Господин де Сен-Map - крайне
осторожный человек.
Нас приняли со всевозможными почестями; весь гарнизон был поставлен под
ружье. Я оглядывалась вокруг в поисках бедного Филиппа, но не увидела ни его, ни
малейшего признака его присутствия. Мне подумалось, что моего друга держат
взаперти в наказание за его побег. Господин де Сен-Map шел впереди нас по темным
мрачным коридорам; он показал лестницу, окутанную мраком, и мое сердце сжалось
по неведомой мне причине - то было предчувствие будущего.
Нас ввели в огромную комнату, обтянутую кордовской кожей с поблекшей
позолотой; нещадно коптившая лампа освещала лишь середину помещения. Для нас
зажгли свечи канделябра с несколькими рожками, однако там было холодно, и я
дрожала.
- Госпожа герцогиня, - сказал мне комендант, - эти покои недостойны вас,
но я принимаю вас как могу, а не как хочу. Королевская служба вменяет мне в
обязанность полное уединение. Я живу в этой крепости один, а привычки старого
солдата не похожи на привычки княгини. Так что покорнейше прошу меня извинить.
- Вы живете один, сударь? - спросила я.
- Да, вместе с моими подчиненными, сударыня, они немногочисленны.
- Много ли у вас узников?
- Я точно не знаю, сколько их.
Это означало: "Не задавайте мне подобных вопросов, вы все равно ничего не
узнаете".
Господин де Валантинуа, по своему обыкновению, уже попросил отвести его в
отведенные ему покои; у него были все те же причуды: каждый вечер он должен был
беседовать со своим камердинером в течение четверти часа. Я осталась наедине с
комендантом и отважилась сказать:
- Сударь, я обязана изъявить вам благодарность и признательность, и я
отнюдь не забыла об этом. Два года тому назад, в Лангедоке, вы оказали нам с
матушкой большую услугу. Господин де Сен-Map молча поклонился.
- Вероятно, вы, к моей чести, меня узнаете?
- Вы в этом сомневаетесь, госпожа герцогиня?
- В ту пору с вами жил ваш досточтимый сын, как мне кажется, или один из
ваших досточтимых племянников. Я его здесь не вижу, где же он?
Я постараюсь произнести эту фразу как можно более безучастным тоном, но
мой голос тем не менее задрожат. Господин де Сен-Map ответил, напустив на себя
скорбный вид:
- Увы, сударыня, тот молодой человек не был мне ни сыном, ни крестником,
он был моим питомцем, но Бог отнял его у меня: он умер.
Я почувствовала, как мое лицо побледнело, и мне стоило огромного труда
сдержаться; я понимала, что за мной наблюдают, а взгляд этого человека был
пронизывающий, как стрела. Я опустила глаза; когда я их подняла, он по-прежнему
смотрел на меня, но уже с торжествующим видом, благодаря чему меня осенила
догадка. Господин де Сен-Map меня обманывал: Филипп все еще был жив, Филипп
находился в Пиньероле - я чувствовала это в глубине души, я была в этом уверена.
В ту же самую минуту я приняла решение все выяснить. Чтобы достичь этой цели,
следовало играть с этим тюремщиком комедию и убеждать его в своей искренней
скорби, ибо он, несомненно, знал о наших с Филиппом отношениях больше, чем я
предполагала.
- Печально, сударь, весьма печально умирать в столь юном возрасте. Отчего
же он умер?
- От воспаления легких, сударыня; он слишком разгорячился во время охоты,
которую страстно любил.
Я вздыхала так искренне, что г-н де Сен-Map мне поверил. Он решил, что
убедил меня. При всех его полицейских навыках, мне удалось ввести его в
заблуждение, тем более что я приняла безутешный вид, на который г-н де
Валантинуа не преминул обратить внимание. За ужином я ничего не ела; к тому же
нам не особенно хорошо прислуживали за столом. Комендант был предупредителен по
отношению ко мне, насколько это возможно для воспитанного человека и тюремщика.
Боже мой! До чего же я его ненавижу!
Словно по моей подсказке, г-н Монако действовал и рассуждал как никогда
разумно. Он объявил о своем намерении провести в Пиньероле два дня, чтобы дать
отдохнуть животным и людям, а тем временем обсудить дело заключенного. Господин
де Сен-Map изъявил полную готовность оказать содействие министру и быть ему
полезным, в особенности после того как он прочел письмо, в котором маршал
говорил о королеве-матери. Проявляя необычайную любезность, он даже заявил, что
мы могли бы встретиться с арестантом.
- Стало быть, свидания с узниками разрешены? - спросила я с самым
простодушным видом.
- Не со всеми и не для всех, сударыня; но я ни в чем не могу отказать
господину герцогу.
- Как они живут? Пребывают ли они в одиночестве? Есть ли у них какиенибудь
радости, какие-нибудь развлечения?
- Сударыня, люди попадают в тюрьму не с тем, чтобы забавляться, однако я
прилагаю усилия для того, чтобы моим заключенным жилось как можно лучше.
Временами я допускаю их к своему столу и позволяю тем, кто не сидит в одиночных
камерах, встречаться; у них есть аллея для прогулок, они играют в карты, я даю
им книги, и так проходит время. - Много ли тех, кто сидит в одиночных камерах? -
Только один человек, сударыня.
- Что такое одиночная камера? Расскажите, пожалуйста. Простите, возможно,
я слишком любопытна, но, видите ли, мне еще не доводилось бывать в тюрьме, и
всякий человек не прочь узнать что-то новое: как знать, что приберегло для нас
будущее!
Я играла с судьбой, не подозревая о том, что настанет день и этот тюремщик
будет держать за теми же самыми запорами, в той же самой одиночной камере
человека, дороже которого для меня нет никого на свете, и не предполагая, что
эти напугавшие меня запоры, стены и бастионы будут окружать его так же, как и
несчастного Филиппа. Комендант смотрел на
...Закладка в соц.сетях
