Жанр: Классика
Княгиня монако
...рного, и мы вчетвером прекрасно проведем время в лесу.
- Что это за придворный?
- А вы не догадываетесь? Мало же вы верите моему слову!
- Как! .. Мой брат...
- Ах, герцогиня! Вы хотите, чтобы я это сказала, ведь вы и сами знаете,
что господину де Гишу нечего делать в нашем с королем обществе. Это Пюигийем.
- Спасибо, сударыня.
- Да, мы должны посоветоваться: пора избавиться от королевы-матери и
Месье. К тому же я не понимаю, ради чего вы хотите, чтобы я лишила графа де Гиша
его благородных чувств.
- Я не понимаю, о чем изволит говорить ваше высочество.
- Да уж, притворяйтесь простушкой. Неужели вы не понимаете? Разве хотя бы
один человек при дворе пребывает в неведении относительно любви этого
прекрасного красавца-сеньора к малышке де Лавальер?
- Какой вздор!
- Граф тщательно это скрывал, о чем мне известно, но все открылось, и о
его романе с этой девицей теперь знают все. С какой стати все находят ее такой
красивой? Она хромает; она похожа на спящего барана, вздрагивающего, когда его
будят, а в довершение всего она даже блеет.
В ту пору это светило, ставшее впоследствии столь блестящим, лишь всходило
над горизонтом. Девушка стала фрейлиной Мадам, покинув Блуа после смерти г-на
Гастона, герцога Орлеанского. Ее мать во втором браке была замужем за Сен-Реми,
главным дворецким герцога. Состояние у них было небольшое, а их знатность была
так себе. Мадемуазель де Лавальер считали кроткой и простодушной; девица
искренне выражала свою сильную радость по поводу того, что она оказалась у Мадам
и избавилась от брюзжания своей матушки. Мой брат скорее всего и в самом деле за
ней ухаживал, но не он один, были и другие молодые дворяне, которых привлекали
ее простота и манеры пастушки: девушка отнюдь не отличалась блестящим умом.
Мадемуазель де Тонне-Шарант каждый день насмехалась над провинциалкой, да и
Мадам, как мы видим, не отказывала себе в этом удовольствии. Я же почти не
замечала мадемуазель де Лавальер.
Я попробовала запретить графу де Гишу за ней ухаживать, в то же время
особенно не настаивая; зная нрав Мадам, следовало внушить брату беспокойство. И,
прежде чем вернуться к себе, я не преминула предостеречь влюбленного. Поспешно
одевшись по-домашнему, я прошла к своей принцессе, которая на моих глазах
наряжалась крайне скромно. Она прихорашивалась украдкой, как женщина, которая
желает понравиться единственному мужчине и для которой на свете существует
только он. В дверь осторожно постучали. То были король и Лозен, закутанные в
плащи ливрейных слуг, с шейными платками, закрывавшими пол-лица; мы были готовы
последовать за ними. Таким образом король вместе со своим новым фаворитом
предварил небезызвестные ночные прогулки к фрейлинам королевы, когда они вдвоем
карабкались по крышам и перелезали через печные трубы ради этой бесстыдницы де
Ла Мот-Уданкур. Господин и г-жа де Навай поплатились за эти прогулки, не говоря
уж обо мне, о чем будет сказано в свое время.
Мы молча спустились по черной лестнице, вышли в парк и стали гулять по
грабовым аллеям, которые король любил больше всего. Там же находилась небольшая
роща, где мы присели отдохнуть. Король был необычайно весел и предавался
всевозможным шалостям; он даже поцеловал Мадам! Мне до сих пор в это не верится,
особенно при мысли о том, каким он стал теперь.
- До чего же я люблю свою сестру! - воскликнул король.
- Государь, вы не всегда так думали.
- Я был тогда слепцом.
- А теперь вы маленький мальчик, который боится порки, как писал некий
фаворит о Месье.
- Сударыня, я боюсь огорчить матушку, которой, возможно, Господь не
позволит долго оставаться со мной.
Мадам говорила кисло-сладким тоном, а король принялся отвечать ей
серьезно. Я чувствовала, что они скоро поссорятся, и подала знак Пюигийему,
самообладание и дерзость которого были мне хорошо знакомы. Кузен, сидевший на
ковре из мха, резко поднялся:
- Ваше величество, у меня есть идея.
- По-моему, у вас их предостаточно; но расскажите все же об этой.
- Если король позволит мне отчасти остановиться на подробностях,
которые... которым... которые... на первый взгляд...
- Говорите все, что вам угодно.
- Итак, государь, ее величество королева-мать, да хранит ее Бог...
- Господи, до чего вы медлительны! - с раздражением перебила его Мадам. -
Я бы изложила суть дела за две минуты. Ее величество королева-мать полагает по
доброте душевной, что я оказываю влияние на разум и сердце ее августейшего сына,
хотя этого нет и в помине; ее доброта даже граничит с ревностью. Благодаря ее
стараниям этот недуг передался Месье и молодой королеве; в итоге жизнь каждого
из нас стала невыносимой; необходимо положить этому конец, и я умоляю короля
соблаговолить впредь не заговаривать со мной и никогда больше не искать со мной
встречи.
- Ах, сударыня!
- Да, ваше величество, я так решила. Раз королева, раз Месье...
Мадам отвернулась, не закончив фразы. Испытывала ли она волнение?
Притворялась ли она взволнованной? Я не знаю: принцесса была слишком искусной
актрисой и говорила лишь то, что хотела. - Вы желаете привести меня в отчаяние?
- спросил король.
- Ваше величество, я еще не изложил вам свою идею, - отозвался Лозен.
- А каково ваше мнение, госпожа де Валантинуа?
- Ваше величество, по-видимому, я пришла к той же мысли, что и господин де
Пюигийем.
- Пусть же этот мучитель, наконец, ее выскажет!
- Государь, вы не желаете расставаться с Мадам?
- Ни за что на свете.
- Вы хотите отвести подозрения обеих королев и Месье?
- Совершенно дурацкие и мнимые подозрения, которые тем не менее
беспрестанно омрачают жизнь.
- В таком случае, государь, я знаю, как помочь вашему величеству: вам
остается лишь с этим согласиться.
* V
- По-моему, существует только один способ отвести такого рода подозрения,
- продолжал Лозен.
- Какой? Как это сделать?
- Ваше величество обвиняют в любви к Мадам, а Мадам обвиняют в любви к
королю; докажите тем, кто вас обвиняет, что они ошибаются.
- Разумеется, они ошибаются, - живо перебила графа принцесса, - мы лишь
питаем друг к другу чувства брата и сестры,
- Я нисколько в этом не сомневаюсь, Мадам, - промолвил Лозен, и его губы
искривились в лукавой улыбке, - но другие сильно в этом сомневаются. Это отнюдь
не почтительно, это безосновательно, это неслыханная дерзость, но это так.
- Увы! Да, матушка не оставляет меня в покое ни на минуту.
- Что ж, ваше величество, кто вам мешает ввести в заблуждение королевумать,
королеву и всех остальных? Найдите какую-нибудь куколку, мнимую любовницу,
от которой, как все считают, вы без ума, и она отвлечет внимание одних и вызовет
гнев других.
Король не сводил с меня глаз, в то же время сосредоточенно слушая
Пюигийема. Мадам покраснела, и ее ноздри стали раздуваться, придавая ей
воинственный вид. Нос на некоторых лицах свидетельствует об опасности, и нос
Мадам относился к их числу. Я так хорошо знала принцессу, что не могла
ошибиться.
- А ведь это мысль, - неспешно произнес король, продолжая смотреть на
меня, - в Фонтенбло немало хорошеньких куколок.
- Нет, только не она! - живо вмешалась принцесса, догадавшаяся о том, что
подумал король, и неспособная справиться с охватившим ее волнением. - Только не
она, из нее не получится куколки, и вы ее полюбите.
Лозен в свою очередь покраснел, и в его глазах сверкнули молнии - подобные
взгляды убивают, когда это взгляд Бога или короля.
- Я могу назвать вашему величеству несколько имен, вполне пригодных на
роль темных лошадок; эти девицы будут несказанно счастливы привлечь к себе взоры
и заставить о себе говорить. - Ну-ка, ну-ка.
- Во-первых, мадемуазель де Понс. Ее кузен маршал д'Альбре помог бы ей
исправить ее несколько провинциальные манеры, и все устроилось бы как нельзя
лучше. - Кто еще? - У нас есть Шемро...
- Самая отъявленная кокетка из всех фрейлин королевы! - перебила Мадам.
- Это невозможно.
- Наконец, я назову Лавальер; Мадам превосходно ее знает, ибо это одна из
ее фрейлин.
- Лавальер? - переспросил король. - Кто это? С кем она состоит в родстве?
Какова она собой? Он даже не замечал этой особы!
- Государь, - продолжала принцесса, - я полагаю, что господин де Пюигийем
нашел то, что нужно. Это довольно привлекательная, хотя и немного хромоногая
девочка, кроткая и простодушная, неспособная на тщеславные и честолюбивые
помыслы. Она ничего собой не представляет; она ни от кого не зависит, и я не
думаю, чтобы, за исключением страстно влюбленного в нее графа де Гиша, ктонибудь
еще при дворе на нее заглядывался.
Король нахмурился; он не мог допустить даже намека на соперничество.
Понимая это лучше принцессы, я поспешила прибавить:
- На самом деле, мой брат обратил внимание на Лавальер как на милое дитя,
государь, только и всего. Мне доподлинно известно, что он не строит в отношении
нее серьезных намерений; он метит в другую цель.
- Граф де Гиш - один из тех мужчин, над которыми нелегко одержать верх,
будь ты самим королем, сударыня, - весьма многозначительно заявил наш государь.
- Впрочем, не все ли равно! - заметила Мадам. - Ведь речь идет о какой-то
куколке.
- Я не потерплю шуток на этот счет, сударыня; если уж какую-либо женщину
считают моей, она должна быть вне всяких подозрений. Я обдумаю наш сегодняшний
разговор: ваш способ мне вообще-то по душе, господин Пюигийем; возможно, я им
воспользуюсь.
- Ах, ваше величество, только не...
Мадам осеклась, покраснев. Ей хотелось сохранить брата мужа как брата, но
не допустить, чтобы этот брат стал чьим-то любовником. Прежде всего принцесса
была одержима тщеславным желанием быть любимой и противостоять самому великому
королю на свете; это означало властвовать над двором и видеть придворных у своих
ног. Что касается ее сердца, оно больше тяготело к Гишу, если оно вообще к комулибо
тяготело, о чем мне трудно судить и сейчас. Мадам была настоящей
ветреницей, лишенной сколь-нибудь значительного коварства, но и неспособной на
сколь-нибудь значительную привязанность; Месье, которого она не уважала, ей
надоел; она была одной из тех женщин, на которых можно положиться лишь тогда,
когда они в вашей власти.
Лозен не любил принцессу; его совет был, как говорится, палкой о двух
концах: он стремился найти королю любовницу и разлучить его с г-жой Генриеттой.
Всю остальную часть прогулки граф беседовал с государем; тот слушал его
задумчиво и украдкой поглядывал на меня. Я это видела, и другие тоже. Это
вызвало у Мадам досаду; когда мы вернулись, она отпустила язвительную шутку по
поводу моей небрежной походки и едва не закрыла дверь своей комнаты перед моим
носом в ту минуту, когда я спрашивала, какие у нее будут распоряжения.
На следующий день, будучи у королевы-матери, мы увидели, как замысел
Лозена начал воплощаться в жизнь. Король остановился, подойдя к трем куколкам, и
заговорил с ними. Они отвечали ему сообразно своему нраву: мадемуазель де Понс -
неловко (став г-жой д'Эдикур, она не раз вспоминала об этом! ), Шемро - смело,
со сверкающими, как два солнца, глазами; что касается Лавальер, то она ничего не
говорила и стояла с опущенными глазами, готовая заплакать от того, что на нее
обратили внимание. Волнение девушки не ускользнуло ни от кого из присутствующих,
и прежде всего от короля.
Затем появился Гиш; ему она показалась рассеянной. Подобное испытание
продолжалось несколько дней, до тех пор пока в одно прекрасное утро, ко
всеобщему изумлению, король, пожаловав к Мадам, не обвел глазами собравшихся и
не осведомился, где сейчас Лавальер.
- В соседней комнате, ваше величество, - отвечала весьма удивленная
принцесса, - она занимается моими лентами. Следует ли ее позвать?
- Нет, я сам к ней загляну; мне очень нравятся ленты, а ваши головные
уборы всегда прелестны.
Король открыл дверь, вошел в комнату и приблизился к Лавальер; она уронила
один из чепчиков, и Людовик живо его поднял. Подруги девушки почтительно
удалились, и король беседовал с ней наедине, при открытых дверях, более двух
часов. Все могли их видеть, и, уверяю вас, все смотрели только на них!
Барышни де Тонне-Шарант и Монтале, две близкие приятельницы Лавальер,
шушукались в уголке; я слышала, как прекрасная Атенаис де Мортемар говорила со
смехом:
- Она слишком глупа и никогда не научится говорить то, что нужно.
- Смотрите, смотрите, - обратился ко мне Пюигийем. - Мадам в бешенстве,
чем я очень доволен; она сама хочет обо всем этом с вами поговорить. В самом
деле, принцесса была в ярости по двум причинам.
- Ваш брат ревнует, - сказала мне она.
Да, он ревновал... по крайней мере, ему, вероятно, хотелось, чтобы так
думали, ибо он любил Лавальер не более, чем своих собачек. Его самолюбие было
задето; он был бы очень рад понять Мадам... и для него еще не все было потеряно,
о чем я снова напомнила ему вечером.
Между тем доложили, что кареты поданы. Король не решился взять с собой
Лавальер; он низко ей поклонился и вернулся к Мадам, которая не могла скрыть
своей досады и гнева:
- Итак, ваше величество, вы вволю развлеклись с этой девчонкой!
- Мадемуазель де Лавальер очень мила, сударыня.
- Вы, в самом деле, так считаете? Вы не шутите? Стало быть, дело слажено?
Эти слова, произнесенные со страстью, свидетельствовали о довольно пылких
чувствах, которые нельзя было сдержать; король ничего не ответил, что являлось
самым красноречивым ответом. С этой минуты Мадам поняла, что власть ускользает
из ее рук, и на протяжении всей прогулки пребывала в скверном настроении. Я
сидела у дверцы кареты, неподалеку от принцессы, рядом с графиней Суасонской;
она наклонилась ко мне и сказала шепотом: - Какой вредный совет дал нам ваш
Пюигийем! Я решила, что лучше всего последовать примеру государя, и промолчала.
Между тем мой брат разыгрывал ответную партию с Лавальер. Уязвленный в своем
драгоценном самолюбии, он поспешил к этой особе и тоже стал говорить с ней
наедине. В то время как все рассаживались по каретам, она попыталась от него
сбежать, но граф успел излить свою желчь в крайне неосмотрительных словах, из-за
которых впоследствии окончательно лишился ее благосклонности. Он так грубо
обошелся с ней, что она расплакалась и, если бы не мадемуазель де Тонне-Шарант,
осталась бы дома.
Вечером, когда я уже готовилась ко сну, дверь моей комнаты открылась и
туда вошел на цыпочках брат; он был бледен, весьма небрежно одет, но
очарователен. Гиш попросил у меня прощения за то, что явился в таком виде и в
столь поздний час, но он должен был меня увидеть - лишь одна я могла помочь ему
в данных обстоятельствах, ибо маршал категорически не желал вмешиваться в его
дела.
- Что же случилось? - спросила я.
- Дело в том, что сегодня утром я обидел Лавальер.
- Тем лучше для вас, ведь король почти объяснился ей в любви, которую он к
ней питает. - Именно из-за этого мы и поссорились: я стал ревновать.
- Стало быть, вы очень любите Лавальер?
- Я? Она меня совершенно не интересует; это дурочка, у которой нет за
душой ничего, кроме юности; когда ей будет тридцать, никто и не взглянет на нее.
- В таком случае я вас не понимаю.
- Боже мой, сестра, значит, вы меня совсем не знаете? Я принялся ухаживать
за Лавальер от безделья, чтобы чем-то себя занять; она отвечала мне странными
ужимками, которые меня раззадорили; мне нужна была женщина для вида, и я выбрал
эту особу. Неделю спустя я бы ее бросил.
Но теперь, когда у меня ее отнимают, я не могу допустить, чтобы она от
меня ускользнула. - Ах! Какое прекрасное умозаключение!
- Я совершил глупость, сказав об этом Лавальер, сказав ей об этом в крайне
неосмотрительных выражениях. Если ей захочется, она сможет меня погубить; я в ее
руках, и это меня беспокоит.
- Мой милый граф, Лавальер этого не захочется.
- А что, если ей этого захочется? Я отнюдь не нравлюсь королю по неведомой
мне причине; если эта девица станет его любовницей, он не простит мне, что я с
ним соперничал, а затем сурово с ней обошелся. Что же делать?
- Вы пришли просить совета у меня, у меня?
- К кому же еще мне обращаться?!
- К вашему другу де Варду или к этому ловкачу де Маликорну, который
перехитрит любого; в вашем распоряжении графиня Суасонская, а также...
- В моем распоряжении только моя сестра, и эта сестра - герцогиня де
Валантинуа, старшая фрейлина и подруга Мадам. Я улыбнулась, понимая, к чему он
клонит, ибо ждала этого.
В эту минуту в моем кабинете, где находилась Блондо, послышался шум; я
собралась окликнуть горничную, но мне показалось, что слышится тихий разговор; я
тотчас же решила, что это, очевидно, какой-нибудь слуга, явившийся за
распоряжениями. В такой час никто другой не мог прийти; меня это более не
занимало, и я повернулась к смотревшему на меня Гишу:
- Что я могу сделать благодаря всем этим титулам?
- Герцогиня, неужели вы не догадываетесь?
- Я? Разве я гадалка или толкователь пророчеств?
- Послушайте, моя дорогая, вам же известно, что я люблю Мадам.
- Мне известно, что вы любите Лавальер.
- Вы уже забыли мои просьбы, мои наставления по поводу Месье?
- Конечно, нет, но при чем тут это?
- Ах! Вы выводите меня из терпения! Я люблю Мадам, я никогда никого не
любил, кроме нее, и выбрал Лавальер лишь для того, чтобы отомстить принцессе за
ее презрение и заигрывание с королем; теперь, когда король ее покидает, сестра,
я должен с ней встретиться, я должен обрести надежду, а она должна узнать об
этой любви - словом, вы должны оказать мне услугу!
В течение нескольких минут я ощущала сквозь кроватные занавеси резкий
запах духов, привезенных Мадам из Англии, - ими были заполнены все ее шкафы. В
ту пору король обожал духи, которые он впоследствии столь же сильно
возненавидел. Позади моей кровати с балдахином находилась маленькая скользящая
по пазу дверца, ведущая в комнаты моих горничных. Мне мерещилась какая-то тайна
времен Генриха II либо Франциска I, возможно связанная с девичьей честью,
которая не устояла под покровом этого таинственного алькова. Я почувствовала,
как кто-то тронул меня за руку, и Мадам, приложив палец к губам, промелькнула
как молния, в промежутке между занавесями. "Ах! - подумала я. - Господин граф де
Гиш - удачливый плут! "
- Знаете ли вы, брат мой, - произнесла я вслух, - что вы просите меня о
весьма затруднительной услуге?
- Почему же?
- Мадам сейчас нисколько о вас не думает; впрочем, даже если бы она об
этом думала, столь сиятельная особа не смогла бы снизойти до такого безвестного
человека, как вы.
- Сестра моя, Мадам сейчас сердится, она весьма сердита, и не без
основания, но она меня выслушает.
- Она даже не станет вас слушать. Как вы убедите принцессу в своей любви,
после того как вы дерзнули дать ей в качестве соперницы одну из ее фрейлин?
- В качестве соперницы! Скажите лучше: в качестве жертвы - я выместил на
Лавальер свою досаду, ибо Мадам терзала мне сердце.
- Сердце?
- Да, сердце, до самого основания. Я люблю Мадам, слышите? Я люблю ее и,
даже если король прикажет меня сослать или заточить в Бастилию, я все равно ей
скажу, что я ее люблю.
- О! Что касается этого, - отвечала я, невольно улыбаясь, - по-моему,
никто не помешает вам сделать это сейчас. Кроватные занавеси пришли в движение,
давая знать, что меня поняли.
* VI
Образ мыслей и характер моего брата были подвержены внезапным переменам,
из-за чего он казался непонятным или непредсказуемым. Гиш никогда не лгал, он
говорил правду, но его взгляды порой делали крутой поворот, что почти всегда
являлось полной неожиданностью. В ту пору мой брат обожал Мадам, он обожал ее,
потому что терял Лавальер и был охвачен жаждой мести; он хотел, чтобы эта месть
была яркой и блестящей и чтобы она в первую очередь была направлена против
короля, - столь безрассудный замысел не пугал Гиша. Король отнимал у него
фрейлину; в качестве мести граф стремился завладеть принцессой, невесткой
государя, той, чья любовь не была настолько сильной, чтобы ради него можно было
бросить вызов общественному мнению. Я, постигшая душу брата, это понимала; что
касается г-жи Генриетты, то она видела лишь светлую сторону происходящего. Мадам
тоже жаждала мести, ей хотелось, чтобы король заметил, что она, как и он, не
тратит время на слезы, и ее утешителем стал граф де Гиш - король всех сердец,
подобно тому как Людовик - король Франции.
Я считала, что мы втроем оказались в необычном положении, и надеялась
растянуть его подольше; внезапно появилась Блондо; на этот раз она вошла через
парадную дверь и сказала с растерянным видом:
- Госпожа, пришел Месье!
Его королевское высочество иногда заходил ко мне в неурочный час, но,
казалось, его взгляды на этот счет изменились, и я не ожидала его увидеть, так
как он не показывался здесь уже по меньшей мере три недели. Этот внезапный визит
нисколько меня не смутил, хотя подобная случайность казалась странной;
неторопливо повернувшись к графу де Гишу, я спросила:
- Вы желаете с ним встречаться?
- Нет, конечно, нет; однако я не могу уйти просто так, у меня еще есть что
вам сказать.
- В таком случае, пройдите в мою гардеробную комнату, брат мой, и сидите
тихо: принц пробудет у меня недолго. Впустите его королевское высочество, -
прибавила я, как только Гиш затаился.
Принц был выведен из терпения: я никогда не позволяла ему приходить ко мне
так поздно без предварительного предупреждения. Он почти оттолкнул Блондо, когда
она доложила о нем, и весьма нелюбезно осведомился:
- Что за человек был здесь, госпожа герцогиня, кого вы спрятали, узнав о
моем приходе?
- Сударь, это был мой брат.
- Гиш здесь, в такое время! Что ему было от вас нужно?
- А что нужно от меня вашему королевскому высочеству?
- Черт побери! Во-первых, я хочу поговорить с вами о Мадам, а затем о
вас... Он приходил за тем же?
- Именно так.
- А-а! Зачем же он тогда ушел?
- Он опасался показаться бестактным.
- Что за ребячество! .. Госпожа де Валантинуа, я очень доволен Мадам, -
продолжал принц, удобно усаживаясь.
- В самом деле, сударь?
- Очень доволен, повторяю, но боюсь, что она мне все испортит.
- Я ничего не понимаю.
- Разумеется. Мадам показала всем, что король для нее не более, чем мой
брат; она доставила удовольствие королеве-матери и отчасти явила свое желание
мне угодить. Я решил, что все в порядке, но теперь король увивается за ее
фрейлинами: вчера за мадемуазель де Понс, сегодня за Лавальер; можно подумать,
что Мадам ему их уступила, чтобы его удержать, и я не понимаю, что мне дает эта
перемена.
- Что же может сделать Мадам? Разве король не имеет права на все?
- Когда Мадам хочет, она прекрасно знает, как с ним говорить, равно как и
со мной; пусть она заявит королю, что не намерена терпеть у себя этот позор и
готова выставить всех этих девиц за дверь, после чего ему придется заниматься
любовными делами в другом месте. Я поняла, в чем суть дела.
- Месье, - заметила я, - вы не сами до такого додумались.
- Нет, не я, а королева-мать.
- Я так и полагала; это отнюдь не похоже на ваш привычный образ мыслей. Вы
не можете желать, чтобы Мадам поссорилась с королем и утратила его доверие
одновременно с вашим. Все это - мне жаль вам это говорить, - все это придумано
для того, чтобы помешать королю посещать Мадам, чтобы он больше не находил
удовольствия в ее обществе и чтобы она стала занимать при дворе такое же
положение, как госпожа принцесса, либо какое-нибудь иное такого же уровня.
Средства стали другими, но цель осталась прежней. Месье ничего не ответил и
поднялся.
- Что вам сказал граф де Гиш? - спросил он.
- То самое, что я сию минуту имела честь повторить вашему королевскому
высочеству.
- Госпожа де Валантинуа, можете ли вы поклясться, что Мадам хранит мне
верность?
- Если бы я вам в этом поклялась, сударь, вы напрасно бы мне поверили,
ибо, знай я обратное, я бы все равно поклялась, что вы не обмануты. Мадам -
самая очаровательная, как и самая порядочная принцесса на свете, однако,
однако...
- Что однако? ..
Я знала, что три человека слушают меня затаив дыхание, с неистово бьющимся
сердцем; я умышленно сделала паузу, заставив их ждать моего ответа.
- Однако... сударь, не вы ли являетесь виновником мнимых ошибок Мадам? ..
Вы не воздаете ей должное, вы...
- Я все время о ней забочусь.
- Да, мучая ее.
- Разве я виноват, что она мне совсем не нравится?
- В таком случае, разве она виновата, что вы тоже отнюдь ей не по нраву?
- Я считаю ее холодной и властной кокеткой. Я нахожу ее худой, смуглой и
во всех отношениях сухой.
- Мадам, возможно, считает вас, простите, сударь, она, возможно, считает
вас... самодовольным... жеманным... изнеженным... Возможно, ей не нравится, что
мужчина использует столько помады, благовоний и всяческих духов.
- А вы, герцогиня, каким вы меня находите?
- Сударь...
- Я вам вовсе не противен, мне это известно, но раз Мадам относится ко мне
так дурно, если верить вашим словам, я был бы счастлив узнать, разделяют ли
другие ее мнение; мои друзья отнюдь так не думают - и ваш брат, и прочие; при
этом ваш брат отнюдь не льстец.
- Месье знает, насколько я рада тому, что он соблаговолил почтить меня
своим вниманием.
Я склонила голову, изображая то, что мой отец называл "парадным поклоном",
а на самом деле скрывая свое желание рассмеяться. Принц продолжал нести всякий
вздор и в течение получаса говорил глупость за глупостью, нелепость за
нелепостью, таким образом давая жене право презирать его не только на словах.
- Словом, герцогиня, - произнес он в качестве вывода, - из всего этого
вытекает, что мне не следовало жениться на Мадам и что моя кузина де Монпансье,
невзирая на ее возраст, подошла бы мне гораздо лучше. У нее больше богатства,
чем у любой другой, и в этом состоит истинное утешение: если у меня много денег,
какое мне дело до всего остального?
Слушая этого странного человека, я гадала, для чего он явился ко мне в два
часа ночи говорить весь этот вздор, и не смогла удержаться от следующего
замечания:
- По-моему, с этим можно было подождать до завтра, сударь, и незачем
изображать себя счастливчиком ради такой ерунды.
- Напротив, я хочу, чтобы ва
...Закладка в соц.сетях
