Жанр: Классика
Княгиня монако
...ину де
Валантинуа приглашение приехать в Бидаш как можно быстрее. Моя посольская миссия
не займет много времени, молодую королеву буду сопровождать не я - стало быть,
мне удастся скоро вернуться; госпоже герцогине Валантинуа предстоит блистать на
королевской свадьбе, поэтому мы немедленно заключим брак, чтобы затем сообща
отправиться на торжества.
Матушка сказала, что это замечательно и что я должна поблагодарить отца за
его заботы. Я же задыхалась от ярости и не могла выдавить из себя ни слова.
- Хорошо! Хорошо! - продолжал маршал. - Я хочу, чтобы все сегодня были
довольны, а вы, Пюигийем, вы будете моим должником, как и эта соплячка. Мне
следует передать его высокопреосвященству важную депешу; двор возвращается в
Париж, и я вас туда посылаю. Вы уедете сегодня же вечером и вернетесь сюда
вместе с графом де Гишем на пышную свадьбу госпожи княгини - я хочу, чтобы все
члены нашей семьи собрались здесь. Как вы, должно быть, рады вернуться в
общество прекрасных дам! Говорят, мадемуазель дю Ге-Баньоль выходит замуж;
возможно, теперь удача будет к вам благосклоннее, чем прежде. Что до господина
де Гиша, то у него все хорошо, у него все очень хорошо - на всех парижских
перекрестках говорят только о нем. Вы увидите, сударыня, какой важный вид стал у
вашего сына.
Маршал изъяснялся весьма вольно, словно не замечая, как больно ранят меня
его слова; он вынуждал меня отвечать и улыбаться, в то время как в глазах моих
стояли слезы. Он не выпускал меня из вида и следил за каждым моим шагом, так что
до самого отъезда кузена я ни минуты не оставалась в одиночестве. Я убежала к
себе, когда граф прощался с матушкой: у меня не было сил сдерживаться и я бы
себя выдала.
У меня начался сильный жар, я слегла в постель и провела в ней несколько
дней.
Покидая Бидаш, отец поднялся в мои покои и принялся шутить как ни в чем не
бывало; от этих шуток моя кровь вскипела настолько, что я едва не задохнулась.
- Я вернусь через месяц, самое большее - через два; тем временем вам не
придется скучать, дочь моя: вы будете окружены портными, вышивальщиками и
ювелирами, которые съедутся сюда из Бордо и Тулузы, хотя все это мелюзга, а вот
к свадебным торжествам ваш брат взялся привезти в Бидаш прекрасную мастерицу. До
чего же вы будете ослепительны и сколько бед наделают ваши глаза, когда вы вновь
появитесь при дворе! Я заранее тревожусь за этого бедного господина Монако. Если
бы отец не ушел, не знаю, что бы я ему наговорила.
Каким же огромным и пустынным показался мне дом, когда я снова стала
выходить из своей комнаты!
Между тем он с каждым днем заполнялся гостями, родственниками, просто
знакомыми и ленниками. Меня осыпали комплиментами, а мне ужасно хотелось
разразиться в ответ бранью. Я упросила матушку и г-жу де Баете разрешить мне
показываться как можно реже; мне даже позволили возобновить свои прогулки, при
условии что меня будут сопровождать Блондо и один из лакеев. Прежде всего я
отправилась к развалинам на горе, где мне встретились цыгане и где Пюигийем
признался мне в любви! Ах, до чего же я почувствовала себя несчастной, вновь
увидев эти камни, вьющийся плюш, прекрасные деревья и тропинки, вдоль которых не
цвели больше цветы, как и в моем сердце! Я заливалась слезами; лакей находился
поодаль, возле меня оставалась лишь Блондо, которая каждый день видела, как я
плачу в своей комнате, и от которой я не таилась.
- Мадемуазель, - сказала она, - если бы вы встретились со старухой, с той,
что столько вам наобещала, она, быть может, сумела бы вас утешить.
- Я больше не встречусь с ней, милая подруга, такие люди никогда не
приходят, когда мы в них нуждаемся, и потом, разве ей под силу предотвратить мой
брак с господином Монако?
В самом деле, мне не удалось встретиться с колдуньей, сколько я ни ходила
взад и вперед по развалинам; признаться, я рассчитывала на удачу и в глубине
души надеялась ее увидеть. Я вернулась домой опечаленной и отчаявшейся; войдя в
свою комнату, окно которой оставалось открытым, я нашла на балконе комок бумаги,
в которую было завернуто небольшое яблоко; я хотела было его выбросить, но тут
мой взгляд упал на следующие слова, очень четко написанные на обертке:
"Судьбу изменить нельзя. Наша участь предопределена, следует ей
покориться, но надежда и друзья существуют".
Это послание никого не ставило в неловкое положение, и в то же время мне
все было ясно. Прочитав его, я и загрустила, и обрадовалась - я не могла
избежать своей горькой судьбы, брак должен был состояться, но, по крайней мере,
у меня еще оставалась надежда. Я тщательно спрятала записку. Таким образом, моя
старая подруга заботилась обо мне, хотя я ее не видела. Она может последовать за
мной, она может мне помочь; это какая-никакая поддержка - думала я: в юности мы
готовы верить чему угодно.
Это меня немного утешило. Однажды утром я совершала свой туалет и в ту
минуту, когда этого вовсе не ждала, после месячной разлуки, увидела во дворе
Пюигийема, выходившего из кареты. Мое сердце едва не вырвалось из груди, и я
даже не посмотрела, с кем он приехал. Тем не менее мне показалось, что с ним
было несколько человек. Колени у меня подгибались. Блондо была вынуждена дать
мне успокоительные капли - я уже теряла сознание. Затем я услышала в коридоре
шаги, голоса и смех; в дверь громко постучали; я решила, что это кузен, и
безумная радость на мгновение охватила мою душу; граф был весел, он был счастлив
- значит, он привез добрые вести для нашей любви; с растрепанными волосами я
бросилась к двери и сама открыла ее. Передо мной стоял элегантный мужчина,
которого я сначала не узнала. - Мадемуазель де Грамон? - осведомился он.
Я собралась было напустить на себя важный вид в назидание за его дерзость,
но он сбросил с себя фетровую шляпу, дорожный плащ и, обняв меня за шею,
поцеловал два-три раза, не давая мне времени опомниться и в то же время смеясь
при виде моего изумленного лица.
- Сестра! Сестра! - повторял он, как школьник, подшутивший над товарищем.
То был граф де Гиш.
Мы не виделись много лет, а в юности люди меняются невероятно быстро. Мой
брат стал красивым мужчиной, хорошо сложенным, приятным во всех отношениях, а к
тому же сильным, умным и чрезвычайно элегантным. Я смотрела на него с
удивлением, слушала его и ничего не отвечала, ошеломленная всеми нахлынувшими на
меня одновременно чувствами. Что касается брата, то он лишь смеялся и ходил
вокруг меня, беря за руки, прикасаясь к моим волосам, разглядывая мою фигуру.
- Право, мадемуазель де Грамон, вы прекрасны, и я от вас в восторге. Я
привез с собой некоего влюбленного, которому не терпится упасть к вашим ногам, а
также, что еще важнее, доставил сюда сундуки, где вы найдете изумительные вещи,
благодаря которым вы станете еще красивее, что отнюдь вам не повредит.
Никогда еще я не вела себя настолько глупо: машинально взяв башмачок,
положенный на подушку, я надела его, что вызвало у брата еще больший смех - и
было почему.
- Башмачки, ах, какие башмачки, сестрица моя! В вашем приданом такие
красивые, такие славные туфельки, что, по моему разумению, в них подобает,
право, разве что лежать в постели. Да придите в себя, придите же в себя. Неужели
вы стали бидашенкой до такой степени, что неспособны справиться с волнением и
готовы лишиться чувств, увидев брата? Дурная привычка! Вам придется от нее
избавиться в тех краях, куда вы направляетесь, а не то вы пострадаете от самой
себя и от других. Настоятельный совет старшего брата: отвыкайте от этого, хотя я
редко склонен изображать школьного учителя.
Я перевела дух, однако мысль о том, что брат упомянул о каком-то
влюбленном, не давала мне покоя; я думала о Пюигийеме, но не решалась спросить о
нем прямо. Был ли граф де Гиш посвящен в нашу тайну? - Кто приехал с вами,
братец? - наконец, очень робко спросила я.
- Разве я вам не сказал? Я привез господина Монако и доставил сюда ваши
свадебные подарки. Я оговорился, но не отрекаюсь от своих слов, ибо ваш муж на
самом деле не более чем вещь, а ваши украшения и наряды станут важнейшей частью
этого брака. Я вздохнула.
- Смиритесь с вашей участью, сестрица, так всегда или почти всегда
происходит при дворе; вы не будете одна, я ручаюсь. Ну вот, вы вдруг загрустили
и стали совсем не похожи на себя, с какой же стати? Вы больше не веселы,
глупышка, не полны решимости, как прежде, и похожи на маленькую девочку, хотя вы
красавица. Сейчас вы бы не могли быть героиней Фронды, и я от вас такого не
ожидал. Полно! Мужайтесь, прикажите вас причесать, я покажу вам модную шляпку,
мы откроем ваши сундуки и достанем оттуда все, что вам понравится. К черту
заботы! Начинайте привыкать к хорошим манерам и не обращайте внимания на
остальное!
Я непроизвольно подчинилась Гишу, и он тотчас же принялся объяснять, как
следует уложить мои локоны согласно тогдашней моде. Он привел в пример целую
дюжину самых известных дам, которым все подражали. Брат был в высшей степени
словоохотлив, вначале я судила о нем по этому разговору, и как же сильно я
ошиблась!
Он уложил мне волосы, как ему хотелось, а затем я отослала его, чтобы мне
помогли облачиться в платье; камердинер Гиша сообщил ему о том, что его покои
готовы, и граф попросил меня подождать, пока он оденется, чтобы спуститься в
гостиную вместе с ним.
- Я хочу присутствовать при встрече Кира и Манданы, сестрица; я хочу лично
передать вас в руки этого великого завоевателя. Кстати, он без конца
рассказывает о каком-то происшествии в Авиньоне, в котором вы принимали участие,
и о некоем кающемся грешнике. В итоге королева пригласила его к себе, чтобы
расспросить об этом; должно быть, она расскажет все нашему отцу; говорят, что
тут кроется какая-то государственная тайна. Что это значит? Брат вышел, не
заботясь о том, отвечу ли ему я, и сказав на прощание: - Подождите меня!
Ждать пришлось довольно долго, но мне было о чем подумать! Мне предстояло
увидеть Пюигийема, он вернулся в Бидаш с моим братом и моим будущим мужем, я
должна была встретиться с кузеном в присутствии двух этих мужчин, как же он мог
на такое пойти! Когда граф де Гиш появился, я пошла за ним, невпопад отвечая на
его шутки. Он утверждал, что ходили слухи, будто я без ума от г-на де
Валантинуа.
- Если бы я не был вашим братом, я бы сказал: тем лучше! Если она любит
подобного господина, это доказывает, что она вполне сможет полюбить и когонибудь
другого.
Когда мы вошли в гостиную, я увидела внушительное число гостей,
обступивших матушку и г-жу де Баете. Гиш вел меня под руку; мой дядя, граф де
Грамон, стоял возле моей матушки; рядом с ним - г-н Монако, а затем о н!
Я сделала реверанс, затрепетав и опустив глаза. Дядя обнял меня и сказал,
что я красива; г-н Монако с разрешения матушки поцеловал кончики моих пальцев, а
что касается его, то он поклонился мне как нельзя более почтительно.
* XXVII
Прежде чем двигаться дальше в моем повествовании, необходимо посвятить
несколько страниц графу де Гишу и придворным событиям, в которых он оказался
замешан. Поскольку нам предстоит сейчас разыгрывать на сцене новое
представление, то прежде всего следует представить действующих лиц и изложить
то, что у драматургов называется, насколько мне известно, экспозицией.
В течение уже нескольких лет мой брат, невзирая на свои юные годы,
уверенно подвизался в свете и начал приобретать там вес. Граф постоянно бывал у
английской королевы, где он и принцесса Генриетта играли в любовь, как в куклы,
по выражению г-жи де Севинье.
Они еще только пробовали силы в ожидании настоящей игры. Брат ежедневно
встречался с королем и Месье, будучи приблизительно их возраста, и имел честь
принимать участие в их играх, а впоследствии и в их увеселениях. Он никогда
особенно не нравился королю, но Месье к нему привязался и сделал его своим
фаворитом. Тот же водил брата короля за нос и уже тогда насмехался над ним.
Другого такого насмешника, как этот милый граф, невозможно было найти - как мы
вскоре увидим, он злословил всегда и везде. Брат путешествовал вместе со своим
гувернером, когда отца не было дома, и стал появляться на войне в то же самое
время, что и король. Он весьма отличился там и был ранен в руку при осаде
Дюнкерка в тот самый день, когда король заболел лихорадкой, едва не унесшей его
в могилу.
В 1651 году брат женился (всецело поглощенная собой, я забыла об этом
сказать). Впрочем, жена так мало значила в его жизни, что она как бы в счет не
шла. Когда он женился, невесте было тринадцать лет. Это была внучка господина
канцлера, красивая и приятная особа. Она мирилась с дурным обращением мужа,
проявляя при этом немало ума и доброты; никто никогда не слышал от нее ни единой
жалобы; для меня жена брата стала подругой; даже после его смерти она продолжает
часто меня навещать; ей присуща снисходительность, свойственная истинной
добродетели.
Первой любовью графа была мадемуазель де Бове, дочь старой и безобразной
Бове, той, что была камеристкой королевы и отвратительная физиономия которой
вдыхала чистейший аромат юности короля. Я не знаю, был ли граф столь же счастлив
с дочерью, как его повелитель - с матерью. Брат терпеть не мог, когда ему это
напоминали, и всякий раз, когда об этом заходила речь, переводил разговор на
другую тему.
Приблизительно в ту же пору все стали часто ходить в масках, тогда же
начали устраивать лотереи и при дворе стали танцевать балеты. Король нередко
танцевал в них с девицами Манчини, с Мадемуазель и с теми, кого называли
завсегдатаями Лувра. Графиня Суасонская была уже замужем; в то время тон
задавала супруга коннетабля, которую тогда звали Марией Манчини. Шведская
королева тоже появлялась на этих собраниях, где над ней насмехались, и мой брат
пришелся ей по вкусу; он же издевался над ней, заставляя за собой бегать, и
делал вид, что не замечает ее расположения; королева не раз приходила из-за
этого в ярость.
Господин де Кандаль, официальный любовник г-жи д'Олонн и один из самых
блестящих щеголей шайки фрондеров, умер своей смертью в Лионе; это было
подлинным несчастьем в тот момент, когда беды сыпались как из рога изобилия.
Господин принц смирился с этой утратой, к великой радости моего отца; он тотчас
же приблизил к себе Гиша и стал чрезвычайно им дорожить. Он (господин принц)
окончательно рассорился с г-жой де Шатийон, и та в поисках утешения снизошла до
аббата Фуке, который дурно с ней обращался и даже бил ее. Как изменились
времена! Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал адмиралу де Колиньи: "Жена
вашего внука будет терпеть издевательства от аббата Фуке" - тот разразился бы
страшной бранью и вышвырнул бы такого провидца за дверь. Однако теперь это
происходило на глазах у всех.
Месье был странный принц: он одевался в женское платье, румянил щеки и
носил мушки; всю свою жизнь он подражал мадемуазель де Гурдон и привязывал к
волосам банты. Мой брат презирал Месье до такой степени, что однажды в Лионе, во
время визита к герцогине Савойской, на балу, где все были в масках, дал ему
несколько пинков в зад на глазах у всего двора, а принц над этим только
посмеялся, полагая, что его нельзя было узнать.
Эти близкие отношения между Месье и моим братом начали внушать королеве
некоторые опасения, и им было позволено встречаться лишь в присутствии гувернера
принца, маршала Дюплесси, но г-жа де Шуази и взбалмошная графиня де Фьенн,
добрые подружки Месье, устраивали им с Ги-шем тайные свидания, словно
любовникам. Во время поездки в Лион, как я уже сказала, оба злоупотребили своей
свободой. Принцесса Маргарита Савойская, которую столь неразумно пригласили в
Лион, чтобы выдать замуж за короля, не желавшего ее знать, показала себя там
умнейшей женщиной; в то же время она держалась необычайно естественно. Никто не
повел бы себя в данных обстоятельствах так, как она. Отец несколько раз
беседовал с ней наедине и убедился в ее превосходных качествах.
Маникан был близкий друг графа де Гиша и самый несносный человек, самый
большой проказник из всех, кого я знала. Он считал, что под зашитой моего брата
ему все дозволено, и он может творить что угодно, даже в отношении Месье; они с
Гишем натворили столько всего, что королева отослала обоих в Париж, и там граф
влюбился в г-жу д'Олонн; опасаясь, что никто об этом не узнает, он сопровождал
ее на проповеди отца Энева, иезуита, во время Рождественского поста
произносившего проповеди у госпитальеров с Королевской площади. Эти проповеди
были тогда в моде, и на них съезжалась вся знать. Поклонники г-жи д'Олонн шли
туда толпой, в том числе Марсильяк, сын герцога де Ларошфуко и Фронды; этот
франт, разукрашенный лентами, пожирал глазами моего дорогого брата. Ходили слухи
(но я в это не верю), что Гиш ухаживал за г-жой д'Олонн, чтобы передать ее
Месье. Королева, не любившая фаворитов своих детей, говорила об этом Месье с
утра до ночи, а он оправдывался; несомненно одно: мой брат был отнюдь не тем
человеком, кого можно использовать в качестве приманки.
В то время когда Гиш и Пюигийем находились в Париже, там был устроен
маскарад, на котором присутствовали Мадемуазель, мадемуазель де Вильруа и
мадемуазель де Турдон. То было необычайно галантное собрание, и впоследствии мне
пришлось пролить из-за него немало слез, ибо именно тогда Мадемуазель обратила
внимание на г-на де Лозена, сохранив о нем память. Женщины были в платьях из
серебристого полотна - с розовым кантом, черными бархатными передниками и
вставками, украшенными золотистыми и серебристыми кружевами. Платья, с вырезами
как у жительниц Бреса, были по их моде отделаны манжетами и воротничками из
очень тонкого желтого полотна, и все это - в обрамлении венецианского кружева.
Черные бархатные шляпы были увенчаны ярко-розовыми и белыми перьями. Весь стан
Мадемуазель был затянут жемчужными нитями, скрепленными бриллиантами; Месье и
мадемуазель де Вильруа были усыпаны бриллиантами, а мадемуазель де Гурдон -
изумрудами. Темные волосы дам были причесаны на манер бресских крестьянок; в
руках они держали лакированные ярко-красные посохи с серебряной отделкой. Месье
щеголял в женском платье (будь моя воля, я бы ни за что ему этого не Позволила).
Герцог де Роклор, маркиз де Вильруа, мой брат и Пюигийем, кавалеры этих
крестьянок, были одеты в пастушеские костюмы. В свое время я записала все это,
поскольку двое наших придворных говорили об этом без конца. Мадемуазель также
много раз рассказывала мне эти подробности, когда я вернулась ко двору, и
позднее - она отнюдь не забыла их, как и я.
Мой дорогой братец совершил очень некрасивый поступок в отношении своей
прекрасной г-жи д'Олонн и тотчас же за это поплатился. Он вытянул у нее письма
Марсильяка и принялся разглашать их повсюду, главным образом во дворце Л
ианкура, чтобы помешать браку принца с внучкой этого герцога. Брат не добился
своего и опозорился во всех отношениях. Марсильяк в свою очередь раздобыл письма
графа де Гиша и пустил их гулять по всему Парижу.
Он отнес их даже кардиналу, и тут дело приняло скверный оборот. В одном из
посланий брат отзывался о Месье и королеве не слишком учтиво:
"Я изо всех сил старался склонить мальчика к тому, чтобы он стал вашим
кавалером; он был не прочь, но испугался своей старушки-матери".
Заметьте, что граф бессовестно лгал. Он и не думал толкать Месье в объятия
г-жи д'Олонн. Так или иначе, королева, узнав, что ее назвали старушкой, пришла в
бешенство; Месье и Мадемуазель, обожавшие интриги, вмешались в это дело. Между
тем мой отец готовился к отъезду с посольской миссией; происшедшее его очень
расстроило, и ему стоило больших трудов все уладить; однако королева-мать так и
не простила графа де Гиша, и он ощущал это всю свою жизнь.
Королева была очень злопамятна, и оскорблять ее было опасно - она ведь
была испанка. Вот какая обстановка сложилась ко времени моей свадьбы: король,
безумно влюбленный в мадемуазель де Манчини, отнюдь не стоившую его любви, и
забывший ее сестру Олимпию (графиню Суасонскую) и мадемуазель деЛа Мот-Аржанкур
(одну из камеристок королевы), против своей воли согласился жениться. Кардинал
по-прежнему был всемогущ; королева пыталась подчинять себе сына, но это ей
нисколько не удавалось. Все интриги, которые плели в ту пору, касались будущего:
короля и нового двора.
Мой брат, из которого старались сделать героя романа, был человеком
капризным и своенравным в отношении своих близких, жестоким, очень храбрым,
временами весьма вспыльчивым, безразличным и ленивым, мечтательным, почти всегда
желчным и язвительным, неспособным на дружеские чувства ни к кому, даже к самому
себе, если для этого нужно было потрудиться. Он не любил даже Мадам: я часто
слышала от него жалобы на то, что она держит его в рабстве, и он не оставлял ее
лишь из соображений тщеславия. Он хотел быть господином, а не подчиненным; он
хотел, чтобы его осыпали ласками, а ему ничего не нужно было бы давать взамен;
словом, за исключением тех моментов, когда граф де Гиш блистал при дворе, в нем
не было ничего приятного и привлекательного, кроме его красивого лица и внешнего
обаяния. Я знала его лучше, чем кто-либо, ибо он не притворялся передо мной.
Порой Гиш принимался пустословить и умничать без конца. Он ввязывался в
споры, которые были ему не по силам, так как он был очень невежественным, хотя и
горел желанием докопаться во всем до сути. Я уже говорила о позерстве своего
брата, о его безосновательных жалобах, о его обмороках и о его собачонках. В
манерах и привычках графа было что-то от гермафродита: будучи женщиной во всем,
что касалось туалетов, чувствительности, бесконечных признаний, обидчивости,
кокетства и даже ребячества, он тотчас же снова становился мужчиной, когда его
призывала опасность или слава, как Ахилла на Лесбосе. Общаясь с Месье, брат
приобрел наклонности этого принца; находясь рядом с ним, он привык придавать
первостепенное значение тому, как носить камзол или расположить плюмаж на шляпе.
Гиш был почти таким же истинным гасконцем, как и отец, но беспечность направляла
его гас-конское бахвальство в другое русло. Он выкладывал все начистоту, как и
маршал, но его бахвальство напоминало не выпущенную стрелу, а мину, взрыв
которой слышится лишь после минутного ожидания. Очевидно, граф был более резким
и язвительным, чем отец, тем не менее у него были друзья, которые обманывались,
судя о нем по внешнему виду, и верили в его доброту, ибо леность не давала ему
быть злым, если на то не было непосредственной нужды. Брат уступал маршалу в
хитрости, потому что он был более гордым и больше кичился своими достоинствами
или - я неправильно выразилась - потому что ему хотелось внушать к себе уважение
окружающих, и он не сумел преуспеть при дворе так, как отец. Гиш умер вовремя:
он никогда бы ничего не добился; он промелькнул и сгорел как ракета. К тому же
он не нравился королю.
Таким был этот человек, о котором сложились столь разноречивые мнения, но
никто не оценивал его верно. Начиная с того времени, на котором мы остановились,
брат неизменно вмешивался в мою жизнь, и в моих записках нам придется постоянно
с ним встречаться, поэтому я сочла важным обрисовать его характер; кроме того, я
пишу для того, чтобы срывать маски, и стремлюсь показать своих героев в истинном
свете. Я прекрасно вижу их, находясь на своем смертном одре; у меня больше не
осталось интересов, которые необходимо блюсти; мне уже некого опасаться, за
исключением Высшего судьи на Небесах, и я не решилась бы никого чернить, так как
Бог меня слышит и видит; но я справедлива, и это приносит мне облегчение в моем
теперешнем состоянии. Слово облегчение, сорвавшееся с моего пера, теперь
вызывает у меня смех, напоминая о г-же де Брион. Однако я не стану его
вычеркивать. Пора вернуться к моему браку и к г-ну Монако.
* XXVIII
После церемонии представления и приветствий г-н Монако уже считал себя
моим будущим господином и соответственно стал выставлять себя напоказ.
- Ах, мадемуазель, как я счастлив! - воскликнул он.
- Вы в этом уверены? - обратился к нему граф де Гиш с присущей ему
наследственной бесцеремонностью. - А что?
- Дело в том, что вы не производите такого впечатления, а моя сестра, мне
кажется, не убеждена ни в своем, ни в вашем грядущем счастье.
Я посмотрела на Гиша с благодарностью, надеясь, что герцог рассердится, но
не тут-то было: он рассмеялся.
- Отец будет здесь через два дня, - продолжал граф, - он привезет с собой
множество друзей: по-моему, он собирал их по всей Испании.
Вокруг нас и так уже собралось немало друзей, и, не желая смотреть на
Пюигийема, я принялась смотреть на них. Я заметила в каком-то уголке г-на де
Биарица: он поклонился мне с невыразимым отчаянием, чему я весьма удивилась, и
его лицо с таким выражением показалось мне еще прекраснее. Когда молодой человек
понял по моему виду, что я думаю о нем, он медленно приблизился ко мне и,
воспользовавшись мгновением, когда я обернулась, тем самым несколько отдалившись
от других гостей, спросил, не собираюсь ли я в ближайшее время на очередную
прогулку среди развалин.
Этот вопрос привел меня в изумление и заставил покраснеть. Я в свою
очередь поинтересовалась, откуда он узнал, что я там была. - Я тоже там был,
мадемуазель. - Но я вас не видела. - Зато я прекрасно вас видел!
Я не решилась что-либо уточнять. Мне было не совсем ясно, о какой из моих
прогулок шла речь. Возможно, о самой первой прогулке; возможно, наш сосед слышал
мой разговор с Пюигийемом, несмотря на то что цыгане были начеку. Мне не давала
покоя мысль о том, что этот красивый юноша, который был столь нелюдим и чужд
придворным церемониям и в жилах которого текла кровь такая же древняя, как
окружавшие нас каменные горы, каким-то образом был связан с подданными моей
доброй подруги. Я почти что содрогнулась при этой мысли: я знала, что г-н де
Биариц в меня влюблен (такое понимаешь всегда), но он внушал мне страх. Придет
время, когда мы отыщем ключ к этой загадке.
За весь этот бесконечный день мне не удалось обменяться с Лозеном ни
единым словом. Я надеялась, что вечером он в
...Закладка в соц.сетях
