Жанр: Классика
Княгиня монако
... тоже, наконец, снял головной убор; незнакомец продолжал стоять возле
нас с непокрытой головой, невзирая на увещевания и возражения матушки, и мы
видели красивое, благородное, открытое лицо с правильными чертами, немного
грустное возможно, но необычайно решительное. Чем дольше я смотрела на этого
молодого человека, тем больше мне казалось, что я уже где-то его видела. Я
думаю, что спросила бы, как зовут незнакомца, до того мне не терпелось это
узнать, как вдруг на сцене появился второй дворянин и оказал нам совсем другой
прием. Едва коснувшись шляпы, он надменно крикнул своему спутнику:
- Поехали, сударь, о чем вы тут болтаете с этими людьми? Этого оказалось
более чем достаточно, чтобы уязвить гасконское самолюбие Пюигийема; он
устремился к ворчуну, снова надев на голову фетровую шляпу и одним ударом
надвинув ее на лоб; проделывая этот чудный маневр, граф забрызгал нас грязью.
- Эти люди, любезный, привыкли к иному обхождению; вместо того чтобы
бранить своего досточтимого сына за его учтивость, вам следовало бы взвешивать
свои слова.
Незнакомец только пожал плечами и повторил, пропустив сказанное мимо ушей:
- Поехали, сударь, я вас жду, уже поздно.
Молодой человек нахмурился, и его лицо приняло надменное и одновременно
испуганное выражение, которое я не в состоянии передать.
Будучи вне себя, Пюигийем уже занес хлыст, который он держал в руке, но
тут наш странствующий рыцарь сделал столь повелительный и в то же время вежливый
жест, что рука графа невольно опустилась.
- Подождите минуту и немного успокойтесь, сударь, прошу вас; позвольте мне
переговорить с моим опекуном, и я льщу себя надеждой, что мы договоримся. Видите
ли, - продолжал он, обращаясь к своему спутнику, - эти дамы находятся в крайне
затруднительном положении, они ищут какой-нибудь приют поблизости. Я подумал,
что вы не можете отказать в гостеприимстве благородным особам, и вместо вас
предложил им кров; если вам угодно, мы проводим их в ваш дом, заранее извиняясь,
что не можем принять их как подобает.
Опекун, мужчина лет сорока, угрюмый и неприветливый, не удержался и
воскликнул "Черт побери! " так громко, что мне не доводилось слышать подобного
за всю мою жизнь, и собрался было повернуть назад. К счастью для него, он
передумал, ибо мой весьма пылкий кузен уже тянулся к своим дорожным пистолетам и
одной из пуль, на которые он никогда не скупился, непременно продырявил бы
незнакомцу бок. Наш будущий хозяин окинул своего подопечного сердитым взглядом,
который тот выдержал с честью, и, подойдя к матушке, произнес с любезным видом
пса, на которого силой хотят надеть ошейник:
- Сударыня, вы путешествуете в слишком роскошной карете для дамы из этого
захолустья; мне думается, что вы скорее принадлежите к числу придворных. - И вы
не ошиблись, сударь, я супруга маршала де Грамона.
Я не придала значения изумленному и недовольному жесту, вырвавшемуся у
дворянина при этих словах, поскольку молодой человек тотчас же воскликнул: - А
мадемуазель - ваша дочь?! Все взгляды устремились на молодого человека; он
покраснел и замолчал. Услышав имя моей матери, деревенский грубиян, отказавший в
приветствии неизвестным ему людям, соизволил поклониться. Он задумался, словно
советуясь с самим собой, а затем как бы пролаял следующие слова:
- Если вы соблаговолите, госпожа маршальша, посетить мой дом, то вы
найдете там убежище от грозы и окажете мне несравненную честь.
- Это недурно, - процедил сквозь зубы Пюигийем, - а то я уже решил, что он
оставит нас здесь мокнуть под дождем.
Между тем молодой человек не сводил с меня глаз; воспользовавшись минутой,
когда все были поглощены раздумьями, как скорее выбраться из этого лягушачьего
болота, он многозначительно посмотрел на меня и приложил палец к губам. Я ничего
не понимала и терялась в догадках. Лед отчуждения был сломан, и наш дворянин
вынужден был проявить радушие. Спешившись и бросив поводья своему лакею, он
подал руку матушке. Его питомец в один миг оказался возле меня; таким образом,
Пюигийему пришлось повести г-жу де Баете, чья полумаска полиняла от дождя и
придала его любезной подруге невообразимо странный вид. Я состроила кузену
гримасу соболезнования, которая его добила, - еще немного, и он швырнул бы
гувернантку в дорожную грязь.
Мы двинулись в путь попарно, словно монахи во время крестного хода;
матушка с присущей ей добротой и снисходительностью воспринимала хмурый вид
нашего хозяина, а он не решался надеть шляпу и чопорно вытягивал из своего
прежде накрахмаленного воротника непокрытую голову с преждевременно облысевшим
черепом, вопреки тогдашней моде не прикрытым париком. Мне страшно хотелось
рассмеяться, и я не преминула это сделать, поскольку всегда уступала своим
желаниям.
Мой спутник озирался вокруг; видя, что все заняты собой, он шепнул мне на
ухо: - Вы забыли Филиппа, мадемуазель? - Фил...
- Ни слова, умоляю вас; не подавайте вида, что вы меня узнали, я и сам
только что повел себя крайне неосторожно, но я так удивился... Ах! Я еще не
научился держать себя в руках. И все же... - Как, это вы?! Вы здесь! Здесь,
вдали от Парижа и двора!
- А вы, думали ли вы обо мне со времени нашего детства? Соблаговолили ли
вы вспоминать бедного узника Венсенского замка? Ах! Что касается меня, я всегда
помнил две наши встречи и всегда желал снова вас увидеть; я благодарю Бога,
столь чудесным образом доставившего вас ко мне.
- Как же вы живете в этом затерянном краю? С кем? Где ваша душенька
Ружмон? - Пока никаких вопросов - мы постараемся встретиться позже.
Надо понимать, что все это время дождь лил как из ведра, гроза была в
самом разгаре, а мы промокли до нитки. Сверкавшие молнии ослепляли лошадей, и
они бесновались вокруг нас: вставали на дыбы, брыкались и вздымали тучи грязи. В
такую погоду можно было заблудиться, и слуги с трудом удерживали животных.
- Скоро ли мы придем? - спросила я, устав волочить свои юбки, ставшие
нестерпимо тяжелыми.
- В конце этой тропы вы увидите мою тюрьму, - печально ответил Филипп. Мы
двигались по лесной тропинке, петлявшей среди деревьев. Почва стала более сухой,
но зато с ветвей, качавшихся на ветру, стекала вода, окатывая нас с головы до
ног. Бедная г-жа де Баете то и дело вскрикивала. Но вот перед нами предстала
непритязательная ограда чрезвычайно обветшалой и крайне запущенной дворянской
усадьбы. Впрочем, даже вид золоченого дворца не привел бы меня в больший
восторг. Матушка вошла в дом первой, мы - за ней следом, а хозяин принялся
громко кричать. На его зов примчались две старые служанки и дряхлый кучер и
тотчас же разбежались выполнять полученные распоряжения: старухи - разжигать
хворост в каминах, а старик - отвести лошадей в конюшню в сопровождении
Пюигийема и наших лакеев; всем пришлось взяться за дело. Лишь мой кавалер не
шевелился; наконец, опекун кивнул Филиппу, и тот, очевидно, понял этот знак,
поскольку внезапно выпустил мою руку, успев очень быстро прошептать: - Вторая
дверь налево, на верхнем этаже.
Он нагнулся, словно собираясь подхватить соскочившую с меня маску и
вернуть ее мне; никто, кроме меня, не слышал его слов. Затем Филипп скрылся в
доме.
Между тем наш хозяин-брюзга чинно провел нас вначале в большую комнату
нижнего этажа, в которой почти ничего не сохранилось от деревянной обшивки; с ее
стен свисала обивка из кордовской кожи, изготовленная явно во времена королевы
Берты, и кругом беспорядочно громоздилась разбитая пыльная мебель. Филипп с
полным основанием назвал это место тюрьмой: стоило только войти сюда, как сразу
начинало щемить сердце.
- Сударыня, - заявил хозяин усадьбы, - вам сейчас приготовят комнаты;
простите, если они покажутся вам столь же убогими и недостойными вас, как эта. Я
тут совсем недавно и рассчитываю пробыть в этих краях очень недолго; я
совершенно никого не принимаю, а мои запросы невелики. К счастью, вам недолго
придется терпеть эти неудобства. Последняя фраза показалась мне образцом
учтивости.
- Однако, сударь, - произнесла матушка, после того как отпустила хозяину
не совсем ясный комплимент, - это вполне понятно; тем не менее, сударь, вам уже
известно, кто мы такие, а мы до сих пор не знаем, в чьем доме находимся.
Я продолжала смотреть на дверь, но Филипп все не появлялся; тем не менее я
не пропустила ответа опекуна:
- Меня зовут Дюпон, сударыня, я дворянин из Пери-гора и приехал в здешние
края по делам.
Это было совсем не то имя, которое слышал когда-то несчастный Танкред.
Стало быть, опекуны Филиппа менялись так же часто, как и дома, где он жил. До
чего же мне хотелось узнать больше! Вскоре служанки оповестили нас о том, что
огонь в каминах разведен и наши горничные приготовили для нас сухую одежду.
Господин Дюпон поспешил выйти первым, чтобы подать руку маршальше и провести нас
по коридорам. Мы поднялись на верхний этаж по шаткой, темной, грязной,
закопченной лестнице, на которой резвились пауки. Свет попадал сюда через одно
окно, выходившее на самый безобразный, унылый и жалкий сад на свете. Мне не
забыть этого, проживи я даже сто лет. Окруженный стенами сад был совершенно
запущен, плодовые деревья в нем не обрезаны, а все дорожки заросли огромными,
переплетающимися между собой травами. Сердце обливалось кровью от одного лишь
взгляда на это убожество. Из всех окон этого милого дома открывался один и тот
же вид. Бедный Филипп!
Поднявшись наверх, мы оказались в сумрачной галерее и там свернули
направо; Пюигийем, опередивший всех, уже ждал нас у дверей.
- Сударыня, - сказал он матушке, - я пришел получить от вас дальнейшие
распоряжения. Мы попали в серьезный переплет: карету не могут поднять, у нее
сломаны дышло и колесо, а по соседству нет ни одного каретника; придется послать
за ним в городок, расположенный в четырех лье отсюда, но мастера смогут
доставить сюда лишь завтра утром. Я полагаю, что вам следует переночевать здесь,
если хозяин изволит согласиться, и принести ему извинения за беспокойство. Не
стоит даже помышлять отсюда уехать: дождь продолжается и дороги размыты. Я же
отправлюсь за каретником и останусь в городе до утра. Это более надежно и не
столь обременительно для нашего достопочтенного хозяина. Слуги принесут сюда
ваши вещи и проведут ночь на ногах, стоя возле ваших комнат, чтобы причинить как
можно меньше хлопот хозяевам. Нашей провизии хватит и для них и для вас. Таким
образом, мы надеемся не быть никому в тягость; как вы считаете, это правильно?
- Сударь, - с важным видом заявил Дюпон, вставая, - хотя я и не принадлежу
ко двору, мне известно, как подобает принимать дам: госпожа маршальша ни в чем
не будет нуждаться.
"Мы останемся здесь до утра, - подумала я. - Ах! Я снова увижу Филиппа!
.."
* XIII
Нам приготовили три комнаты, расположенные одна возле другой; та, что была
побольше и где раньше стояла кровать для почетных гостей, предназначалась
маршальше. Служанки проводили меня в отведенную мне комнату, и я увидела там
двух своих горничных с моей одеждой. Я обсохла, мгновенно сменила промокшее
белье и платье, а затем отпустила горничных - мне не терпелось отыскать
помещение, указанное мне Филиппом. Оставшись одна, я тут же выскочила из
комнаты, миновала галерею, пересекла лестничную площадку и собралась было
повернуть налево, но меня остановило непредвиденное препятствие - большая, очень
частая решетка, более основательная, чем в самом недоступном монастыре, - это
был единственный новый предмет в доме; решетка была снабжена превосходными
замками, запертыми на два оборота, и двумя тяжелыми засовами, задвинутыми
изнутри и снаружи. "Филипп правду говорил, что это тюрьма", - подумалось мне.
Я осмотрела решетку со всех сторон, но все было тщетно: к ней нельзя было
подступиться и проход был надежно закрыт. Мне пришлось уйти ни с чем. Пюигийем
уехал - я слышала конский топот во дворе; мне больше некого было бояться, и я
решила продолжить поиски позднее. Матушка и г-жа де Баете, к которым я
присоединилась, делились своими опасениями. Господин Дюпон внушал им страх. Его
угрюмый взгляд и суровый вид казались им ужасными; они полагали, что попали в
разбойничье логово, а окружавшие дам глупые служанки еще больше убеждали их в
этом своими рассказами.
- Ах! Зачем только я отпустила Пюигийема! - воскликнула матушка. - Теперь
нас некому защитить.
- А все наши лакеи, сударыня, разве вы не берете их в расчет? - спросила
я. - Лакеи! У нас их заберут.
- Ручаюсь, что нет. К тому же кузен сам вызвался поехать в город, и он был
прав - в противном случае мы, возможно, застряли бы здесь на три дня.
- Господин граф заметил, что того статного молодого человека, который
встретил нас первым, заперли на тройной засов, - промолвила любимая горничная
матушки. - Он сказал мне, когда садился в седло: "Наверное, для того, чтобы
проучить этого смазливого щеголя, изображающего из себя кавалера". Ну вот, я вас
и спрашиваю: если такого красивого дворянина держат взаперти лишь за то, что он
подал руку барышне, как же в таком случае обойдутся с нами?
Теперь я поняла, почему кузен покинул меня столь легко, хотя в доме
оставался такой молодой человек, как Филипп, - вначале меня это весьма удивляло.
Пюигийем все видел, пока мы обменивались любезностями с опекуном Филиппа и
стояли в нижней гостиной. Возможно, он даже содействовал в этой расправе!
"Ах, притворщик, - подумала я, - стало быть, мне так ничего и не узнать".
Матушка и г-жа де Баете продолжали охать и стонать. Гувернантка отдала
сушить свою полумаску, которая слегка перекосилась и стала похожа на раковину
улитки. Внезапно дверь открылась, и у всех женщин одновременно вырвался вопль
ужаса, но это всего лишь появился дворецкий в сопровождении двух старух: они
принесли серебряное блюдо с яствами - вином, фруктами, вареньем и молоком - на
случай если маршальша не пожелает дожидаться ужина, который готовили на кухне из
забитой в большом количестве домашней птицы: г-н Дюпон считал своим долгом
показать себя гостеприимным хозяином.
- Мой господин поручил мне узнать у госпожи маршальши, где она прикажет
накрыть стол? - спросил матушку дворецкий. - Там, где его обычно накрывают для
вашего господина. - Будет ли мой господин иметь честь отужинать с госпожой
маршальшей?
- Не только он, но и все те, кого он изволит пригласить, будут для меня
весьма желанны. Посланцы удалились столь же чинно, как и вошли.
- Ах, сударыня, - вскричала моя гувернантка, - что вы такое сказали? Он же
приведет с собой свою шайку!
- Да нет, сударыня, - возразила горничная, - вы правильно поступили! Если
бы вы ели в одиночестве, этот человек, возможно, отравил бы вас. Я громко
расхохоталась. Господи! До чего же они были забавными!
- Матушка, - сказала я, - не стоит так пугаться. Этот господин Дюпон -
вполне приличный человек; что касается его дома, довольно запущенного, следует
это признать, то я собираюсь обследовать его от подвала до чердака и доложу вам
обо всем; если здесь имеются западни и ловушки, мы, по крайней мере, будем это
знать. - Дочь моя! .. - Мадемуазель! .. - Я запрещаю вам это! ..
Но я была уже далеко, захватив с собой самую юную из своих горничных,
Блондо, которая никогда со мной не расставалась (между прочим, впоследствии я
выдала ее замуж за одного жителя Монако, и она будет распоряжаться этими
записками после моей смерти). Девушка была, подобно мне, веселой и отважной и,
подобно мне, обожала подшучивать над трусихами.
- Давай сначала осмотрим мою комнату, Блондо, я в нее едва заглянула. Эта
комната, как и прочие, была лишена обстановки и обивки; один из ее углов
занимало нечто вроде кровати под балдахином, с дырявыми занавесками, некогда
сшитыми из довольно красивой ткани. В огромном камине догорали остатки хвороста;
окно смотрело в отвратительный сад, о котором я уже упоминала. Ветви смоковницы,
посаженной напротив, дотягивались до окна и затеняли комнату, придавая ей еще
более безрадостный вид.
- Ах, какое гадкое жилище, - сказала я. - И чем же господин Дюпон так
прогневил Бога, что его сослали в эту дыру?
- Не стоило становиться разбойником ради такого убожества, - рассудительно
отвечала Блондо. - Быть может, сокровища спрятаны в подвалах, пойдем посмотрим.
Мы и в самом деле спустились вниз и обследовали весь дом, за исключением
галереи, отгороженной решеткой; мы побывали и в часовне, и в столовых - дом
напоминал огромную пустыню, унылое жилище отшельника. Только в кухнях еще
теплилась жизнь: мы насчитали там трех поварят, чрезвычайно удивленных нашим
появлением.
Осмотрев весь дом, мы вернулись к матушке, чей страх уже граничил с
безумием: она почти не надеялась меня увидеть и умоляла горничных отправиться на
поиски и, если еще не поздно, найти меня. Дрожа, она спросила, видела ли я чтонибудь
ужасное, а затем заявила, что не собирается ложиться спать и нам всем
следует провести ночь в молитвах.
- Сударыня, - сказала я, - уверяю вас, что, не считая крыс, в этом жалком
домишке нет ни единой живой души. Уверяю вас также, что вам не грозят здесь
никакие опасности и никто не собирается причинять вам какой-нибудь вред. Ваши
лакеи с большим удовольствием едят в буфетной; даже тем, кто охраняет карету,
отнесли ужин; о слугах всячески заботятся, и они чувствуют себя здесь свободнее,
чем на постоялом дворе. Успокойтесь же, милая матушка; нам здесь будет очень
уютно рядом с пауками, и мы прекрасно выспимся, если будет на то Божья воля.
- Я не лягу спать, даю слово! Вы такая сумасбродка, мадемуазель, вы столь
легкомысленно ко всему относитесь и еще хотите, чтобы мы доверяли вашим
сведениям? Стоит лишь мне представить, что этот отвратительный человек будет
сидеть за столом напротив, как у меня уже бегут по коже мурашки, и я не знаю,
как мне удастся выйти из этого положения.
Госпожа де Баете перебирала четки в углу; в трудные минуты она всегда на
всякий случай твердила молитвы Богородице, подобно тому как коза грызет свою
веревку. В разгар всех этих разговоров нас известили о том, что ужин подан, и
наш хозяин лично явился за матушкой. Эта сцена заслуживает того, чтобы ее
описали. Супруга маршала едва решилась опереться на протянутую ей руку, словно
хозяин дома был болен чумой или жабой. И все же, спускаясь по лестнице, матушка
отважилась спросить:
- А что же ваш сын, сударь, молодой дворянин, столь любезно пригласивший
нас в ваш дом, неужели мы его больше не увидим?
- Нет, сударыня, он только что уехал по срочному делу. Мне очень жаль, но
это было необходимо. - Ах, Боже мой, - сказала мне г-жа де Баете, - бедного
юношу убили!
- Или же послали за другими головорезами, чтобы оповестить их о богатой
добыче.
- Помилуйте! Что вы такое говорите, мадемуазель! Впрочем, я полагаю, что
вы правы.
- Они явятся ночью и всех нас перережут, можете не сомневаться. Любезно
предупредив об этом гувернантку шепотом, я снова принялась смеяться от души и
получила еще один строгий выговор, что нисколько меня не огорчило. Ужин прошел
скучно и чинно, но он был плотным. Дюпон Восседал за столом подобно изваянию: он
ничего не ел и не говорил ни слова. Быстро покончив с трапезой, мы поднялись в
свои комнаты, снова в сопровождении служанок, которые несли коптящие факелы.
Хозяин дома поклонился нам до земли, пожелал спокойной ночи и удалился.
Госпожа де Грамон прежде всего тщательно осмотрела все наши комнаты и
приказала подбросить в камин несколько охапок хвороста, хотя и без того было
жарко, после чего она велела горничным остаться с ней и попросила г-жу де Баете
прочесть несколько молитв, а также несколько глав из ее любимой книги "Зерцало
христианской души". Подойдя к матушке, я попросила у нее разрешения уйти в свою
комнату и взять с собой Блондо, чтобы попытаться уснуть.
- Я очень устала, сударыня, я ничего не боюсь и надеюсь хорошо отдохнуть.
- Ступайте, дочь моя; если мне станет чересчур страшно, я вас позову. Я
оставляю здесь Клелию, она предупредит меня об опасности. - Как вам угодно,
матушка.
Блондо последовала за мной; мы тщательно заперли свою дверь, чтобы ни
друзья, ни враги не смогли открыть ее без нашего ведома. Я была раздосадована:
мне казалось неестественным, что Филиппа столь бесцеремонно похитили и теперь
держат взаперти. Мне так хотелось его увидеть! Желая спокойно все это обдумать,
я усадила Блондо в глубокое кресло, и она тотчас же закрыла глаза. Полчаса
спустя в доме воцарилась мертвая тишина. Слышалось только тихое ровное дыхание
моей горничной, которая, как она уверяла, не боялась ни черта, ни людей, когда я
была рядом. Луна, разогнавшая облака, заливала комнату светом, обозначая
глубокие тени, отбрасываемые смоковницей, ветви которой колыхались от ветра. Я
открыла окно, так как в жарко натопленной комнате нечем было дышать.
Внезапно снизу, из сада, послышался шум, который был похож на приглушенные
шаги человека, направлявшегося к моему окну. Поскольку я лежала на постели
одетой, то сразу же спрыгнула с кровати и в одно мгновение выскочила на балкон.
Я не ошиблась: внизу чрезвычайно осторожно пробирался мужчина, согнувшийся чуть
ли не вдвое. Взглянув на него в первый раз, я испугалась, и мое сердце забилось;
при втором взгляде оно забилось еще сильнее, но уже не от страха - то был
Филипп!
Я не особенно поверила, что он уехал, и чуть ли не ждала его, и все же
теперь была не только обрадована, но и удивлена. Я наблюдала за Филиппом, он же
меня не видел, но располагал верными сведениями, ибо двигался прямо к цели.
Подойдя к дереву, он обхватил ствол, и его голова в один миг оказалась почти на
уровне моего лица. Увидев меня, Филипп уцепился за более высокую ветвь и легко
спрыгнул на балкон. - Мадемуазель! .. - взволнованно произнес он. - Тише!
Я указала ему на спящую Блондо. Мне подумалось, что лучше было бы
предупредить ее о визитере, ибо от малейшего шороха, от малейшего слова,
произнесенного чуть более громким тоном, она могла проснуться и поднять тревогу.
Тихо подойдя к горничной, я дотронулась до ее руки; она открыла глаза и
посмотрела на меня.
- Блондо, - сказала я, - не бойся, здесь один мой знакомый дворянин, с
которым я собираюсь побеседовать; не спи, можешь смотреть на нас, но не слушай -
это серьезный разговор.
Блондо была умная девушка, и она любила меня; я могла бы приказать ей
стоять неподвижно, как жене Лота, в течение десяти лет, пока она не обратилась
бы в соляной столп. Горничная сделала мне знак, что она готова повиноваться, и
села таким образом, чтобы не терять нас из вида, в то же время находясь поодаль.
Я вернулась к Филиппу, который ждал меня с нетерпением, притаившись возле окна.
- Ну вот, теперь... давайте поговорим. - Ах! Я только об этом и мечтаю. - Вы
должны мне ответить на множество вопросов,
ибо ваша жизнь полна тайн; я предупреждаю вас, что все эти вопросы сводят
меня с ума. Прежде всего, во имя Неба, кто вы такой? - Не знаю.
- Зачем к вам тогда приходили королева и его высокопреосвященство? - Мне
это неизвестно. - Значит, вы расстались с господином де Сен-Маром?
- Увы, нет! - Так господин Дюпон - это... - Он самый. - Но в таком
случае...
- Мадемуазель де Грамон! Мадемуазель де Грамон! - неожиданно прервала нашу
беседу г-жа де Баете, нещадно барабаня в дверь. - Откройте, госпожа маршальша
зовет вас к себе. Клелия надрывно лаяла.
* XIV
Ах, эта г-жа де Баете! Прервать нас на самом интересном месте разговора,
когда я, наконец-то, должна было что-то узнать! А если бы Филиппа увидели в моей
комнате, сколько это вызвало бы пересудов, сколько шума! Дело не в том, что меня
стали бы бранить - наши добрые матроны отнюдь меня не пугали, - но об этом
проведал бы Пюигийем, и как потом убедить его в истинном положении дел? Он ни за
что бы мне не поверил и стал бы меня упрекать. Между тем я растерялась и не
решалась ответить; мой юный друг вывел меня из замешательства: он уже спустился
на землю по смоковнице, сказав мне на прощание: - Я еще вернусь, будьте покойны!
Блондо, далеко не столь взволнованная, как я, крикнула из-за двери: -
Мадемуазель спит! - Разбудите ее. Я разбудила себя сама и осведомилась, что
случилось.
- Госпожа маршальша зовет вас, она желает немедленно вас видеть, ей
страшно.
Горничная пошла открывать дверь, а я бросилась на кровать и стала
потягиваться. - Стало быть, надо вставать? - Сию минуту пожалуйста. Одна из
горничных госпожи услышала в саду шаги, она выглянула в слуховое окно и заметила
какого-то мужчину. "О! - подумала я. - Филиппа обнаружили! Мы больше не
встретимся".
Я слышала, как эта чертовка омерзительно кричала, высунув голову в
слуховое окно (между тем как Клелия захлебывалась в неистовом лае):
- Я его видела, я его вижу: он спустился с той самой смоковницы, что стоит
рядом с окном мадемуазель. На помощь! Убивают! Пожар! Грабят! Все остальные
наперебой принялись вторить горничной: - На помощь! Убивают!
- Я не понимаю, в чем дело, - сказала я, но тут матушка с криком выскочила
в коридор:
- Поехали! Поехали! Я не хочу здесь больше оставаться. Где мои слуги, где
моя дочь? Спасайте мою дочь!
Лакеи спали вповалку наверху возле лестницы; им пришлось встать, заслышав
этот шум, и конюший матушки прибежал со шпагой в руке. Хотя я пребывала в
ярости, мне страшно хотелось рассмеяться. Весь этот переполох из-за одного
несчастного ребенка, который хотел спокойно поговорить с другим ребенком, не
причиняя никому зла! Матушка продолжала кричать, что не останется больше ни
минуты в этом вертепе, где нас собираются перерезать, и что она лучше пойдет
пешком. Понадобилось больше получаса, чтобы ее успокоить. Она приказала закрыть
мое окно и остатки ставен, которые уже не запирались, и потребовала, чтобы я
отправилась вместе с ней в ее комнату; двух лакеев оставили караулить мою дверь.
Я была в бешенстве, в бешенстве!
В это время года светает рано; уже занималась заря, когда весь этот
спектакль закончился и г-жа де Баете усадила меня между матушкой и собой в их
убежище, где нечем было дышать и где нещадно чадили факелы. Дамы продол-, жили
чтение "Зерцала души", и хуже всего было то, что мне поневоле пришлось их
слушать,
...Закладка в соц.сетях
