Жанр: Классика
Княгиня монако
...на их полумаски, вам не понять моей прихоти, мне
это ясно.
Господин де Лозен улыбнулся так, как он улыбался в ту пору, когда еще не
был до конца испорчен, когда у него еще оставались проблески юношеских чувств, -
эта улыбка была ослепительной, как солнечный луч.
- Ах, кузина, вы так умны, как же вы не догадались, что это означало?
- Тут нечего угадывать: это означало то, что означало.
- Это означало не то, что вам казалось, мадемуазель. Это означало, кузина,
что я занимался тем, что меня всецело поглощало, не случайно: мы живем бок о бок
с двумя благочестивыми женщинами, которые не терпят, когда ими пренебрегают, и
не допускают, чтобы молодые люди веселились, а в особенности любили друг друга.
Следует заставить их закрыть на все глаза, а для этого у нас остается
единственное средство - так отвлечь их внимание, внушить им такое доверие, чтобы
они впоследствии не поверили тому, что увидят своими столь надежно закрытыми
глазами. Теперь вы понимаете? - Нет, - лукаво отвечала я, хотя мне все стало
ясно.
- Я поясню свою мысль, раз вас так трудно в этом убедить. Как правило,
младших сыновей рода не подпускают близко к наследницам, а такая девушка, как
вы, хотя вы не одна в семье, обязательно становится наследницей, так уж принято.
За один лишь взгляд, за один лишь вздох, за одно лишь слово в ваш адрес бедного
Пюигийема непременно вышвырнули бы из дома; ему не позволили бы даже задержаться
на пороге. В то время как... Вы читали легенду об Орфее, который угощал Цербера
пирогом? - Да... кажется.
- Я угостил ваших надзирательниц славными пирогами, они их съели и, уверяю
вас, теперь переваривают съеденное. Будь что будет, я уже не боюсь ни злых
языков, ни клеветы. Я могу смело ходить с гордо поднятой головой и время от
времени замечать, что в Бидашском замке живет "довольно красивая девочка", как
изволит выражаться госпожа де Баете; меня смогут упрекнуть разве что в
учтивости, да и то едва ли!
- Вы ловкий человек, сударь; вероятно, вы научились этому при дворе, у
мадемуазель дю Ге-Баньоль?
- Мадемуазель дю Ге-Баньоль утверждала, что я глупец. Я был бы не прочь
доказать и ей и другим, что она ошибается, это так, но ни мадемуазель дю ГеБаньоль,
ни двор тут ни при чем - я делаю это по велению своего сердца. - Вашего
сердца? При чем же тут я?
- О! Вам все прекрасно известно, кузина, а если вы этого не знаете -
значит, у вас слишком короткая память. Кого я любил с самого детства? Кто был
властительницей моей жизни? Какая женщина могла заставить меня забыть о моей
избраннице хотя бы на миг? Не для того ли я ставил перед собой столь высокие
цели, чтобы приблизиться к ней? Не потому ли я так жаждал славы, чтобы
предложить ее моей властительнице? Не для того ли я укрощал свою гордыню и
пресмыкался, как раб, чтобы остаться рядом с ней? - Я не знаю...
- Кузина, посмейте еще раз сказать, что вы этого не знаете. Повторите это,
глядя мне в глаза.
Я не стала этого делать, ибо посмотреть на него означало встретить его
взгляд, а я этого ужасно боялась. В этом возрасте мы столь простодушны! Ах! С
тех пор я ни разу не испытывала ничего подобного и нередко вздыхала с
сожалением, вспоминая эти развалины, живописные горы и широкие луга, усеянные
ромашками, где мы бродили на заре нашей юности! Я изведала в жизни все, но
вспоминаю лишь ту далекую пору, когда мне не хотелось покончить с этой
зависимостью, которой я связала себя, сама того не желая.
- Да, я люблю вас, - продолжал Пюигийем с воодушевлением. - Я люблю вас
уже не так, как прежде, это уже не то детское чувство, что является лишь
влечением к другому человеку; я люблю вас пылко, всем сердцем, я люблю вас
сильной, безумной, неукротимой страстью, ради которой, не задумываясь, пожертвую
всем, и от которой, без сомнения, умру, если вы лишите меня надежды.
Я не знаю, думал ли этот двуличный человек так на самом деле, но говорил
он так вдохновенно и красноречиво, что, казалось, мог вдохнуть жизнь даже в
камни. Мое сердце неистово колотилось, и от затаенных вздохов приподнимались
сборки на моей груди. Кузен взял меня за руку. Я была не в силах отдернуть руку;
он поцеловал ее, и этому я также не смогла воспротивиться.
От счастья, изумления и неизвестно еще от каких чувств я задыхалась; мне
чудилось, что я воспарила над землей, и эти рухнувшие стены казались мне
волшебным дворцом.
- Кузина... - повторял граф, столь же взволнованный, как я, по крайней
мере внешне. - Ку... сударь... - пролепетала я.
- Почему же сударь? К чему эти церемонии между нами? Кузина, могу ли я на
что-то надеяться? Ах! Только не говорите "нет! ". Не говорите "нет! ".
Я молчала, но, наконец, решилась поднять глаза. Мои глаза всегда были мне
заклятыми врагами: они совершенно не умеют лгать и говорят обо всем
чистосердечно. Если я прихожу в бешенство - они это показывают; если мужчина мне
нравится - они сообщают ему об этом; если женщина моя соперница и я ее ненавижу
- они меня ей выдают; когда я счастлива - они сияют; когда мне грустно - в них
не видно слез, но они плачут; когда я обижена - они жалуются; я надеюсь, я жду,
я боюсь, а эти болтуны рассказывают обо всем! В день первого признания Пюигийема
мои глаза были еще совсем неискушенными, и никогда они не казались ему более
красноречивыми.
Мы провели три часа за приятной беседой под охраной наших дикарей, будучи
в такой же безопасности, как король в своем Лувре. Эти три часа пролетели
мгновенно, они промелькнули для нас как три минуты. Мы строили грандиознейшие
планы, завершавшиеся одним и тем же финалом - свадьбой графа де Пюигийема с
мадемуазель де Грамон, как будто не существовало маршала, главы семьи, и мы
могли заключить этот чудесный брак по собственному желанию. То были мечты, но
они были и остаются для моего сердца самой сладостной действительностью. Никакая
правда так и не смогла их уничтожить, никакие слезы так и не сумели их погасить
- они все еще пылают и всегда будут пылать в моей груди.
Однако все на этом свете имеет свой конец. Зов наших юных желудков, не
приученных к воздержанию в пище, первым вернул нас на землю. Пюигийем прервал
свои признания посреди волшебного замка, столь же прекрасного, как дворец
Армиды, и спросил меня со смехом: - Кузина, вы голодны?
- Да, конечно, я очень голодна, хотя и позавтракала на открытом воздухе.
- Что же делать? Я тоже чертовски голоден, и маловероятно, что в этой
жуткой глуши найдется что-нибудь съестное...
- Прежде всего ответьте: в Бидаше сильно беспокоятся по поводу моего
отсутствия?
- Вас повсюду ищут, слуги прочесывают окрестности, и я не понимаю, как вас
здесь еще не обнаружили; должно быть, они очень глупы; что касается меня, то я
сразу же подумал об этом месте. - Меня будут бранить, когда я вернусь? - До тех
пор пока во французском языке останутся для этого слова.
- В таком случае пусть уж меня ругают за дело - я хочу воспользоваться
предоставленным мне кредитом и израсходовать его до конца. Быть может, не столь
уж невероятно раздобыть для нас сносный обед. Я сейчас попробую это сделать. -
Неужели в вашем распоряжении есть какой-нибудь Паколе? - Возможно! Ждите.
Я встала, подошла как можно ближе к лесу, в котором, по моему
предположению, затаилась моя приятельница-старуха, и громко произнесла следующие
слова:
- Мне бы хотелось как следует перекусить с кузеном. Я обращаюсь к нимфам,
обитающим в здешних рощах, к сильфам и духам воздуха, столь любезно оберегавшим
наш покой, не сжалятся ли они над нами и не утолят ли наш голод, который, должно
быть, им неведом, но, увы, свойствен нашей слабой человеческой натуре?
Кузен глядел на меня с изумлением - очевидно, он решил, что я сошла с ума,
и начал из-за меня волноваться; внезапно, к моему собственному удивлению, не
говоря уж об удивлении графа, послышался голос, казалось доносившийся издалека и
звучавший приглушенно, как эхо Голос велел нам:
- Возвращайтесь к развалинам и войдите туда. Пюигийем сказал мне шепотом:
- Кузина, это похоже на магию, не сожгут ли вас на костре как колдунью и
новоявленную Цирцею? - Давайте лучше пойдем и посмотрим!
Мы вступили под аркаду, увитую колючим кустарником, шиповником и плющом,
который ниспадал гирляндами, а также усыпанную множеством цветов, -
растительность образовывала нечто вроде свода над нашими головами. Маленькие
птички щебетали среди листвы, объясняясь друг другу в любви, а всевозможные
насекомые резвились, щеголяя своим разноцветными красками. Это было столь же
красиво и ярко, как наши чувства. Мы дошли до большого, довольно хорошо
сохранившегося зала архитектуры времен варварства, которая нередко встречается в
этих краях; в то же время она не лишена определенного изящества; стояла такая
дивная ясная погода и в воздухе был разлит столь чудесный аромат, что это
поневоле вызывало в человеке любовь.
Посреди зала на тщательно очищенном от пыли камне мы обнаружили красиво
поданное превосходнейшее угощение. Стол вместо серебряных приборов и красивой
посуды украшали розы, васильки и маргаритки, однако молочные продукты, масло,
яйца, фрукты, кусок холодного мяса и великолепный белый хлеб, сервированные в
грубых, но сверкавших чистотой чашах, отнюдь не вызывавших пренебрежения;
поэтому мы и не стали ничем пренебрегать, в том числе и бутылкой отменного вина
- единственным предметом роскоши вместе с бокалами, видимо некогда
принадлежавшими какому-нибудь знатному господину: сделанные из венецианского
хрусталя, они имели необычную форму, были оправлены в золото и отделаны
драгоценными камнями. Я поняла, что обо всем позаботилась старая колдунья,
предвидевшая, что наши желудки заявят о своих правах; я мысленно поблагодарила
ее и жестом пригласила кузена занять место на приготовленных для нас сидениях из
мха.
Сюрпризы подстерегали Пюигийема на каждом шагу. Но-больше всего его
поразила записка, найденная им под одним из плодов. Она гласила: "Запомните это
хорошенько и рассчитывайте на нас".
- Вы не объясните мне все эти чудеса, кузина? По правде сказать, я ничего
не понимаю.
- Возможно, и объясню, но лишь когда буду полностью уверена, что вы не
влюблены в матушку или в госпожу де Баете.
* XI
Мы ели как счастливые влюбленные - иными словами, едва прикасаясь к еде,
не сводя друг с друга глаз. Когда трапеза закончилась, пришлось подумать о
возвращении домой; нам казалось невыносимым расставаться так скоро. Пюигийем был
в ту пору рассудительнее меня - он составил план возвращения и взялся отвести
подозрения наших аргусов, если таковые у них возникли из-за нашего обоюдного
отсутствия. Прощаясь со мной, кузен поцеловал мне руку, и я отправилась домой
вместе с Клелией; по дороге я резвилась, смеялась и рвала маки, из которых
сплела собачке ожерелье, а себе - венок. Я была счастлива, так счастлива! Я
совсем не хотела думать о том, что скажут мне дома, хотя, по правде говоря, это
меня очень беспокоило.
Как только я вернулась, горничные и лакеи, поставленные подстерегать мое
возвращение, принялись восклицать, воздевая руки: - Вот и барышня! Вот и
барышня!
Госпожа де Баете, чья полумаска вырисовывалась на фоне дворовой ограды,
устроила другую пантомиму: она подняла свою трость вверх, наподобие барабанщика
швейцарской гвардии, и начала выкрикивать то ли проклятия, то ли угрозы.
Что касается матушки... Я не сказала вам о матушке вот что: маршал устроил
все так, что она пользовалась в семье обманчивым влиянием; отец испытывал
досаду, рассказывая небылицы о своей бедной женушке, а я не понимала, из-за чего
он злился. Почти никто из друзей семьи не подозревал, до чего незначительна ее
роль в семье; при дворе и в свете супруга маршала слыла весьма хладнокровной и
ловкой особой, которая вертит мужем как каким-нибудь мальчишкой. Маршал
утверждал, что он безумно в нее влюблен, а она смотрит на него свысока; словом,
отец вел себя так же, как языческий жрец - по отношению к своему идолу. Внешне
все делалось для богини, все жертвы приносились богине, от ее имени отдавались
приказы, жрец и толпа обращались к ней с молитвами - на это было приятно
смотреть. На самом деле идол был деревянный и ничего не знал, ничего не
чувствовал, ничего не делал. Он стоял в нише на большой высоте, унизанный
мишурой и драгоценными камнями; все преклоняли перед ним колени и чтили его, а
жрец между тем съедал приношения и сочинял тексты пророчеств, приписываемых
кумиру; время от времени он ловко подменял его и присваивал мишуру и драгоценные
камни, чтобы самому сыграть его роль; вам это понятно, не так ли?
Матушка, приученная к подобному обращению с молодых лет, умела так крепко
держать язык за зубами, выставляя себя напоказ, что все верили ей без слов. Она
держалась с таким достоинством, что отнюдь не напоминала деревянного идола. В
данную минуту матушка стояла у дверей гостиной, будучи взволнованной ровно
настолько, насколько ей позволяла ее сущность, и нудно произносила слова
выговора, которые я заранее знала. Вступление к этой нотации, сама речь и ее
заключительная часть звучали так:
"Мадемуазель... Что это значит, мадемуазель? .. Как это возможно,
мадемуазель? .."
В подобных случаях мне оставалось лишь сделать реверанс, склонить голову и
протянуть руку, как бы желая поцеловать край ее платья; матушка одергивала
платье веером, и все было кончено.
Между тем г-жа де Баете сделала несколько шагов вперед и преградила мне
путь - она выступала в роли эвмениды:
- Можно узнать, мадемуазель, куда это вы ходили чуть свет без
сопровождения, не предупредив госпожу маршальшу или меня?
Я начала с гувернантки череду своих реверансов, один из них получился
особенно почтительным:
- Спросите у Клелии, сударыня, она не отходила от меня ни на шаг.
Гувернантка резким движением сорвала с лица полумаску - то была самая суровая
мера в ее арсенале воспитательных приемов и повелительно взмахнула тростью,
приказывая мне пройти мимо нее вперед. Несколько мгновений спустя она
произнесла:
- Это неслыханная дерзость, мадемуазель, отныне вас придется стеречь.
Дойдя до середины двора, г-жа де Баете внезапно остановилась и спросила:
- А господина де Пюигийема, мадемуазель, этого любезного господина де
Пюигийема, который бегает по горам и долинам с самого утра, разыскивая вас, вы,
по крайней мере, встретили?
Я продолжала идти дальше, совершенно успокоившись: никто ничего не
заподозрил и кузен был по-прежнему в милости. Матушка поджидала меня на крыльце,
застыв как статуя, и наша встреча прошла именно так, как я только что описала.
Произнеся свою привычную фразу, она вернулась в гостиную, села в кресло и стала
смотреть на меня, обмахиваясь веером.
- Госпожа маршальша, - произнесла раздосадованная г-жа де Баете, -
считаете ли вы уместным узнать, где была мадемуазель? - Да, сударыня.
- Вы слышите, мадемуазель? Отвечайте же вашей досточтимой матушке.
- Матушка, я гуляла по горам с моей собачкой, рвала цветы и пила молоко у
крестьян.
Матушка пролепетала какие-то назидательные слова, предоставив г-же де
Баете возможность закончить нравоучение. Я безропотно выслушала обеих; они не
ожидали от меня подобной покорности и постепенно успокоились. Между тем обуявшая
обеих дам тревога за Пюигийема стала беспредельной. Кузен еще не возвратился, и,
если бы у меня не был заключен союз с цыганами, я бы разделила их опасения. На
поиски графа снова послали два десятка вооруженных слуг; в восемь часов вечера
они привезли его в замок; Пюигийем выглядел как бродяга: весь в грязи, в
разодранной одежде, с бледным лицом и спутанными волосами; беспорядок в его
внешнем виде был наведен необычайно искусно - этот человек был прирожденным
актером. Пюигийем рассказал нам о своих небывалых злоключениях: сначала он
заблудился и скатился в пропасть, затем на него напали и ограбили его; да что
там говорить: кузен сочинил невообразимый роман. Представьте себе, с какими
возгласами и криками слушали его дамы! Кузена уложили в постель, опрыскали его
духами и стали носиться с ним как с какими-нибудь святыми мощами; особенно меня
позабавило то, как его посадили на диету под предлогом, что у него жар, а он
ведь весь день не ел ничего, кроме того, чем нас угощали утром. Ночью Пюигийем
встал, пробрался в буфетную и похитил оттуда хлеб.
Вот так закончилась эта история. Возможно, даже скорее всего, у нее было
бы иное продолжение, если бы той же ночью в замок не приехал вестовой отца. Он
привез нам приглашение от герцога де Кадрусса, просившего нас безотлагательно
прибыть к нему в Авиньон. Герцог собирался жениться на мадемуазель ДюплессиГенего
и приглашал к себе много именитых гостей со всех уголков Франции, чтобы
устроить свадебное пиршество в роскошном доме Кадруссов. Отец любил Кадрусса; он
не мог поехать в Авиньон, но хотел, чтобы я и матушка почтили его друга своим
присутствием. Была и другая причина: туда собирался г-н де Валантинуа, с которым
господин кардинал уже начал переговоры о нашем будущем браке. Отец подумал, что
г-н Монако мог бы самым естественным образом познакомиться там со мной, но
никому об этом не сообщил - ни матушке, ни тем более мне. Это приглашение
сначала меня огорчило, а затем привело в восторг: было решено, что Пюигийем
отправится в Авиньон вместе с нами, и я рассчитывала использовать любые
благоприятные моменты в ходе этой поездки. Кузен же заупрямился, и пришлось его
уговаривать. - Но я же незнаком с герцогом де Кадруссом!
- Вы в нашей семье свой человек, а мы все приглашены.
- Но это может показаться бестактным! - Вы шутите, сударь! Разве мы не
имеем честь состоять в родстве с вашим досточтимым отцом и разве родственников
маршала де Грамона не встречают повсюду с радостью?
- Что ж, раз вы так настаиваете, я поеду! В сущности, в нем таилась добрая
душа.
- До чего же он тактичен и скромен! - в один голос восхваляли его матушка
и г-жа де Баете. - Другой на его месте непременно воспользовался бы таким
случаем, лишь бы попасть в высшее общество, а он! ..
Самое интересное, что ни та ни другая, к сожалению, так и не поняли, что
граф - испорченный человек, несмотря на более чем явные доказательства его
двуличия, настолько он их околдовал. Вот что значит быть святошами!
Господин де Кадрусс происходил из благородной семьи, обитавшей в
Авиньонском графстве; римский папа сделал его герцогом, и он занимал очень
высокое положение в Провинции. Это был умный и чрезвычайно сдержанный человек,
впоследствии прославившийся замечательным поступком, благодаря которому все
женщины были от него без ума. У его жены, в девичестве мадемуазель ДюплессиГенего,
чей отец был государственным секретарем, оказалось слабое здоровье.
Кадрусс согласился жить с ней как брат, щадя ее силы, и отказался расторгнуть
брак. Я расскажу вам о характере и любовных приключениях герцога, когда речь
дойдет до нашего приезда в его дом. Итак, мы собирались покинуть Бидаш и все,
включая Пюигийема и Клелию, готовились к отъезду. Между тем следовало
предупредить отца кузена, графа де Лозена, капитана сотни королевских
алебардоносцев, намеревавшегося увезти с собой сына ко двору. Стоило только
маршальше заговорить о нашей поездке, как граф любезно согласился отпустить
Пюигийема. Мы уехали рано утром, в большом экипаже; я принимала недовольный вид,
глядя, как кузен скачет галопом рядом с каретой, ибо мне подобало его
ненавидеть, как прежде, и даже больше чем прежде, поскольку эта ненависть теперь
была напускной.
Кузен же удостоил меня своей бесцеремонностью: он нарочно надел одежду
неприятных мне тонов, даже не глядел в мою сторону и нехотя подавал мне руку,
чтобы помочь выйти из кареты. Вероятно, наши ученые дамы принимали это всерьез,
да я и сама иногда обманывалась до такой степени, что расстраивалась.
Мы передвигались большими дневными перегонами, пользуясь перекладными
лошадьми. Это наилучший способ, самый быстрый и наименее утомительный, ибо езда
на почтовых - глупая выдумка, в особенности в смутное время, когда совершенно
невозможно найти лошадей. Мы посылали наших слуг вперед, чтобы они готовили для
нас еду на постоялых дворах, поскольку юг Франции был тогда почти диким краем,
где можно было умереть с голоду перед пустым вертелом.
Нередко дороги, размытые дождями, в разгар дня задерживали наше
продвижение. Приходилось приподнимать карету, так как ее колеса до середины и
даже больше увязали в колее. В подобных случаях матушка принималась читать
молитвы со смирением, выводившим меня из себя: казалось, еще немного, и она
достанет из кармана ночной колпак. Обычно я всячески старалась ее расшевелить, и
мне удалось найти средство, неизменно оказывавшееся действенным. Стоило мне
произнести имя прекрасной Коризанды д'Андуэн, графини де Грамон, моей и
Пюигийема прабабушки, стоило мне позволить себе задать более или менее
нескромный вопрос об этой даме, как матушка прерывала молитву Богородице на
полуслове и резким тоном, слышным за сотню шагов, приказывала мне: "Замолчите,
мадемуазель! " Госпожа де Баете при этом обращала взгляд на Небо, а я, по правде
говоря, не знала, что и думать о прекрасной Коризанде д'Андуэн: отец так нежно
ее любил, а матушка даже не допускала, чтобы о ней говорили.
Однажды мы в очередной раз увязли в колее и прождали три четверти часа, но
нас так и не смогли оттуда вытащить. Лошади были все в мыле, конюхи и кучера
ругались; невзирая на наше присутствие, кузену ужасно хотелось последовать их
примеру; Клелия оглушительно лаяла; г-жа де Баете спала, похрапывая, а матушка
молилась, приступив уже к четырнадцатой дюжине розария; что касается меня, то я
напевала, да к тому же еще грустную песенку о Коризанде. Маршальша, поглощенная
своей молитвой, не слышала, как я пою.
- Скоро ли мы выберемся отсюда, сударь? - крикнула я Пюигийему,
проезжавшему мимо (окна кареты были опущены).
- Я на это надеюсь, мадемуазель, ведь приближается ночь; к тому же скоро
грянет гроза, и если мы до того времени отсюда не уедем, то через полчаса
вымокнем до нитки.
Усилия были умножены; лошадей яростно стегали, крича и ругаясь больше
прежнего, и, наконец, мы снова двинулись в путь. Мы ехали некоторое время, а
черные тучи следовали за нами; приходилось спешить изо всех сил, так как до
ночлега было еще далеко. Обеспокоенный Пюигий-ем подгонял слуг, которые и без
того торопились. Мы продвигались вперед довольно быстро, как вдруг одно из
передних колес наскочило на большой камень, скрытый под грязью, карета
опрокинулась, и мы попадали друг на друга, оказавшись в черной тошнотворной
жиже. Это произошло в затерянном краю Лангедока, посреди почти необитаемых
песчаных равнин - то была настоящая пустыня. Все страшно перепугались и не
удержались от криков. Чтобы нас успокоить, матушка принялась причитать:
- О Господи! Прими мою душу, спаси и сохрани моего мужа и детей! Госпожа
де Баете душераздирающе охала, а я громко звала Пюигийема. Вызволить нас из
упавшей кареты было непростым делом, но, тем не менее, пришлось сделать такую
попытку. Лакеи самоотверженно зашли по пояс в грязную лужу, и им удалось
вытащить нас одну за другой, после чего мы тут же оказались под хлынувшим сверху
проливным дождем. - Что же делать? Что делать? - повторяла матушка. - Я
отправлюсь на разведку, госпожа маршальша, - сказал кузен.
- Не оставляйте нас одних, Пюигийем; оберегайте нас, лучше пошлите лакея,
- вскричала матушка, - а не то, пока вас не будет, какие-нибудь разбойники
изобьют нас и ограбят!
- Как же быть, сударыня? Все же следует отыскать какое-нибудь пристанище.
- Госпожа, - произнес конюший матушки, - тут один человек говорит, что за
лесом находится какой-то замок.
- Да, сударь, - отозвался один из наших форейторов, - но в этот дом никто
не заходит: дьявол устраивает там шабаши и двери его заколочены. - Значит, в
замке никто не живет?
- Извиняюсь, сударь, там обитают двое господ - старый и молодой - с тремя
слугами. Но попробуйте только туда постучать, и вы увидите, откроют ли вам.
* XII
Итак, мы застряли в этой грязи и не знали, что предпринять: Пюигийем, не
решавшийся ругаться в присутствии матушки, хотя ему очень этого хотелось,
форейторы, не лишавшие себя такого удовольствия, и я, веселившаяся от души, к
крайнему возмущению г-жи де Баете.
- Ну что же! - обратилась я к матушке. - Не кажется ли вам, сударыня, что
лучше встретиться лицом к лицу с этими ужасными господами, нежели оставаться
здесь, под дождем, во власти грома и молнии?!
- Мне кажется, мадемуазель, - отвечала она, - что мы лучше вас знаем, что
надлежит делать в подобных обстоятельствах.
Я не знаю, что могло бы последовать за этой репликой, ибо в эту минуту
послышался топот лошадей, мчавшихся галопом; шум отвлек внимание матушки или,
точнее, отвел от меня ее раздражение, и все стали смотреть в одну и ту же
сторону.
Мы увидели двух господ с лакеем, скакавших по грязи явно к намеченной
цели; кузен окликнул незнакомцев. Первый молча проехал мимо, второй же, молодой
человек, остановился на полном скаку, показав себя искусным наездником. Дворянин
снял шляпу с бесподобным изяществом и благородством, затмив в этом отношении
Лозена.
- Сударь, чем я могу быть полезен вам или этим дамам? - осведомился
молодой человек.
- Положение, в котором, как вы видите, мы оказались, говорит само за себя,
сударь; мы не знаем, что делать в этой незнакомой местности, и были бы вам
чрезвычайно признательны, если бы вы соблаговолили указать нам какой-нибудь дом,
где мы могли бы немного подождать, пока нашу карету починят и поставят на
колеса.
- Нет ничего проще, сударь; если эти дамы и вы соизволите последовать за
мной, я провожу вас в одно место, расположенное неподалеку отсюда, где вы
обретете если и не удобства, то, по крайней мере, надежный кров.
Первый всадник быстро удалялся; поравнявшись с поворотом, где дорога
делала зигзаг, он обернулся и, видя, что его спутник отстал, возвратился назад и
грубо окликнул его:
- Сударь! Сударь! Что вы зеваете по дороге? Неужели вам так приятно
торчать под дождем и градом?
Он подъехал в ту минуту, когда Лозен, покоренный учтивостью молодого
человека,
...Закладка в соц.сетях
