Жанр: Классика
Княгиня монако
Александр Дюма
Княгиня Монако
* ПРЕДИСЛОВИЕ
Всякий человек, публикующий историю какого-нибудь государя, какой-нибудь
государыни, того или иного знатного вельможи либо той или иной танцовщицы,
причем историю, написанную лично ими, должен отчитаться перед публикой, вечно
сомневающейся в достоверности подобных сочинений и в том, каким образом они
попали к нему в руки.
Сделать это в отношении книги, которую мы сегодня выпускаем в свет, не
составит нам никакого труда. Для этого достаточно будет всего-навсего изложить
факты во всей их простоте.
Вот что мы писали в 1838 или 1839 году по поводу своего путешествия 1835
года по княжеству Монако:
"К X веку Монако стало наследственной сеньорией семьи Гримальди,
могущественного генуэзского рода, обширные владения которого располагались в
Миланском герцогстве и в Неаполитанском королевстве. Приблизительно в 1605 году,
в период образования крупных европейских держав, сеньор Монако, опасаясь, что
савойские герцоги и французские короли в один миг уничтожат его, вверил себя
покровительству Испании. Однако в 1641 году Онорато II счел, что это
покровительство приносит больше расходов, нежели выгод, и, решив сменить
покровителя, впустил в Монако французский гарнизон. Испанию, имевшую в Монако
почти неприступную гавань и столь же неприступную крепость, обуял неистовый
фламандский гнев - такой, что находил временами на Карла V и Филиппа II, и она
отняла у своего бывшего подопечного его миланские и неаполитанские владения. В
результате этого захвата бедный сеньор сохранил власть лишь в своем Маленьком
государстве. Тогда Людовик XIV, чтобы возместить владетелю Монако понесенный им
ущерб, пожаловал ему взамен утраченных земель герцогство Валантинуа в Дофине,
Карладское графство в Лионе, маркграфство Бо и владение Бюи в Провансе; затем он
женил сына Онорато II на дочери господина маршала де Грамона. (Сын же нашей
княгини Монако позднее взял себе в жены дочь господина Главного.) Этот брак
принес владетелю Монако и его детям титул иностранных князей. Именно с тех пор
Гримальди сменили свое звание сеньоров на княжеский титул.
Брак не был счастливым; в одно прекрасное утро новобрачная, та самая
красивая и легкомысленная герцогиня Валантинуа, столь хорошо известная по
любовной летописи века Людовика XIV, стремительно покинула пределы владений
своего супруга и укрылась в Париже, возводя на бедного князя самые немыслимые
обвинения. Более того, герцогиня Валантинуа не ограничилась в своем несогласии с
супругом одними лишь словесными упреками, и князь вскоре узнал, что он
несчастлив настолько, насколько может быть несчастен муж.
В ту пору подобное несчастье вызывало у всех только смех, но князь Монако
был очень своеобразный человек, и он разгневался. Разузнав имена многочисленных
любовников жены, он приказал изготовить их чучела и устроить им казнь через
повешение во дворе своего замка. Вскоре там не стало хватать места и пришлось
выйти на дорогу, но князь не успокоился и продолжал чинить расправу. Слух об
этих казнях докатился до Версаля. Людовик XIV в свою очередь разгневался а
приказал передать г-ну Монако, что ему следует быть более милосердным; г-н
Монако заявил в ответ, что, будучи суверенным князем, он вправе творить любой
суд в своих владениях, вплоть до вынесения смертных приговоров, и ему должны
быть благодарны за то, что он довольствуется малым, вешая лишь соломенные
чучела.
Эта история наделала столько шуму, что в Париже сочли уместным отослать
герцогиню обратно к супругу. В довершение наказания князь хотел провести жену
перед чучелами ее любовников, но вдовствующая княгиня Монако так этому
воспротивилась, что ее сын отказался от подобного мщения и устроил из всех этих
чучел грандиозные потешные огни. По словам г-жи де Севинье, то был своеобразный
факел Гименея.
Однако вскоре стало ясно, что над князьями Монако нависла страшная угроза.
У князя Антонио была только одна дочь, и его надежда подарить ей брата таяла с
каждым днем. Вследствие этого 20 октября 1715 года князь Антонио выдал принцессу
Луизу Ипполиту замуж за Жака Франсуа Леонора де Гойон-Матиньона и передал ему
герцогство Валантинуа в преддверии того времени, когда он оставит ему княжество
Монако, что и произошло, к его великой печали, 26 февраля 1731 года. Таким
образом, Жак Франсуа Леонор де Гойон-Матиньон, герцог Валантинуа по браку и
князь Гримальди по праву наследования, стал родоначальником нынешней правящей
династии.
Онорато IV спокойно царствовал в своем княжестве, когда грянула революция
1789 года. Жители Монако следили за ее развитием с особенным вниманием; затем,
когда во Франции была провозглашена республика, они, воспользовавшись тем, что
князь в это время был в каком-то другом месте, и вооружившись тем, что попало им
под руку, двинулись на дворец и взяли его штурмом; прежде всего мятежники
принялись грабить дворцовые погреба, где хранилось примерно двенадцать -
пятнадцать тысяч бутылок вина. Два часа спустя восемь тысяч подданных князя
Монако были пьяны.
После этого первого опыта они поняли, что свобода - это прекрасное дело, и
решили тоже основать у себя республику. Однако Монако оказалось слишком большим
государством для того, чтобы образовать единую и неделимую республику, какой
была республика во Франции, и потому лучшие умы страны, составившие Национальное
собрание, рассудили, что республика Монако, по примеру американской республики,
должна стать федеративной. После обсуждения основ новой конституции она была
принята Монако и Ментоной, вступившими в вечный союз; однако оставалось еще
селение под названием Рок-Брюн. Было решено, что оно принадлежит в равной
степени обоим городам. Жители Рок-Брюна стали роптать: им тоже хотелось быть
независимыми и войти в федерацию, но в Монако и Мантоне лишь посмеялись над
столь непомерными притязаниями. Сила была не на стороне Рок-Брюна, и его жителям
пришлось замолчать; тем не менее отныне Рок-Брюн был заклеймен в конвентах обоих
городов как очаг смуты. Несмотря на это сопротивление, было образовано новое
государство под названием республика Монако.
Однако жители Монако считали, что недостаточно провозгласить республику,
следует также заключить союз с государствами, избравшими такую же форму
правления, и заручиться их поддержкой. Разумеется, они имели в виду Америку и
Францию; что касается республики Сан-Марино, федеративная республика Монако
относилась к ней с таким презрением, что о ней даже не шла речь.
Между тем лишь одно из упомянутых выше государств было способно благодаря
своему географическому положению принести республике Монако пользу: то была
Французская республика. В связи с этим республика Монако решила обратиться
только к ней; она отправила трех депутатов в Конвент с просьбой о заключении
союза и предложением о содружестве. В это время депутаты Конвента пребывали в
прекрасном расположении духа; они радушно приняли посланцев республики Монако и
призвали их явиться на следующий день за договором.
Договор был составлен в тот же день. Правда, он был невелик и состоял
всего лишь из двух статей:
"Статья 1. Французская республика и республика Монако будут жить в мире и
содружестве.
Статья 2. Французская республика рада познакомиться с республикой Монако".
Этот договор, как мы уже говорили, был вручен посланцам, и те удалились
весьма довольные.
Несомненно, читатель не забыл, как благодаря г-же Д***Парижский договор
вернул в 1814 году князю Онорато V его владения, которые тот благополучно
сохраняет с тех пор.
Впрочем, без всяких шуток, подданные Онорато V обожают своего монарха и с
великим беспокойством ожидают часа, когда у них сменится правитель. В самом
деле, сколь бы презрительно ни относился Сен-Симон note 1 к Монако, его жители,
тем не менее, обитают в дивной стране, где отсутствует рекрутский набор и почти
нет налогов: цивильный лист князя почти полностью покрывается за счет двух с
половиной процентов пошлины, взимаемой с товаров, и шестнадцати су с каждого
паспорта. Что касается армии князя, то она состоит из пятидесяти карабинеров и
пополняет свои ряды добровольцами.
К сожалению, нам не удалось в полной мере насладиться чудесной оранжереей,
именуемой княжеством Монако, так как жестокий ливень, застигший нас на границе,
упорно сопровождал нас на протяжении трех четвертей часа, в ходе которых мы
успели пересечь всю страну. Вследствие этого мы разглядывали столицу с ее
крепостью, где обитало все население княжества, сквозь своего рода сероватую
мокрую пелену; не лучше обстояло дело и с гаванью, где нам все же удалось
разглядеть одну фелуку: она вместе с другой, которая в то время находилась в
плавании, составляет весь флот князя.
Проезжая через Ментону, мы получили благодаря одной вывеске представление
об уровне культуры, которого достигла в 1835 году от Рождества Христова бывшая
федеративная республика. Над дверью какого-то дома красовалась надпись,
выведенная крупными буквами: "Марианна Казанова продает хлеб и дамские шляпки".
Я не знаю, хорошо ли питаются жители Монако, но я сомневаюсь, что
жительницы Монако носят приличные головные уборы.
В четверти лье от города нас вторично подвергли таможенной проверке и
визированию паспортов; с паспортами все прошло гладко, а вот таможенный досмотр
оказался суровым, и, таким образом, мы смогли убедиться, что во владениях князя
Монако всякий экспорт запрещен не менее строго, чем импорт. Мы хотели прибегнуть
к обычному в таких случаях средству, но нам попались неподкупные таможенники,
которые не оставили без внимания ни единой зубной щетки, так что нам и нашим
вещам пришлось снова мокнуть под проливным дождем, ибо под предлогом прекрасного
климата там не соорудили даже навеса. Воспользовавшись этой задержкой, я
попытался исследовать один пункт хореографической премудрости, ибо уже давно
задался целью выяснить его при первой же возможности; речь шла о столь
популярном во всей Европе танце монако, во время которого, как всем известно,
танцоры движутся приставным шагом то направо, то налево. Итак, в третий раз, с
тех пор как мы пересекли границу, я принялся задавать всевозможные вопросы о
нем; здесь, как и в других местах, я получил весьма уклончивые ответы, которые
разожгли мое любопытство, ибо они окончательно убедили меня во мнении, что с
этой почтенной жигой связана какая-то важная тайна, способная повредить чести
князя или его княжества. Таким образом, мне пришлось покинуть владения г-на
Монако, оставшись столь же несведущим в данном вопросе, как и до приезда сюда, и
навсегда утратив надежду когда-нибудь разгадать эту тайну, которую мне так и не
удалось прояснить на месте.
Что касается Жадена, то он был всецело поглощен другой проблемой,
казавшейся ему неразрешимой.
Мой спутник пытался понять, каким образом в таком маленьком княжестве
могло выпасть такое большое количество осадков".
Вот что я написал в 1838 году, а затем совершенно забыл о строках, которые
вы только что прочли; между тем, снова проезжая в 1842 году через столицу
княжества Монако, я остановился на сутки в гостинице "Великий король Испании".
Чтобы получить комнату с кроватью, мне пришлось отдать свой паспорт. Паспорт,
естественно, дал знать хозяину гостиницы, кто его постоялец. Хозяин в свою
очередь известил об этом весь город.
Я уже принял множество знатных подданных моего добрейшего и артистичного
друга князя Флорестано I, когда появился еще один посетитель, показавшийся мне
загадочнее остальных.
Этот человек был не кто иной, как сын милейшей Марианны Казановы,
торговавшей в 1835 году хлебом и дамскими шляпками.
Сын имел несчастье потерять ее тремя годами раньше и продал совмещенное
материнское заведение; обладая небольшим капиталом в дюжину тысяч франков, он
вступил (или собирался вступить) в почтенное сословие сардинских таможенников.
Явился он ко мне вот с какой целью.
Во время монакской революции 1793 года его дед Джакопо Казанова проник
вместе с другими мятежниками в замок Онорато IV.
Однако он перепутал лестницы: вместо того чтобы спуститься со всеми
другими в погреб, он в одиночестве поднялся в библиотеку.
Эта ошибка не была столь грубой, какой она может показаться на первый
взгляд: Джакопо Казанова был не пьяница, а библиоман.
Ему уже не раз доводилось наведываться тайком в эту библиотеку, пользуясь
тем, что министр внутренних дел покупал у его жены хлеб, а супруга министра
внутренних дел - шляпки, и во время этих своих посещений он обратил внимание на
пять небольших рукописных книжек, озаглавленных "Мемуары Екатерины Шарлотты де
Грамон де Гримальди, герцогини Валантинуа, княгини Монако": эти томики бросились
ему в глаза.
Из множества богатых трофеев, которыми мог одарить библиомана княжеский
замок, он жаждал получить только эту рукопись.
Джакопо Казанова положил эти пять книжек в карман и как ни в чем не бывало
вернулся домой, не сказав никому о только что совершенной им небольшой краже.
Впрочем, никто и не заметил исчезновения рукописи, которая по-видимому
хранилась в библиотеке в течение целого века, но никому, за исключением Джакопо
Казановы, не пришло в голову в нее заглянуть.
Джакопо Казанова скончался в 1813 году, завещав драгоценную реликвию
своему сыну Никола Казанове; тот умер в 1830 году, в свою очередь завещав ее
своему сыну Гаэтано Казанове, - именно он сейчас стоял передо мной.
Однажды ему попала в руки газета из Ниццы, где была перепечатана статья, с
которой я только что ознакомил читателей. Гаэтано прочел, что, гуляя по городу,
я обратил внимание на вывеску заведения его матери. В связи с этим его осенило,
что при случае я мог бы найти какое-то применение этой рукописи, которая у его
деда, а потом и у него самого лежала без дела.
На протяжении трех лет Гаэтано раздумывал, каким образом передать мне
книгу, но ни один из способов не казался ему достаточно надежным, чтобы
испробовать его; наконец, к концу третьего года этих раздумий, Казанова
неожиданно узнал, что человек, с которым он так давно стремится встретиться,
прибыл в Монако.
Гаэтано потратил еще три часа на поиски посредника, который мог бы мне его
представить; по истечении третьего часа, не найдя такого, он решил представиться
мне сам.
Почти три минуты мой гость стоял передо мной и что-то бормотал, так и не
сумев внятно объяснить цель своего визита; однако в конце концов он достал из
кармана пять рукописных томиков и закончил тем, с чего ему следовало бы
начинать, а именно - показал мне титульный лист, произнеся: - Прочтите это.
Заглавие этой рукописи уже известно читателю.
Оно было достаточно интригующим, особенно в глазах человека, собиравшегося
приступить к работе над книгой под названием "Людовик XIV и его век", и
немедленно приковало мое внимание.
И тогда посетитель, ободренный приемом, рассказал мне историю рукописи и
то, как, переходя по наследству от отца к сыну, из поколения в поколение, она
наконец оказалась у него.
Я не стану уточнять, на каких условиях я приобрел эту рукопись у Гаэтано
Казановы - это касается только меня и интересует только моего книгопродавца;
важно лишь, что, перед тем как опубликовать ее, я подробно рассказал обо всех
обстоятельствах, способных подтвердить ее подлинность.
Впрочем, наилучший залог тому не библиографические подробности, а сам ее
стиль, который относится к началу XVII века: его невозможно спутать ни с каким
другим.
Он свидетельствует о том, что женщина, создавшая книгу, которую вам
предстоит прочесть, была хорошо знакома с г-жой де Гриньян и писала таким же
пером и на таком же столе, как у г-жи де Севинье.
Исходя из этого как из необходимого пролога к тому, что вам предстоит
прочесть, начнем.
Александр Дюма.
P.S. Нет нужды говорить, и я повторяю это достаточно громко, чтобы меня
услышали все, даже глухие, что я всего-навсего издатель сочинения Екатерины
Шарлотты де Грамон де Гримальди, герцогини Валантинуа, княгини Монако.
* Часть первая
* I
Все сколько-нибудь значительные люди моей эпохи описали историю своей
жизни. Всякий знает, что Мадемуазель ведет учет своим славным деяниям,
относящимся ко временам Фронды; что отец Жозеф запечатлел на бумаге дела и
поступки покойного кардинала де Ришелье; ну а что касается Мазарини, то мой
отец, дядя и многие другие, за исключением господина коадъютора и г-жи де
Мотвиль, считают своим долгом рассказать потомкам о любезности его
высокопреосвященства; даже старый Лапорт якобы марает бумагу (наверное,
королеве-матери следовало бы приказать ему этого не делать! ). Я не притязаю на
то, чтобы приобрести известность на поприще изящной словесности или завоевать
славу острого ума; я хочу рассказать о событиях, в которых мне довелось
принимать участие, не для других, а для себя и, главным образом, для
единственного Мужчины, который владел моим сердцем и ради которого я готова
полностью раскрыть свою душу. Я никогда больше не увижу этого человека; сейчас
он несчастен; люди, разлучившие нас, стали виновниками его несчастья, но я,
слава Богу, нисколько к этому не причастна. Без сомнения, мой образ не раз
являлся ему; вероятно, он осознал свою вину передо мной и признал, что если я
тоже в чем-то виновата перед ним, то он сам, почти вопреки моей воле, подтолкнул
меня к этому. Несколько благородных шагов с его стороны, и я бы осталась верна
самой себе; я не говорю: верна ему, ибо он меня недостоин - даже такой, какая я
есть. Когда меня не станет - а я умру молодой, как мне предсказали, - ему
передадут эти записки. Скажу откровенно, что я пишу только с этой целью, поэтому
не стоит утаивать часть правды и говорить обо всем прочем. Я собираюсь лишь
вскользь коснуться событий моего времени, ибо держалась в стороне от них; люди
мне интереснее общественного дела, и я предпочитаю шутить, а не рассуждать.
Размышления - это не женское занятие, и я всегда во весь голос смеялась над теми
из нас, что избрали их своим основным делом, вместо того чтобы помышлять об
удовольствиях и развлечениях.
Прежде всего я набросаю здесь свой портрет, как это меня вынудили сделать
однажды вечером у покойной королевы-матери в присутствии всего двора. Подобные
развлечения были тогда в моде, и ни одной из нас не удалось этого избежать. На
мой взгляд, портрет получился похожим: по крайней мере мои недоброжелательницы
уверяли меня, что я себе не польстила. Лишь г-жа де Монтеспан, которая меня
ненавидит и которой я отвечаю тем же, утверждала, что у меня получился поясной
портрет в маленькой овальной рамке. Если она когда-нибудь прочтет эти мемуары,
ей уже не удастся такое заявить, ибо я исполнена решимости написать портрет в
полный рост, не упуская из вида ни одного из своих изъянов. Мне кажется, что
после этого я стану менее несчастной.
Я родилась в 1639 году, в июне, через двадцать один месяц после рождения
короля, нашего государя; стало быть, в настоящее время, когда я пишу эти строки,
в 1675 году, мне тридцать шесть лет. Моя молодость уже позади; настала пора
раздумий; впрочем, я не слишком много пребываю в раздумьях, ибо сожаления о
прошлом причиняют мне боль: я никак не могу свыкнуться с тем, что занимаю место
во втором ряду нынешних красавиц, причем скорее ближе к третьему ряду.
Я дочь Антуана III де Грамона, владетельного князя Бидаша и Барнаша,
герцога и пэра королевства, маршала Франции, кавалера королевских орденов и пр.,
и Маргариты Дюплесси де Шивре, племянницы кардинала де Ришелье. У меня было два
брата: одного из них, прославившегося своими любовными похождениями, отвагой и
своеобразным характером, звали граф де Гиш, как и всех старших сыновей нашего
рода; он умер совсем молодым, и я уверяю вас, что причиной тому была скука -
ничто в жизни уже не доставляло ему удовольствия. О моем брате высказывались
самые различные мнения; быть может, то, что я расскажу о нем в дальнейшем,
заставит людей судить о нем несколько иначе. Мой второй брат, граф де Лувиньи,
станет герцогом де Грамоном после кончины нашего отца, и эта надежда, на которую
он не смел ранее рассчитывать, быстро примирила его с утратой бедного графа де
Гиша, а его жена просто едва могла скрыть свою радость.
Я высокая и красивая - это неопровержимый факт, и никто никогда не
оспаривал его. У меня прекрасные волосы пепельного цвета, карие глаза, нежные и
живые одновременно, свежий цвет лица, изящные, хотя и не безупречные кисти рук и
ступни, а также замечательные руки и фигура. Кроме того, у меня точеные плечи и
грудь - о них столько говорили в пору моей юности, что с моей стороны было бы
жеманством это отрицать. Все считают, что у меня весьма представительная
внешность, величественная осанка, умное лицо и необычайно приветливая улыбка,
когда я не хмурю брови (ибо тогда я отпугиваю от себя). У меня белоснежные зубы
и алые губы. На моем лице, пониже носа, виднеется очень темная родинка, похожая
на мушку. Господин Монако всегда порывался заставить меня ее оторвать, и я не
простила ему этой причуды, как и прочих его прихотей. Вот мой физический
портрет; куда сложнее описать мой внутренний мир.
Во-первых, я недостаточно образованна и никогда не пыталась принудить себя
учиться. В детстве меня избаловали: то была пора Фронды, когда совсем не
занимались воспитанием детей. Наши отцы сражались, а матери прятались, если
только они не были вынуждены участвовать в битвах. Я наделена природным умом и
умнее, чем это казалось людям: я старалась скрыть его, чтобы при случае
воспользоваться им с наибольшей для себя выгодой; я веду себя любезно лишь
тогда, когда мне того хочется, что создает мне противоречивую репутацию: одни
превозносят меня до небес, другие считают дикаркой (г-н Монако относится к числу
последних). Я же наедине с собой смеюсь над всеми, ибо у меня никогда не было
иных наперсниц, кроме самой себя.
Я по праву горжусь своим происхождением и положением и не сближаюсь с
теми, кто уступает мне в достоинстве; что бы ни утверждали клеветники, я не
знаю, что значит смотреть на кого-нибудь сверху вниз; в крайнем случае, я смотрю
снизу вверх, хотя такое случилось со мной лишь однажды; обычно мои глаза не
поднимаются и не опускаются - они остаются на одном и том же уровне. Моя душа
достаточно расположена к тем, кто любит меня; я не признаю неуемных страстей и
плаксивых чувств - таким образом никому еще не удавалось меня растрогать. Кроме
упомянутого выше человека, который был и навсегда останется моим повелителем, ни
один мужчина и четверти часа не властвовал надо мной.
Благодаря моему избраннику я изведала все на свете, испытав сильнейшие
страдания и радости. Другие мужчины мне нравились и забавляли меня, но они
затрагивали лишь мое самолюбие и мою чувственность. Я была выше их всех; по
прошествии двух часов близкого общения с мужчинами я видела их насквозь, и ни
один из них не стоил мне и слезинки.
Во мне мало благочестия, если иметь в виду обычный смысл этого слова, но я
неукоснительно исполняю свои обязанности ради соблюдения приличий, а также чтобы
не давать тем, кто стоит ниже меня, повода меня осуждать. Я деятельна и отважна;
как только выдается свободная минута, я отправляюсь в путь и ишу приключений -
это для меня насущная потребность. От природы я весела и смешлива и умело пускаю
в ход остроумие, сочетая его с проницательностью, что делает меня опасной для
окружающих. Горе тем, кто задел или оскорбил меня! Я не склонна прощать и еще
менее склонна что-либо забывать - все мои чувства обладают памятью.
Я признаю, что у меня мало друзей. Виной тому скорее моя гордыня, нежели
то, что я недостойна дружбы. Я полагаю, что, напротив, моей дружбы достойны
очень редкие люди, и поэтому не стараюсь искать себе друзей.
Отец не особенно меня любит, он любит лишь себя и свой род; мы с Лувиньи
ничего для него не значим; он оплакивал своего старшего сына, потому что тот был
графом де Гишем, и не позволил Лувиньи взять себе этот титул.
Моя мать - святая, много страдавшая по вине своего мужа и своих детей; ее
сердце полно участливости, а ее ум столь же незначителен, сколь и зауряден.
Семейный дух у нас не отличается особенным пылом, но дух имени никогда не
позволял всем нам это показывать. Мы поддерживаем и хвалим друг друга, но, в
сущности, за этим таится равнодушие, и мы не поступимся ради ближних даже
безделицей.
Я нуждаюсь в удовольствиях, развлечениях и знаках внимания. Двор необходим
мне как воздух. Я кокетлива, и меня привлекают интриги - они поддерживают мою
душу в состоянии бодрости. Я не лжива и не лицемерна, а просто скрытна. Я не
терплю, когда угадывают мои мысли, - это кажется мне чем-то вызывающим. Я люблю
повелевать: скромная корона Монако и почести, которые она доставляет мне в моем
королевстве, нередко вызывали у меня приступы неистового властолюбия и досаду на
то, что я не подлинная государыня. И если я стою в стороне от событий эпохи, то
это потому, что не чувствую себя на своем месте; я стремлюсь подняться выше, а
невозможность этого останавливает меня, внушая мне отвращение к любого рода
делам: я позволяю им идти своим чередом или по воле Бога.
Превыше всего я ценю великолепие и роскошь. Скупость и даже бережливость
кажутся мне гнусными пороками для людей нашего происхождения. Это грехи
простонародья, которые не следует у него заимствовать, ибо оно само в них
нуждается. Мы получили наши богатства, чтобы их тратить и обладать благодаря им
дополнительным превосходством. Это малодушие - беречь их для себя, теряя таким
образом одно из своих преимуществ.
Я вспыльчива и неукротима, однако простое ощущение собственной гордости
заставляет меня немедленно успокаиваться. Я не позволяю безучастным наблюдателям
присутствовать при вспышках моей ярости - впоследствии они стали бы их осуждать,
а я этого не терплю.
Вот мой портрет, и, как я надеюсь, он без прикрас. Нетрудно заметить, что
в этом описании я добавила некоторые штрихи к изображению, сделанному мной
когда-то в покоях королевы-матери. Подобные признания неуместны перед
придворными, готовыми неустанно высмеивать тех, кто о
...Закладка в соц.сетях
