Жанр: Классика
Княгиня монако
... своего волнения и сердцебиения. Румянец, разливавшийся по моему
лицу, неодолимая сила, притягивавшая меня к кузену настолько, что я даже
непроизвольно сделала шаг вперед, - то были признаки зарождающейся или скорее
растущей любви, ибо я любила этого человека всегда и буду любить его до конца
своей жизни.
Пюигийем только что потерпел любовный крах в самых изысканных дамских
салонах, и его тщеславие сильно от этого страдало. Он примкнул к свите
мадемуазель дю Ге-Баньоль, впоследствии г-жи де Куланж, уже тогда славившейся
своим умом, остротами и редкой красотой (она сохранила ее до сих пор и, полагаю,
сохранит до конца своих дней). Эта девица отнюдь не была богатой наследницей, но
она отличалась таким очарованием, что у нее не было отбоя от поклонников.
Пюигийем последовал примеру других и занял место в строю ее воздыхателей.
Вначале она отнеслась к графу благосклонно за его приятную наружность и
врожденный апломб, заставлявший его задирать нос, словно он имел на это право.
Но однажды, находясь в доме Мадемуазель, девица отвернулась от Пюигий-ема. Он
напрасно старался: она продолжат не замечать его, невзирая на его призыв
"Помилуйте! " и скорбный вид. Кто-то спросил красавицу о причинах ее охлаждения
к графу.
- Ах! - ответила она. - Я не желаю более, чтобы этот бедный юноша был в
числе моих поклонников: он слишком глуп.
Эти слова стали передавать один другому, и Пюигийем их услышал, возможно
слишком поздно, но все же услышал. Он едва не взбесился от ярости и затаил на
сердце злобу; я бьюсь об заклад, что он злится по сей день. Это он-то глуп!
- О! Я докажу этой нахалке, что я не настолько глуп, как она полагает, -
заявил он.
С тех пор граф перестал интересоваться красоткой и открыто выказывал ей
презрение; это характерное для столь юного существа поведение лишь веселило
барышню и окончательно убедило ее в своей правоте. Она произнесла по поводу
бывшего кавалера своего рода надгробное слово:
- Это доказывает, что он еще глупее, чем я думала. Все придворные были на
стороне мадемуазель дю Ге-Баньоль и настроились против графа, даже мой отец,
которому Пюигийем решил пожаловаться.
- Господин кузен, так не подобает себя вести, - сказал маршал. - Если дама
обвиняет вас в недостатке ума, следует любой ценой убедить ее в обратном, вместо
того чтобы отступать, подобно дураку. Мадемуазель дю Ге смеется над вами, она
вправе это делать, а вам нечего ей ответить.
Лозен до сих пор не может простить г-же де Куланж обиды Пюигийема, но эта
дама - хитрая бестия и умеет за себя постоять. Она никогда не показывала, что
это ее беспокоит, но всегда остерегалась графа, убедившись, что с фаворитом
короля следует считаться и что она ошиблась на его счет. Госпожа де Куланж
сыграла с моим кузеном не одну скверную шутку, но он тщетно пытался ей
отомстить. Прелестное остроумие заменяло красавице прочие достоинства; эта
особа, принадлежащая по своему происхождению и положению мужа к судейскому
сословию, заняла такое место при дворе, что ей завидуют самые благородные дамы.
Госпожа де Куланж была и остается в числе приближенных короля благодаря г-же де
Монтеспан, г-же де Ментенон, г-же д'Эдикур и многим другим. Она проводит по тричетыре
дня подряд в Версале, присутствуя при туалете королевы и фавориток; ее к
себе зовут, она повсюду желанная гостья; г-жа де Куланж по-прежнему в ладу со
всеми, между тем как Лозен томится в Пиньероле! Да, приходится признать, что эта
женщина всегда превосходила графа умом.
Как бы там ни было, когда Пюигийем явился к нам в Бидаш, он был совершенно
подавлен этой неудачей и жаждал оправиться после своего поражения. До сих пор
его любовь ко мне была сущим ребячеством; он испробовал свои незрелые чувства на
девочке, находившейся рядом, но никогда всерьез не помышлял стать зятем маршала
де Гра-мона. Пюигийем ревновал меня ко всему, даже к Гишу и Лувиньи. Его
честолюбие и страсть расцвели одновременно благодаря насмешливой отповеди г-жи
де Куланж и возвращению к нам.
Кузен понял, что он жаждет возвыситься и средство для этого у него под
рукой. Оставалось лишь пустить его в ход, и ради этого, несмотря на свой юный
возраст, он проявил змеиную хитрость.
В первые дни своего пребывания в Бидаше Пюигийем лишь приглядывался ко
всему, а затем использовал свои наблюдения для того, чтобы расположить к себе
людей. Он обращался с маршальшей как нельзя более внимательно и любезно; за ней
никто никогда так не ухаживал, и она полюбила гасконца едва ли не больше
собственных детей, не особенно чутких по отношению к ней.
- Как же этот милый Пюигийем изменился в лучшую сторону! Каким он стал
учтивым и обходительным! Видно, что он прошел школу маршала и прислушивается к
его советам.
Бедная моя матушка! Маршал был для нее идеалом, воплощением совершенства и
даже доброты - я никогда больше не встречала столь слепой любви. Так или иначе,
Пюигийем быстро стал ее любимцем. Она не могла без него обходиться и не покидала
дом без его сопровождения; граф подавал матушке руку и не допускал, чтобы к ней
приближался какой-нибудь конюший. Не обходил он вниманием и г-жу де Баете; на
меня же кузен едва смотрел, словно я для него ничего не значила. Во время споров
он неизменно вставал на сторону матушки и гувернантки, выступая против моего
мнения. Из привезенных нам подарков он преподнес мне лишь очень простой и
невзрачный чепчик. От досады я отдала его в присутствии кузена своей горничной,
громко заявив, что подобный головной убор ей в самый раз.
В итоге, как граф и рассчитывал, эти бесхитростные души прониклись к нему
полным доверием; обеим дамам и в голову не приходило, что их любимец может
заинтересоваться такой пигалицей, как я, и они утратили всякую бдительность. Я
же беспрестанно думала о кузене, о чем свидетельствовали мои вспышки гнева, и
мое самолюбие чувствовало себя уязвленным из-за того, что мной пренебрегают. За
две недели мое чувство к графу разгорелось сильнее, чем если бы он провел
полгода, стоя передо мной на коленях. С гордячками следует поступать именно так
- это самый верный путь к их сердцу. Я осунулась от раздражения, и мне все
опротивело; запираясь в своей комнате, я рыдала там часами напролет и дошла до
того, что стала буквально на всех бросаться; особенно безжалостно я обращалась с
матушкой и с г-жой де Баете. Я помыкала ими без всякой причины; такого
отвратительного настроения у меня еще никогда не было.
Подобным образом я вела себя в течение нескольких недель; как-то раз,
утром, в дивную погоду, о существовании которой и не подозревают парижане -
такая бывает лишь в наших благословенных южных кантонах, - я тайком выскользнула
из дома одна со своей крошечной собачкой Клелией и отправилась бродить по полям,
желая, чтобы меня за это как следует побранили, но прежде всего мне хотелось,
чтобы обе мои тиранки вдоволь поволновались и посердились. Тиранки! Эти бедные
добрые создания! Однако в ту пору я думала о них именно так. В замке все еще
спали; я радовалась в предвкушении того, что проведу весь день одна и буду есть
черный хлеб с сыром в крестьянских хижинах, а меня тем временем будут искать.
Благополучно выбравшись из парка, я отыскала живописную тропу, которая
была мне хорошо известна; петляя между двумя живыми изгородями, усыпанными
цветами, она привела меня на вершину круглого холма, где сохранились какие-то
развалины. Я сотни раз бывала здесь с Пюи-гийемом и братьями, и теперь эти места
вызывали у меня множество воспоминаний; я не забыла, как нежно тогда относился
ко мне кузен, и, сравнивая его прежнее чувство с нынешним презрением,
недоумевала: "Ведь я сейчас красивее, взрослее и лучше во всех отношениях, чем
была в ту пору, почему же он не желает этого замечать? "
С высоты холма я обозревала Бидашский замок и со злорадством думала, что
там уже должны были переполошиться. Окна дома сверкали на солнце; сияние светила
придавало окружающему пейзажу роскошный и величественный вид, неизменно
приводивший меня в восторг будь-то в Бидаше или в Монако. Я принялась размышлять
о многом, причем более серьезно, чем обычно; мне пришла в голову мысль о моем
замужестве, и я стала гадать, кто мог бы стать моим избранником.
"Я бы вышла замуж за бедного Танкреда, я бы вышла замуж за Филиппа, но где
же он? Я бы вышла замуж..." Тут я прервала сама себя:
"Нет, я ни за что за него не выйду: он обожает госпожу де Баете с ее
полумаской, он собирается добиться успеха благодаря старухам. Такое средство не
хуже любого другого. Как он старается! В конце концов, мадемуазель де Гра-мон
отнюдь не создана для такого ничтожества, как он".
Я не смогла удержаться от слез досады при мысли о том, что "такое
ничтожество" пренебрегает мной. Можно было умереть от стыда:
"Пусть только он на меня посмотрит, этот смазливый льстец и лицемер, а я
уж постараюсь, чтобы он поневоле на меня посмотрел! О! Как же я тогда буду его
презирать в свою очередь, я заставлю его валяться у моих ног, а сама выйду замуж
за какого-нибудь принца, чтобы оттолкнуть это ничтожество ногой, чтобы он
бесился от злости, сколько мне будет угодно! Да, это будет, да, это случится, я
так хочу, я так хочу! "
Клелия носилась вокруг, выискивая в траве следы каких-то зверей; внезапно
она устремилась вперед как безумная и принялась громко лаять в сторону тропы,
откуда послышались чьи-то шаги.
Мне совсем не было страшно, однако ни одна девушка моего возраста и моего
положения никогда не оказывалась одна, без защитников, даже без сопровождающего
лакея, на подобной прогулке; это был безрассудный поступок, и лишь такая
сумасбродка, как я, могла на него отважиться.
Я сама придумала эту восхитительно сладостную месть и упивалась ею, но все
же испуг Клелии и приближавшиеся шаги заставили меня задуматься. "А вдруг это
какой-нибудь разбойник? " - пронеслось у меня в голове.
Мой взгляд упал на часы, которые я носила на цепочке, усыпанной
бриллиантами, а также на мои кольца, подвески и брошь. В эту минуту ярость
собачки усилилась.
* IX
Как вам известно, я отнюдь не отличаюсь робостью; я безбоязненно встречала
крики парижского сброда, его угрозы и ругательства, что само по себе уже немало;
тем не менее в ту минуту мной невольно овладел испуг, и я приготовилась
защищаться изо всех сил. Я из тех людей, кто умеет владеть собой, кому не
изменяют присутствие духа и воля, кто почти всегда остается хозяином положения,
не теряя при этом мужества. Я была такой даже в ту пору. И я ринулась навстречу
опасности, восклицая: - Ну же, Клелия! Ну же, пиль, пиль!
Клелия вернулась ко мне, ощетинившись, и я до сих пор содрогаюсь,
вспоминая о том, что предстало моим глазам.
Передо мной стояла старуха, невообразимо безобразное и уродливое создание,
в лохмотьях, с седыми, сальными, зловонными, редкими волосами, ниспадавшими на
плечи прямыми прядями. Она была похожа на старую испанскую цыганку, к которой
привязалась королева-мать, назначившая ее воспитательницей мартышек и попугаев,
которые обитали в покоях ее величества. У старухи был тот же облик, если не
считать ее лохмотьев, ибо любимица королевы всегда наряжалась колдуньей и
щеголяла в черно-красном одеянии; по словам служанок ее величества, цыганка
замечательно предсказывала судьбу, и они советовались с ней с утра до вечера.
Между тем старуха приближалась ко мне, отталкивая Клелию небольшой палкой
из орешника, обвязанной выцветшими шелковыми лентами; она обращалась с Клелией,
словно с шавкой, невзирая на происхождение и родословную моей собачки. Цыганка
устремила на меня свои черные, сверлящие, похожие на пылающие угли глаза. В
конце тропы, напротив меня, лежал камень, который упал с одной из обвитых плющом
колонн. Дойдя до камня, старуха села на него, а негодующая Клелия вцепилась в
накидку, свисающую у нее за спиной, и разорвала ее на клочки.
Незнакомка отстранила собачку столь благородным жестом, что ей позавидовал
бы даже барон:
- Уберите вашу собаку, Шарлотта де Грамон, если вы не хотите, чтобы я ее
ударила.
Не привыкшая к тому, чтобы со мной говорили в таком тоне, я вскинула
голову и надменно осведомилась у старухи, откуда в ней столько дерзости. - От
моего могущества! - отвечала она. - Вашего могущества?
- А! Ты в этом сомневаешься! Неразумная девчонка, жаждущая свободы,
общения с природой и, возможно, любви, ты не узнаешь королеву этих гор, богиню
остроконечных вершин, облаков и вечных снегов, не столь заледеневших, как мое
сердце. Эта странная речь удивляла меня все больше и больше. - Королева! -
презрительно вокликнула я.
- Да, королева, причем более могущественная, чем все европейские королевы,
восседающие на тронах, ибо я повелеваю не только своими подданными, но и
стихиями, даже самим дьяволом. Все на земле и в этих просторах повинуются моей
воле; эта палочка - неодолимый скипетр, перед которым никто не может не
склониться. Я молча пожала плечами. - Тебе нужно доказательство, строптивое
дитя? Смотри же!
Она свистнула каким-то особым способом и столь пронзительно, что
послышалось эхо. В тот же миг сотня, а то и две-три сотни странных, жутких,
чудовищных фигур возникли неизвестно откуда, показавшись со всех сторон, но на
большом расстоянии от нас; развалины просто кишели этими страшилищами; я не
знаю, сколько их было - сосчитать было невозможно.
- Если захочешь, - продолжала старуха, - они подойдут ближе; будь твоя
воля, их явится в десять раз больше, юная принцесса (она намеренно выделила два
последних слова).
Признаться, я испугалась. Оказаться наедине с этой толпой оборванцев без
совести и чести, жаждущих завладеть моими украшениями, готовых вмиг растерзать
меня на части по одному лишь знаку ужасной старухи, - эта угроза показалась мне
в тысячу раз страшнее баррикад и воплей господ парижан. Я едва не заплакала, но
гордость всю жизнь удерживала меня от слез. Напротив, я постаралась посмотреть
прямо в лицо старухи и спросила у нее почти без дрожи: - Кто эти люди и что они
делают во владениях моего отца?
- Они вовсе не в чужих владениях, а на своей земле: эти горы испокон веков
принадлежат нашему племени и будут принадлежать ему до конца света. Среди этих
окружающих тебя людей, которых ты презираешь, найдется более сотни тех, кто
знатнее тебя настолько, насколько свет солнца ярче света одной-единственной
искорки. Предки этих людей носили царский венец еще в те времена, когда твои
предки были всего лишь жалкими крепостными. Не будь же такой гордячкой, Шарлотта
де Грамон, и не смотри свысока на тех, о ком ты не имеешь никакого понятия.
Я часто слышала, как отец рассказывал о наших ужасных соседях - кочевых
племенах, которые населяют Пиренеи и которых испанцы называют хитанос, однако я
никогда их не видела. Когда-то они спускались в Бидаш с гор и устраивали там
грабежи, хватая все, что они могли унести, но мой дед вел с ними жестокую войну
и беспощадно истреблял их с помощью королевских войск; он загнал хитанос в глубь
их пещер и в конце концов вынудил их подписать договор, согласно которому они
должны были соблюдать неприкосновенность наших земель и не трогать наших
вассалов, при условии, что мы не станем вмешиваться в споры хитанос с другими
племенами и будем при этом оставаться безучастными. Данное соглашение
неукоснительно выполнялось обеими сторонами. Оно было заключено, когда мой отец
был еще ребенком, и с тех пор в княжестве не было замечено даже следа хитанос.
Понятно, что при виде этих людей, вернувшихся сюда с оружием в руках (все
они были вооружены) и, очевидно, не с добрыми намерениями, меня охватил ужас; я
оказалась в их власти, лишенная всякой помощи и защиты. Теперь я жестоко
раскаивалась в том, что сбежала из дома. Между тем чутье подсказывало мне, что
единственный способ заставить уважать меня - оставаться спокойной и смелой,
поэтому я собралась с духом и спросила:
- Зачем вы сюда пришли? Что вам от меня нужно? Зачем вы заговорили со мной
и нарушили мой покой, не дав побыть одной?
- Мы ждали тебя, мы давно искали тебя, Шарлотта. Голос старухи настолько
смягчился, что стал почти нежным. - Меня?! - вскричала я. - Именно тебя.
- Что может быть общего между вашим племенем изгнанников и моей семьей?
- Это тебе неведомо, и ты не можешь этого знать. Сейчас ты обо всем
услышишь.
- Я не привыкла, чтобы кто-нибудь обращался ко мне на "ты", - перебила я
старуху, возмущенная ее наглостью и не в силах сдержаться.
- И все-таки я буду говорить тебе "ты" - мне нет дела до того, что это
тебя обижает; когда ты узнаешь правду, моя дерзость перестанет тебя удивлять.
Нам не нужны свидетели; заставь эту тварь замолчать, а не то я ее задушу.
Клелия продолжала яростно тявкать и царапаться - словом, она вела себя как
подобает собаке, привыкшей к хорошему обществу, вести себя по отношению ко
всякому сброду. Я взяла ее на руки и стала ласкать, а затем спрятала под своими
юбками; собачка продолжала глухо ворчать, но перестала лаять.
- Ты спрашиваешь, что общего между тобой и мной, Шарлотта де Грамон.
Знаешь ли ты, чья грудь тебя вскормила?
- Одной молодой и красивой крестьянки; она умерла вскоре после того, как
меня отняли от груди, и я совсем ее не помню.
- "Одной молодой и красивой крестьянки" - в самом деле, она была очень
молода и очень красива! Но то была не крестьянка, то была моя дочь.
- Моя кормилица - хитана?! Нет, нет, тысячу раз нет - матушка бы этого не
допустила. Какая-то язычница! - Разве ее не звали Катринеттой? - Да, это
христианское имя.
- Моя дочь была христианкой, но при этом она была моя дочь. Мое
единственное дитя, единственный плод моей единственной любви, также с
христианином, - прибавила она с мрачным видом, начинавшим меня пугать. Старуха
ненадолго замолчала, а затем продолжала:
- Этот христианин посмеялся надо мной; он не любил меня, но любил
Катринетту, так как он отнял ее у меня, не обращая внимания на мои слезы и
крики, дал ей свое имя и признал ее своей дочерью; он сделал ее самой богатой
среди ваших бидашских вассалов. По его словам, он сделал это, чтобы спасти ее
душу. Я дважды забирала Катринетту у отца, но она дважды убегала и возвращалась
в ваши края; она не любила меня - мать, которая ее обожала: кровь отца заглушила
в ее сердце голос моей крови. Я не хотела, чтобы моя дочь была несчастной, и
отпустила ее на волю, вернее оставила ее в рабстве, ибо она гнушалась воли.
Я не в состоянии описать, как преобразилось уродливое лицо старухи: ее
жуткие глаза излучали любовь, которую она черпала в своем горе, - это было
непостижимо. Я внимательно слушала цыганку; она снова умолкла, а затем
разразилась диким криком, от которого кровь застыла в моих жилах. - У тебя есть
дядя, Шарлотта? - спросила она. - У меня их несколько.
- У тебя есть дядя, который смеется и издевается над всем самым святым; он
предатель, трус, обманщик, подлец - словом, это граф де Лувиньи! - Говорите
уважительнее о...
- Уважительнее о том, кто убил мою дочь! Мне говорить о нем уважительнее?
Да начнем с того, кто он такой? Я не обязана никого уважать, к христианам же я
не испытываю ничего, кроме ненависти. Молчи! Уважать Лувиньи, лжеца и
соблазнителя, который, прикрываясь своим именем, своей молодостью, смазливым
лицом и вероломной любовью, совратил мою Катринетту, сделал ей ребенка и бросил
ее умирать от горя. Ты не знала об этом, девушка, не так ли! Ты, конечно,
слышала, что Лувиньи - трус, убийца и доносчик, но ты не знала, что он также
бесстыжий лжец и самый подлый из всех мерзавцев.
Я была прекрасно осведомлена о словах и поступках дядюшки, которого все в
нашей семьи стыдились, и сочла уместным промолчать. Королева продолжала:
- Катринетта стала матерью ребенка, который задохнулся от ее слез, и тут
как раз родилась ты; поскольку отец Катринетты, узнав о ее грехе, отказался от
дочери, Лувиньи решил поправить дело и определить ее к маршальше твоей
кормилицей. Твоя мать была тогда в По, и она положилась на сведения,
предоставленные одним старым слугой, который был рад услужить сыну своего
хозяина. Вот так Лувиньи ввел свою любовницу в ваш дом и, пользуясь этим, стал
ее унижать. Кроткая душа сносила все молча: она безумно любила этого мерзавца, а
также любила вас, мадемуазель; Катринетта любила вас так же сильно, как ребенка,
которого она потеряла. Она отдавала вам свою жизнь, угасавшую с каждым днем, но
никогда еще молоко кормилицы не приносило такой пользы бедному младенцу, Божьему
созданию, как ее молоко. Я находилась тогда далеко, очень далеко, меня не было
здесь три года; когда я вернулась, было слишком поздно - моя Катринетта уже
угасла, как свечка, задутая ветром, - я так с ней и не встретилась. Этот рассказ
если и не растрогал, то заинтересовал меня, и я уже смотрела на безобразную
старуху не с такой опаской и неприязнью. Я молчала, ожидая, что она еще скажет.
- Был ли ваш дядя Лувиньи с тех пор счастлив, мадемуазель? Не навлек ли он
на себя всеобщее презрение, ненависть и даже проклятия? Что стало с его
состоянием? Добился ли он успеха при дворе? Есть ли у него друг? Вам прекрасно
известно, что нет. Я тоже это знаю, ибо все это сотворено мною - я произнесла
проклятие над его будущим, и это проклятие немедленно стало приносить плоды.
Теперь вы верите в мое могущество?
Она говорила чистую правду. Я ощутила дрожь в ногах перед лицом этой
необыкновенной женщины - она привела меня в оцепенение.
- Моя месть продолжает преследовать этого изверга, которого я ненавижу, но
в то же время я обратила свою любовь на девушку, вскормленную моей кровинкой,
вскормленную молоком моей дочери. Ради тебя я призвала своих соплеменников
соблюдать соглашения, вырванные твоим дедом у моего отца силой. Только благодаря
тебе Бидашский замок и селение еще целы. Если бы не ты, какой костер запылал бы
здесь в память о Катринетте! Дом Грамонов в одно мгновение исчез бы с лица
земли! Ради тебя все это стало для меня священным. Я укротила свой гнев,
направила его на истинного преступника и пощадила невинные души. С тех пор как
ты родилась, я не спускала с тебя глаз; с тех пор как ты вернулась в эти края, я
искала случая с тобой встретиться; этот случай, наконец, представился, и ты
выслушаешь меня до конца. Тебе не удастся от меня сбежать. Я нисколько в этом не
сомневалась и поэтому не стала возражать.
- Я знаю твои мысли, желания и надежды; я хотела бы помочь тебе их
осуществить, но это от меня не зависит: судьба ведет тебя за собой, и я не стану
говорить, куда онъ тебя заведет, хотя мне это превосходно известно, - мне не
следует сообщать тебе об этом. Знай одно, Шарлотта: ты видела лишь часть моих
подданных; они и я - мы все в твоем распоряжении. О чем бы ты ни попросила, что
бы ты ни приказала, твое желание будет для нас законом. Мы придем к тебе на
помощь даже на краю света, мы поспешим к тебе по первому твоему зову. Любая
угроза будет отведена от тебя без твоего ведома. Мы можем все, мы сильнее всех.
Как бы высоко ты ни метила, нам и это по силам. Необходимо только, чтобы ты
сохранила эту тайну, ибо, если ты ее раскроешь, то сделаешь нас бессильными и
лишишься своих верных слуг.
Внезапно перед нами появился очень красивый, бесподобно красивый, статный
юноша, облаченный в лохмотья, но державшийся с королевским достоинством; он
произнес несколько слов на неведомом мне языке, а старуха сказала в ответ всего
два слова; затем он исчез столь же неожиданно, как и появился; обернувшись ко
мне, старуха сказала:
- Ты скоро убедишься, что я способна предупреждать твои желания, даже
когда ты сама еще о них не ведаешь.
* X
Услышав это заявление, я насторожилась; вероятно, в моем взгляде читалось
сомнение - колдунья сделала жест, как бы призывая меня запастись терпением.
- Ты любишь молодого Пюигийема, - продолжала она с улыбкой, стараясь
придать ей лукавый характер, - ты вырвалась из клетки, надеясь, что это заставит
его отправиться на поиски тебя; я это предвидела, и мне удалось найти его
быстрее, чем тебя; он скачет сюда верхом - ты увидишь его через несколько минут
и сможешь наговориться с ним вдоволь; я ручаюсь, что никто вас не потревожит. Ты
довольна?
Я стала пунцовой, как майская роза; кровь так сильно стучала в моих
висках, что у меня закружилась голова. Моя тайна была в руках этого жуткого
создания! Я содрогалась при мысли об этом; между тем кузен приближался, мне
предстояло его увидеть, мне предстояло его услышать, мне предстояло узнать
разгадку секрета, которым он не хотел со мной делиться; то был столь же
заманчивый плод, как и яблоко праматери Евы, по крайней мере старуха вполне
подходила для роли змея-искусителя.
- Как! - воскликнула я. - Пюигийем будет здесь и мы должны говорить в
вашем присутствии?
- Нет, не в моем присутствии, успокойся. Ни я, ни мои сородичи не сможем
ни увидеть, ни услышать вас - мы будем наблюдать за вами издали. И все-таки
берегись этого молодого человека: он сильнее тебя, в нем больше хитрости и
злости, и, если ты не будешь его остерегаться, он станет твоим повелителем.
Уже во второй раз эти проклятые вещуны пророчили мне какого-то повелителя,
а я этого не желала. Я топнула ногой от досады. До меня уже доносились шаги
кузена. Я спряталась за уцелевшей частью стены; в то время как я смотрела сквозь
щели между расшатанными камнями на тропу, старуха исчезла, а Пюигийем появился;
теперь я видела только его и забыла обо все на свете: мои гордость й страх
улетучились. Я вышла из укрытия столь же непроизвольно, как и притаилась там;
заметив меня, кузен вскрикнул. Я стояла в растерянности. - Вы, мадемуазель,
здесь, одна! Ах! Мы так долго вас искали.
- Я вышла погулять, - отвечала я непринужденно, - мне надоело сидеть дома.
- Вы могли бы об этом сказать и не подвергать себя стольким опасностям. Я
видел внизу людей подозрительного вида, тут водятся медведи и...
- Господин де Пюигийем, во-первых, я отнюдь не из пугливых; во-вторых, я
не настолько привязана к юбке моей гувернантки, как вы, и решила немного
подышать воздухом свободы, которой меня лишили. Вы же чувствуете себя уютно лишь
подле старушечьих фижм, глядя
...Закладка в соц.сетях
