Жанр: Классика
Княгиня монако
...ткрывает перед ними свою
душу, тем более когда зависть - эта проказа царедворцев - находит подходящий
объект вроде меня, чтобы вцепиться в него своими стальными зубами.
Как было сказано выше, я родилась через двадцать один месяц после рождения
короля Людовика XIV. Людовик XIII еще здравствовал, и наша семья была в большой
милости. Мой отец, уже ставший маршалом Франции, входил в число тех, кого
называли "Семнадцать вельмож", - иными словами, в число самых изысканных, самых
мужественных и самых благородных людей своего времени. Господин кардинал,
выдавший за него свою племянницу, засвидетельствовал ему таким образом свое
глубокое почтение. Король любил отца, а королева его боялась; страшное
отвращение, которое она испытывала к моему дяде, графу де Лувиньи, довольно
скверному человеку, следует это признать, отражалось на всех нас. Эта ненависть
подогревалась фавориткой королевы г-жой де Шеврез по вполне понятной причине.
Граф де Лувиньи когда-то предал несчастного графа де Шале, любовника герцогини:
он выдвинул против него ложное обвинение, которое привело графа на эшафот; дядя
сделал это исключительно ради того, чтобы угодить кардиналу и извлечь для себя
какую-нибудь выгоду.
Вдобавок граф де Лувиньи повел себя не более достойно во время дуэли с
Окенкуром - он нанес своему противнику вероломный удар сзади, приковавший того к
постели на полгода. Графа никто не уважал, и отец относился к нему как к своего
рода хвастуну, который недостоин нашей семьи и которого следует выставить за
дверь. Другой мой дядя, шевалье, а впоследствии граф де Грамон, достаточно
известен; впрочем, мы встретимся с ним позже.
То было время господства г-на де Сен-Мара над рассудком короля, время
славы великого Корнеля, а также первых шагов господина принца и г-на де Тюренна.
При дворе постоянно плелись заговоры против кардинала, то и дело возмущались
тиранией, и, наверное, было чрезвычайно трудно сохранять равновесие посреди всех
этих подводных камней. Тем не менее моему отцу это удалось благодаря его гибкому
уму и гасконской сообразительности, которую он сохраняет по сей день. Он знает,
что сказать, чтобы развеять человеку дурное настроение, и сам Людовик XIV
никогда не мог устоять перед этим его искусством.
Под видом искренности отец зачастую ведет себя необычайно дерзко, и это
проходит для него безнаказанно; он всегда расположен к такому, так же как граф
де Грамон и я.
Граф де Гиш отличался в поведении еще одной особенностью: он невообразимо
мудрствовал, нередко не понимая самого себя. Он был умен, образован, но
полностью лишен естественности или, выражаясь точнее, был естественно-вычурным,
как иной другой бывает простодушным. Я никогда не верила в бурные страсти брата,
а по его словам, у него были дюжины всегда безумных романов. Он смертельно
переживал любой полученный им отказ, ревность вызывала у него недомогание, а
доступность женщины - отвращение; он падал в обморок от любого сколько-нибудь
крепкого запаха и после малейшей ссоры возвращался домой с видом мученика,
распятого на кресте. Бедная матушка сидела ночами у изголовья сына, изредка
говоря с ним о Боге и постоянно, невзирая на свое благочестие, о его любовницах.
Она призывала его к терпению, а он приходил от этого в бешенство и принимался
громогласно проклинать жестоких ветреных красоток. Семь-восемь собачек, спавших
в его комнате, отзывались на вопли хозяина завываниями.
Заслышав этот концерт, отец прибегал в ярости и начинал браниться, называя
своего наследника бездельником, а жену - дурой, а также колотить собак, которые
доходили от этого до крайности и выли еще громче; во дворце никто не мог
сомкнуть глаз.
Слухи сделали графа де Гиша героем его любовной связи с Мадам; позже вы
убедитесь, чего стоит эта слава: я удивляюсь, до чего легко ввести людей в
заблуждение.
У меня также была сестра, которую звали мадемуазель де Барнаш. Ее
появление на свет лежало тяжким грехом на совести отца: она была на четырнадцать
лет моложе Лувиньи, кривой на один глаз и невероятно уродливой, что не помешало
г-ну д'Аквилю, близкому другу маршала, влюбиться в нее, как только она
показалась в обществе моей матушки. Господин д'Аквиль это отрицал, понимая,
сколь нелепо выглядит это неподобающее воспитанному человеку чувство. Тем не
менее оно настолько сильно завладело им, что он впал в тоску.
- Я бы ни за что не поверил, что д'Аквиль способен на подобное
сумасбродство: влюбиться в такую девицу! - говорил отец. - Разве могла она быть
лучше, чем она есть, ведь я произвел ее на свет вопреки своей воле!
- Да, - отвечал Гиш со своей неизменной небрежностью, - вы даже позабыли
где-то ее второй глаз, сударь.
Наша добродетельная матушка лишь поднимала глаза к небу, призывая Бога в
свидетели, что во всем этом не было ее вины.
Мы жили во дворце Грамонов, рядом с Лувром. Я с братьями резвилась в нашем
большом саду, нисколько не интересуясь политическими интригами, принявшими в ту
пору серьезный оборот. Тем не менее мне запомнилось одно событие: оно поразило
меня, наведя на размышления, которыми я более чем усердно руководствовалась
впоследствии.
Господин де Сен-Map, которого прозвали господином Главным из-за его
должности главного конюшего, взял себе в любовницы мадемуазель де Шемро. Она и
он часто приходили во дворец Грамонов. Я прекрасно помню их, хотя была тогда
совсем маленькая девочка, и, без сомнения, это вызвано обстоятельствами, о
которых я собираюсь рассказать. Господин Главный выглядел превосходно: при дворе
он был одним из самых хорошо сложенных мужчин. Он всегда одевался с удивительным
умением, с прекрасно подобранными тонами тканей; именно им была введена мода на
сочетание темно-вишневого и белого цветов, которой столь долго придерживались в
эпоху Регентства. Мадемуазель тоже предпочитала эти тона, и король часто
появлялся на балетах в нарядах этих цветов, то ли чтобы понравиться своей
кузине, то ли чтобы по своей прихоти навязать всем эту моду.
Мадемуазель де Шемро была красивая и величественная особа; король Людовик
XIII мучился из-за нее страшной ревностью, невероятной для столь прославленного
государя; в один прекрасный день ему надоело страдать, и он повелел ей удалиться
в Пуату, откуда она была родом. Этот приказ застал ее, как и г-на де Сен-Мара, в
доме моей матери; они вдвоем спустились в сад, где гуляли мои братья и я.
Увидев, как эта пара приближается, охваченная сильным возбуждением, Гиш и
Лувиньи убежали. Я же осталась в саду; влюбленные меня не заметили, и я
выслушала всю их беседу.
"Я уеду, - заявила мадемуазель де Шемро, - я уступаю вам место, чтобы
сделать вас счастливым. Меня гонит не король, меня гоните вы".
"Вы несправедливы и неблагодарны, мадемуазель; вы же видите, как я
удручен, и только усугубляете мое горе".
"А я повторяю, что отныне никто не будет стоять на вашем с принцессой
Марией де Гонзага пути. Вы вольны любить ее и волочиться за ней без всяких
помех. Бедный мотылек! Ты летишь на свет и сгораешь в огне, блеск твоих золотых
крылышек тебя погубит. Будущее отомстит за меня сполна! "
Господин Главный промолчал. Он попытался поцеловать руку своей
возлюбленной, но она отдернула ее надменным жестом; затем она утерла слезы с
глаз и направилась к дому. Он стал ее удерживать.
"Нет, нет, - возразила она, - это ничего не даст, прощайте. Вы меня не
любите, вы жертвуете мной в угоду собственному честолюбию и тщеславию; вы
предаете самые священные клятвы и поплатитесь за это, ибо вас обманывают и вы
обманываетесь сами. Оставайтесь же между королем и принцессой Марией, служите им
игрушкой и гоните прочь единственное любящее вас сердце, единственную преданную
душу, которая никогда вам не изменяла. Когда-нибудь вы вспомните мои слова".
В самом деле, г-н де Сен-Map должен был запомнить эти слова. Я тоже их
запомнила. Будучи ребенком, я обратила их в забаву, то и дело предлагая братьям
и кузенам: - Давайте играть в господина Главного и мадемуазель де Шемро. И я
снова и снова разыгрывала эту сцену.
Впоследствии она стала для меня уроком; еще позже она стала вызывать у
меня сожаления, поскольку ей суждено было обернуться против меня самой, - все
это мне довелось испытать.
За г-ном де Сен-Маром утвердилась незаслуженная слава героя. Мой отец (а
он хорошо разбирался в людях) дал ему следующую характеристику: "Майский жук в
сапогах и шляпе с перьями, вооруженный до зубов. От него много шуму, но никакого
толку, а скорее один лишь вред, если только его не раздавить ногой".
Кардинал прислушивался к моему отцу, когда тот изъяснялся таким образом;
при этом Ришелье улыбался своей непостижимой улыбкой и, по-видимому
непроизвольно, постукивал ногой, что не ускользало от внимания окружающих.
С тек пор я никогда больше не видела г-на Главного. Двор отбыл на юг, мои
родители последовали туда же, а мы остались вместе с нашей гувернанткой и
слугами. К Гишу были приставлены два дворянина, один из которых учил его
обращению с оружием и верховой езде. Мы почти не видели брата. Лувиньи порой
сопровождал его в академию, а порой оставался дома со мной. Пажи, которых маршал
не забрал с собой, участвовали в его играх. Сестра в ту пору еще не родилась.
Все в моей жизни предвещало необычную судьбу, что впервые проявилось,
когда мне едва исполнилось четыре года: со мной случилось странное происшествие
- смысл его я не в силах постичь до сих пор. Оно стало первым звеном знакомства,
которому, очевидно, суждено длиться, пока я жива; обстоятельства эти даже мне
представляются неразрешимой загадкой.
У моей няни была сестра, жившая возле Венсенского леса; однажды утром,
измучив гувернантку своими просьбами, я добилась, чтобы она отвезла меня к этой
славной женщине попить молока. Оба моих брата захотели присоединиться к нам. Мы
сели в карету, как обычно в сопровождении слуг, но, прибыв на место, обнаружили,
что крестьянки нет дома. Как всякий избалованный ребенок, я расплакалась, и,
чтобы меня утешить, пришлось отвести меня в красивый дом, удаленный от деревни
на четверть лье, - именно туда, как нам сказали, сестра няни ходила каждый день.
Этот дом принадлежал некой даме, покровительствовавшей крестьянке и скупавшей у
нее почти все выращиваемые ею овощи. Наша затянувшаяся прогулка наскучила Гишу и
Лувиньи, они пошли вперед и направились в Венсенский замок к мушкетерам г-на де
Тревиля, часть которых оставалась в крепости в наказание за какую-то проделку.
Вместе с гувернанткой, кучером и слугами я отправилась в дом неизвестной
дамы, расположенный в глубине леса. Я пожелала идти туда пешком; мое своеволие
усугублялось тем, что стоял холодный декабрь и сильно подморозило. По мере
нашего продвижения тропы становились все более узкими, а чаща все более густой.
Наконец, мы увидели остроконечную крышу со сверкавшей на солнце сланцевой
кровлей - то была подлинная дворянская усадьба времен Генриха II; некогда король
прятал здесь хорошенькую девушку, которую надо было скрыть от глаз двух ревнивых
женщин: королевы Екатерины и прекрасной Дианы де Валантинуа. Вход в сад
закрывала лишь одна перекладина, и наш проводник, сын моей няни, без труда
поднял ее. Мы оказались в огороженном саду, где росли яблони, запорошенные
инеем, и все свидетельствовало о самых неукоснительных заботах о чистоте и
бережливом ведении хозяйства. Солнце отражалось на ветвях живой изгороди; все
выглядело так весело и мило, что птицы впали в заблуждение и раньше времени
стали воспевать весну.
Перед домом я увидела высокую женщину в черном платье с длинными
свисающими рукавами, отделанными фламандскими кружевами, и с бархатным капюшоном
на голове - на вид она напоминала каноника; возле нее мальчик чуть постарше меня
подбирал сухие семена плюща, падавшие с соседней стены. Услышав наши шаги,
незнакомка повернула голову - я увидела худое бледное лицо, подобное лицам
фигур, созданных Бенуа note 2, и большие светло-голубые глаза, проницательные и
дерзкие одновременно; у нее была такая ледяная улыбка, что у меня пропало всякое
желание завтракать. Сестра няни, узнав меня, бросилась мне навстречу с
возгласом:
- Мадемуазель де Грамон!
- Мадемуазель де Грамон! - повторила неизвестная дама и, схватив мальчика
за руку, потянула его к дому.
Гувернантка поняла, что мы проявили нескромность, и сделала два шага
назад, но я была уже далеко, и она тщетно призывала меня.
- Моя славная Готон, - кричала я, - я пришла попить молока и поесть яиц!
Мальчик послушно следовал за своей спутницей, но при слове "молоко" он
резко остановился и повернулся в мою сторону.
- Молоко! Я тоже хочу молока, и мне его дадут, - произнес он, глядя на
меня.
Ребенок был красив как ангелочек и восхитительно одет; бесподобная
гордость сквозила во всем его облике; его верхняя губа, более толстая, чем
нижняя, была презрительно оттопырена, как это присуще австрийцам. На мальчике
был фиолетовый бархатный камзол с отделкой из того же цвета шнуров с
аметистовыми и бриллиантовыми наконечниками. Его воротник и манжеты из
венецианского кружева были непомерно дороги для селянина. С тех пор как я
появилась на свет, ничто еще не приводило меня в такое изумление, как это
видение посреди леса. Оно напоминало сказки о принце Персийе, брошенном на
произвол судьбы по приказу его злой мачехи и взятом под защиту волшебницей.
- Пойдемте, сударь, - повторяла пожилая дама, - сейчас не время вам здесь
оставаться.
Она явно выглядела напуганной; я взяла мальчика за руку, прежде чем
незнакомка успела помешать нам подойти друг к другу.
- Как вас зовут? - смело, как истинная дочь маршала де Грамона, спросила
я.
- Меня зовут Жюль Филипп, - отвечал он, несмотря на усилия женщины отвести
его в дом.
- А дальше?
- Дальше? Это все. Разве этого недостаточно?
- Только короля зовут просто Людовиком, - возразила я, уязвленная его
высокомерием, - а вы явно не король!
Незнакомка взяла мальчика на руки и бросилась бежать с таким необъяснимым
испугом, что это вызвало бы подозрения у всякого другого, но не у четырехлетней
девочки. Я бесцеремонно поспешила за ней и подбежала к двери в ту минуту, когда
она ее закрывала. Моя гувернантка и Го-тон последовали за мной; они тщетно
пускали в ход самые неоспоримые обольщения: я упорно не желала уходить и кричала
как сумасшедшая, в то время как Филипп отвечал мне таким же образом из-за двери.
Как уже было сказано, я упряма от рождения, и меня легче убить, чем заставить
уступить; зная это, славная Готон, которая меня очень любила, предложила
получить для меня вожделенное разрешение вновь увидеть таинственного ребенка.
Обойдя вокруг дома, она проникла в него через другую дверь, и четверть часа
спустя в окне показалась белокурая головка Филиппа. - Мы будем пить молоко и
играть в нижней зале, - объявил он мне.
И в самом деле, запоры были отодвинуты. Нас пригласили войти, извиняясь со
смущенным видом перед нами - причину этого я узнала позже, - и мы вошли в дом.
Обстановка в нем была богатой, но строгой: в большой комнате все еще стояла
мебель времен Генриха II, а стену украшал портрет его возлюбленной, ставшей
затворницей. Черты ее лица были пронизаны мучительнейшей скорбью; она держала на
коленях печального и бледного, как она сама, ребенка; имена этих людей были
забыты, память о них не сохранилась - осталась только эта картина. В ту пору я
не рассуждала подобным образом, но впоследствии мне не раз доводилось
возвращаться в эти края, и странная участь этих несчастных волновала меня все
сильнее и сильнее. Мы еще увидим этот портрет, а также снова встретимся с
Филиппом и сопровождавшей его женщиной.
Бедный Филипп, какая судьба была ему уготована, и сколько еще того, что
никому не известно, мне предстоит рассказать о нем!
* II
Вскоре нам принесли угощение, и мы, дети, съели его с одинаковым
удовольствием, рассказывая друг другу о своих проделках. К концу трапезы моя
гувернантка и женщина, которую Филипп называл "душенька Ружмон", уже беседовали
весьма непринужденно; казалось, тучи развеялись, как вдруг в комнату ворвался
какой-то человек и, не успев нас заметить, закричал:
- Госпожа де Ружмон, умер кардинал де Ришелье!
Хозяйка дома вскочила, став еще бледнее, чем прежде, и произнесла,
указывая на нас жестом:
- Я не одна, сударь; мы поговорим чуть позже.
Она обратила свои глаза, полные слез, на моего нового друга, а затем
устремила взгляд на нас с гувернанткой.
- Сударыня, - произнесла г-жа де Ружмон, - мы встретились волею случая, и
нас свела прихоть этих детей; мое положение лишает нас права принимать каких бы
то ни было посетителей. Простите же меня, если я попрошу вас покинуть мой дом и,
главное, попрошу забыть дорогу к нему. Эта красивая малышка, очевидно,
счастлива; вы можете навлечь на нее неисчислимые беды, если попытаетесь снова
встретиться с нами или будете упоминать о том, что видели нас. Я проявила
слабость ради моего питомца и теперь раскаиваюсь в этом. Дай-то Бог, чтобы мы
все не поплатились за мгновение совершенно безобидного удовольствия, каким мы
только что наслаждались! Я полагала, что поступаю правильно, а поступила,
наверное, плохо. Я этого опасаюсь.
Десять минут спустя я уже сидела в карете и была на пути в Париж вместе с
моими братьями, которым я рассказала только о Филиппе, невзирая на запрет
гувернантки, обеспокоенной угрозами г-жи де Ружмон. К счастью, дети все быстро
забывают, и эта встреча не повлекла за собой досадных последствий для кого-либо
из нас. Известие о кончине кардинала, находившегося при смерти в течение двух
недель, не произвело на нас ни малейшего впечатления. Что значит в этом возрасте
подобное столь важное событие?
Как уже было сказано, кардинал де Ришелье приходился моей матери дядей;
она облачилась в траур, отдавая дань положению его высокопреосвященства. Нас с
Лувиньи от этого избавили, ибо нам не было еще и семи лет. Господин маршал
вернулся ко двору раньше короля из-за одного дела, обсуждавшегося в Парламенте:
речь шла о королевских жалованных грамотах, в которых было отказано моему дяде
шевалье ле Грамону (я уже не помню, зачем они ему понадобились). Он нашел, что
мы сильно подросли, и разрешил графу де Гишу оставаться по утрам в его покоях,
куда приходило множество дворян.
Наша матушка, напротив, вернулась ко двору лишь несколько недель спустя, в
дорожных носилках, страдающая и печальная. Она чрезвычайно скорбела по своему
дяде; возможно, она была единственным человеком, кто по-настоящему его
оплакивал. Матушка была бесконечно признательна кардиналу за то, что он выдал ее
замуж за моего отца, которого она обожала, хотя он в ответ мучил ее всю жизнь,
находя ей все новых соперниц.
Другая женщина, оплакивавшая кардинала, была мадемуазель де Гурне,
прожившая у нас на иждивении несколько недель. Она так старалась, что матушка
добилась от госпожи герцогини д'Эгийон пожизненного продления для этой ученой
барышни пенсии, которую Буаробер выхлопотал ей у покойного господина кардинала
весьма своеобразным способом. Мадемуазель де Гурне написала четверостишие,
поместив его под портретом Жанны д'Арк, и эти стихи, впрочем довольно скверные,
понравились его высокопреосвященству; он изъявил желание встретиться с их
автором. Аббат привел к нему мадемуазель де Гурне. Кардинал ради забавы с помпой
принял поэтессу и произнес в ее адрес приветствие в старомодных выражениях,
заимствованных из ее сочинения под заглавием "Тень, или Суждения и воззрения
мадемуазель де Гурне". Я видела этот покрытый пылью том в одном из уголков
библиотеки во дворце Грамонов; на моей памяти никто из нас никогда его не читал.
Престарелая муза поняла, что его высокопреосвященство подшучивает над ней, но
это нисколько ее не смутило.
- Вы смеетесь над бедной старухой, монсеньер, - сказала она, - но
смейтесь, смейтесь, великий гений, каждый обязан развлекать вас в меру своих
возможностей.
Великий гений, удивленный подобным ответом, который был столь искусно
обращен в комплимент, поспешно извинился перед дамой и, обернувшись к Буароберу,
продолжал:
- Лебуа (так дружески называл кардинал аббата), нам следует сделать чтонибудь
для мадемуазель де Гурне: я назначаю ей пенсию в двести экю.
- Но я позволю себе напомнить монсеньеру, - отвечал аббат, - что у нее еще
есть служанка.
- Как зовут служанку?
- Мадемуазель Жамен, она побочная дочь Амадиса Жамена, пажа Ронсара.
- Даю пятьдесят ливров в год для мадемуазель Жамен.
- Но, монсеньер, кроме служанки, у мадемуазель де Гурне есть еще кошка.
- Как зовут кошку?
- Душечка Пискунья, ваша светлость.
- Я даю душечке Пискунье пенсию в двадцать ливров, - прибавил его
высокопреосвященство.
- Но, монсеньер, душечка Пискунья только что окотилась.
- Сколько котят она принесла?
- Четверых - это большое семейство для вдовы!
- Что ж! Детей такой замечательной кошки нельзя пускать по миру: я
добавляю по пистолю на каждого котенка.
Слухи об этой истории разнеслись по всем гостиным, как и молва о другом
случае, приключившемся у девицы де Гурне с Раканом, - о нем столько говорили,
что я не стану этого повторять. Я предпочитаю рассказать о сердечных
привязанностях моего прославленного дядюшки. У него их было множество, не считая
близких к нему людей, больших чудаков, доставшихся по наследству герцогине
д'Эгийон и моей матушке. Во-первых, это Буаробер, которого кардинал прогнал за
то, что он непочтительно отозвался о его пьесе "Мирам". Его высокопреосвященство
не допускал насмешек над своими стихами и всем, что было с ними связано. Он (я
имею в виду Буаробера) столовался у маршала и, Бог свидетель, какими небылицами
он развлекал его в знак благодарности! Я навсегда запомнила некоторые анекдоты,
которые меня тогда смешили. В частности, о забавах Ракана, сушившего чулки на
головах г-жи де Бельгард и г-жи де Лож, которые он принял за каминную подставку
для дров. Я допускаю, что и более внимательный человек мог бы обмануться, глядя
на две эти маски вместо лиц - подобных им не было при дворе. Отец веселился,
когда ему напоминали об этом, и прибавлял со своей гасконской грубоватостью:
- Поистине, беднягу еще можно было бы простить, если бы подставки для дров
разговаривали: ведь эти дамы - сущие трещотки.
После смерти его высокопреосвященства в нашем дворце поселился также
старый Лафоллон. Он обращался к Богу с чрезвычайно забавной молитвой:
- Господи! Сделай милость, дай мне как следует переварить то, что я съел с
таким удовольствием.
Проказник шевалье де Грамон научил этой молитве восемь - десять детей
придворных, и они повторяли ее, полагая, что так положено, и не желая знать
никакой другой, до того они были им приучены к ней. Шевалье де Грамон бывал у
нас редко - он боялся моего отца, который с ним не церемонился.
- Друг мой, - говорил ему отец, - вот деньги, они нужны вам, чтобы
плутовать в игре; в противном случае вы, пожалуй, сделаетесь разбойником с
большой дороги, а мне не хочется видеть вас на виселице.
Я упомянула о сердечных привязанностях кардинала Ришелье. Марион Делорм,
связь с которой ему приписывали, отвергла Ришелье: она считала его слишком
скупым и скучным.
- Я принимала у себя всех знатных людей Европы, - заявила она, - и в моем
доме уже не осталось места для этого мелкого святоши.
Кардинал затаил злобу на куртизанку и погубил ее, так что она умерла в
нищете, покинутая всеми любовниками, и ее место заняла Нинон, уступавшая Марион
в красоте. Герцогиня де Шон оказалась менее несговорчивой, но это едва не
обошлось ей дорого. Однажды вечером, когда она возвращалась из Сен-Дени,
несколько морских офицеров остановили ее карету и попытались разбить две склянки
с чернилами, бросив их в лицо женщины. Нет более надежного способа обезобразить
человека, и к нему часто прибегали в пору гражданских войн. Стекло разбивается,
чернила проникают в порезы, лицо невозможно отмыть - этим все сказано. Герцогиня
так отчаянно отбивалась, что пострадали лишь ее карета и юбки. Сколько раз я
мечтала о подобной мести: какая радость лишить соперницу красоты, которой она
гордится! Госпоже де Монтеспан чрезвычайно повезло, что условности, сопряженные
с моим положением и знатным происхождением, заглушили мое злопамятство; я
постоянно встречала эту женщину на своем пути и постоянно бывала побеждена ее
красотой. Даже на смертном одре я буду помнить о тех страданиях, какие она мне
причинила. Сейчас, когда я пишу эти строки, она по-прежнему красивее меня,
невзирая на все ее роды и неистовые страсти. Этому не будет конца!
Моя тетка герцогиня д'Эгийон, в прошлом г-жа де Комбале, по слухам, была
самой постоянной любовницей его высокопреосвященства. Эту связь отрицали, но не
скрывали настолько, чтобы нельзя было ее обнаружить. Герцогиня д'Эгийон родила
от своего дяди четырех детей - двое из них умерли, а двое еще живы. Ее дочь,
которой дали хорошее приданое, вышла замуж за некоего дворянина из Перигора, и
он заточил ее в домашнюю тюрьму, якобы таким образом оказывая ей честь. Сын
герцогини, известный в свете как шевалье Дюплесси, получил титул мальтийского
рыцаря непонятно за какие заслуги. Это красивый мужчина, хитрый, как и его отец;
мы с ним еще встретимся: разве за мной не охотились все внебрачные сыновья этого
столетия?
Господин де Лозен говорил, что вокруг меня вьется целый рой бастардов; с
неподражаемым видом он захлопывал дверь перед носом шевалье Дюплесси.
Король Людовик XIII угасал. В конце жизни у него появилась одна причуда -
брить своих придворных, и, чтобы не впасть в немилость, всем следовало
подчиняться. В ту пору отец еще не был герцогом и страстно желал им стать,
поэтому он, угождая королевской прихоти, и не думал прятать свой подбородок. Во
время этой процедуры отец развлекал общество своими постоянными побасенками;
король рассмеялся, и его рука дрогнула.
- Осторожно, государь! Вы сейчас меня пораните! - вскричал маршал, будучи
не в силах сдержаться (благодаря своей прямоте он пользовался расположением
короля).
- Дело сделано, мой дорогой маршал, - отвечал Людовик XIII, - и обратной
дороги нет.
- Это печать мастеро
...Закладка в соц.сетях
