Жанр: Классика
Княгиня монако
...ва шага и спросила, хочу ли я спать.
- Ничуть, сударыня.
- Что ж! Не желаете ли вы прогуляться по парку вдвоем, чтобы поговорить
вдоволь? Сейчас дивная погода, я мечтаю о букете роз, пойдемте рвать цветы!
- Но, сударыня...
- Кто об этом узнает? Все уже заснули, от короля до поваренка, за
исключением влюбленных, которые никогда не спят.
- В таком случае, сударыня, король тоже, наверное, бодрствует.
Мадам слегка покраснела и ничего не сказала в ответ. Она позвала свою
горничную-англичанку, наиболее посвященную в ее сердечные дела, и велела
принести накидку, а также приказала набросить другую накидку на мой наряд, уже
слегка измятый после прогулки; указывая на обширный парк и лес, простиравшиеся
перед нами, г-жа Генриетта сказала:
- Пойдемте, герцогиня, это будет прелестно. Мэри, - прибавила она, -
закройся на ключ и не открывай никому, кроме нас. Если сюда придет Месье,
притворись, что ничего не слышишь, пусть он стучит; его терпения хватит
ненадолго, и он уйдет. Для всех остальных, даже для королев, я сплю.
Мадам вышла из комнаты, смеясь, словно ребенок; она тщательно закуталась в
накидку и полагала, что ее невозможно узнать; в случае неожиданной встречи она
собиралась выдать себя за служанку, спешащую на свидание. Наши очень широкие и
очень простенькие головные уборы, принадлежавшие Мэри, могли ввести в
заблуждение лишь на первый взгляд, и то если не обращать внимания на обувь и
шитье на платье. Мы никого не встретили на лестнице, что было истинным подарком
судьбы, и добрались до парка без происшествий. Принцесса резвилась как девочка,
смеясь от радости. Она хотела заставить меня бегать вместе с ней, но я очень
боялась, что нас увидят, и поспешила как можно быстрее увести ее под полог леса.
Внезапно она успокоилась.
- Герцогиня, - сказала она, - и все же я пришла сюда не для того, чтобы
плясать.
- Я об этом догадываюсь, сударыня, вопреки очевидности. Ведь в этом дивном
месте есть чем полюбоваться, и луна сегодня вечером светит так ярко!
- Дивные места и луна нам не помешают, но давайте лучше поговорим.
- Сколько будет угодно вашей светлости.
- Скажите, госпожа де Валантинуа, только откровенно, вы меня любите?
- Я считаю этот вопрос излишним, сударыня. До того как стать госпожой де
Валантинуа, я была мадемуазель де Грамон, и принцессе Генриетте Английской было
угодно называть меня своей сестрой и подругой.
- С возрастом люди порой меняются.
- Разве я давала вам повод так думать?
- Нет, я не могу этого сказать, но в моем положении всегда следует
опасаться обмана.
- Сударыня, я ничего не прошу у ее королевского высочества, она сама
изволит...
- В таком случае, я вам верю, и мы сейчас дадим друг другу одно обещание.
- Какое? Я заранее согласна.
- Полное, безусловное доверие. Я скажу вам все, и вы ничего не станете от
меня скрывать.
- Я клянусь.
- Мы начнем теперь, прямо сейчас. Для того, чтобы вас ободрить, я расскажу
вам то, о чем вы и сами бы мне рассказали, а затем открою вам свое сердце. После
этого мы отлично поладим. Признайтесь, что вы любите господина де Пюигийема,
госпожа герцогиня.
Я и не думала это скрывать: для меня это было столь естественно, эта
истина настолько укоренилась в моей жизни, что я просто ответила:
- Да, сударыня.
- Маршал и господин де Гиш знают об этой любви?
- Маршал, разумеется; что касается моего брата, он никогда мне об этом не
говорил, но, должно быть, тоже знает.
- А господин герцог де Валантинуа?
- Упаси Боже, сударыня! Он об этом не догадывается.
- Тем лучше. Теперь скажите еще: господин де Пюигийем честолюбив, хочет ли
он понравиться королю?
- Больше всего на свете, сударыня.
- Я беру это на себя. Король полюбит графа, и тот станет фаворитом его
величества прежде, чем закончится нынешнее путешествие, - можете передать это от
меня вашему кузену. Но пусть он пока об этом ничего не говорит; пусть пройдет
какое-то время, не привлекайте внимания завистников.
- Как милостива ко мне ваша светлость!
- Именно к вам, моя красавица, ведь господин де Пюигийем мне совсем не
нравится. Он некрасив - простите меня за то, что я отзываюсь о нем дурно; он
недобр, и в его взгляде всегда назревает гроза, что напоминает отдаленный гром,
- словом, этот коротышка отнюдь не в моем вкусе, и я полагаю, что вы недолго
будете им довольны.
- Увы, сударыня, это вполне возможно.
- На вашем месте я бы скорее полюбила Шарни, я бы скорее полюбила шевалье
Дюплесси, я бы скорее полюбила... да, я бы скорее полюбила... самого Месье.
- Ах, сударыня, однако, что касается Месье... мне кажется, что...
- Что я совсем его не люблю, не так ли? Поэтому я и говорю вам: на вашем
месте, не на моем, ибо я не люблю Месье, это так, но Месье тоже меня нисколько
не любит - стало быть, мы с ним в расчете, зато он любит вас! ..
- Быть может, Месье полагает, что он удостоил меня своей любви, это
возможно; я же уверена, что он ошибается.
- Вероятно, вы правы.
- Месье слишком похож на женщину; его склонности ничем не отличаются от
наших, поэтому он неспособен влюбиться. Вот что привлекает его в той, кого он
называет своей возлюбленной: наряды, которые можно мять, драгоценности, которые
можно на нее вешать, венецианские кружева, которые можно трогать, и парчовые
оборки, к которым можно прикоснуться мимоходом. Самая прекрасная женщина на
свете, не будучи нарядно одетой, показалась бы ему дурой, в то время как дура
станет для него прекраснейшей женщиной на свете, если только она следит за
модой, носит жемчуг, ленты и атласные туалеты.
- Я уверена в этом, как и вы; и что же, герцогиня, разве вы стали бы меня
осуждать за то, что я не выношу подобного мужчину?
- Я не имею на то ни права, ни желания.
- Разве вы стали бы меня осуждать? .. Но надо двигаться дальше. Следует
выполнить взятое на себя обязательство и поделиться с вами своими мыслями. Это
будет для меня нетрудно - вы так умны! Лишь бы вы были чистосердечны.
- Сударыня, только одна просьба: я умоляю ваше королевское высочество ни
во что меня не посвящать.
- Мне это будет еще неприятнее, чем вам, но я испытываю слишком сильную
потребность выговориться.
* III
- Я слушаю, сударыня.
- Прежде всего знайте, что королева-мать испытывает ко мне ревность.
- Королева-мать?
- Да, именно она. Сегодня утром она прислала ко мне аббата де Монтегю с
поручением сделать мне строгое внушение.
- Почему?
- С тех пор как я здесь, король не отходит от меня ни на шаг, король не
навещает больше ее величество; король ездит со мной на охоту, на реку и находит
удовольствие только в моем обществе; я похитила его даже у молодой королевы, чья
беременность не позволяет ей проводить с нами время, и он совершенно спокойно
оставляет ее дома.
- Это правда.
- Королева-мать больна, она святоша, она избегает увеселений и хотела бы,
чтобы у ее царственного сына были такие же воззрения. Король же весьма далек от
них - он, напротив, не помышляет ни о чем, кроме развлечений, да о том, как бы
сделать свой двор самым блестящим на свете. Королева-мать чувствует себя
заброшенной в своей молельне, а молодая королева - со своими горничнымииспанками.
Такое не устраивает их обеих.
- Я это понимаю.
- Моя свекровь полагает, что если она будет держать меня возле себя, то
удержит там же и короля, что если она склонит меня оставаться под ее опекой, то
король и Месье будут вести себя сходным образом. Смерть господина кардинала
сделала жизнь моей свекрови чрезвычайно печальной, она любила этого итальянца
больше, чем следовало, вы с этим согласны?
Я вспомнила бедного Филиппа, то, что мне довелось увидеть в детстве, и мне
показалось, что Мадам права, но я не стала об этом говорить, невзирая на то, о
чем мы условились.
- Господин Мазарини был очень красив во времена покойного короля, -
отвечала я, - по крайней мере, меня уверял в этом отец.
- Как бы то ни было, сегодня утром ко мне явился аббат де Монтегю со своим
известным вам слащавым видом. Дорогая моя, он начал мне разъяснять, что мы с
королем слишком молоды, чтобы разъезжать повсюду вместе, в сопровождении одних
лишь сумасбродных юнцов, которые порой не решаются к нам приближаться из
почтения; таким образом, это свидания наедине, но на виду у всех. Это якобы
может вызвать у Месье подозрения, а сплетники примутся злословить. Единственный
способ не допустить того и другого - держаться как можно ближе к королевематери,
не покидать ее ни на миг и довольствоваться серьезными развлечениями, на
которые обрекает нас наше положение. В таком случае двор вновь обрел бы
подобающее ему величие, а мы с королем превратились бы в само совершенство. - И
что же вы ответили на это, ваша светлость?
- Я ответила без всяких уверток, что мучилась с самого детства, что мне
надоело сносить скуку и принуждение, от которых я страдала у своей материкоролевы,
и я не потерплю над собой подобной власти теперь, когда я вправе
избежать этого. Я прибавила, что слишком дорожу королевскими милостями, чтобы от
них отказаться, и не допущу, чтобы меня их лишили. За исключением этого, я
заверила ее величество в своей почтительной преданности и покорности. Я не в
силах забыть Лувр, времена Фронды, болезнь, которую подхватила тогда из-за
нужды, а также то, как сноха Генриха Четвертого и ее любовник третировали его
дочь и внучку. Поверьте, милая герцогиня, люди моего звания не забывают такого.
- Право, я верю в это, сударыня. И что же теперь рассчитывает предпринять
ваше королевское высочество? Королева, должно быть, в ярости.
- Она еще больше разгневается. Не ревнуйте и не обращайте внимания на то,
что я собираюсь подружиться с графиней Суасонской - меня попросил об этом
король, и я делаю это только ради того, чтобы ему угодить, ибо эта женщина мне
противна. Но молодая королева считает графиню своей соперницей, и поэтому, а
также по другим причинам, королева-мать питает к ней неприязнь. Что до меня, то
я знаю, как вести себя в подобном случае с его величеством, и мне известны
мотивы его сближения с графиней. Любовь тут ни при чем, по крайней мере со
стороны короля, поскольку за графиню я не могла бы поручиться. Я не поручусь
также, что вместо короля она не станет домогаться Месье. Этого уже следует
остерегаться вам, герцогиня.
Мы засмеялись. Между тем, в разгар этого веселья, я дерзнула обратиться к
принцессе с весьма любопытным вопросом, следуя примеру, который она мне подала.
- Соблаговолит ли Мадам ответить мне так, как это сделала я?
- Столь же откровенно. Говорите.
- Правда ли, что король... право, я очень неделикатна, правда ли, что
король любит Мадам не как... жену Месье, а иначе? ..
- Гм-гм! - воскликнула она, с лукавой улыбкой качая своей хорошенькой
головкой. - Может быть.
- Правда ли, что Мадам... считает его величество самым учтивым, самым
красивым мужчиной двора, каким он и является в действительности?
- Ах, герцогиня, мне крайне затруднительно вам ответить. Я очень рада, что
вы задали этот вопрос, так как он даст мне повод разобраться в своих чувствах.
Мы сделаем это вместе, не так ли? Вы мне все проясните. В самом деле, король -
самый учтивый и самый красивый мужчина в своем королевстве, я это вижу и сознаю,
но, главное, король обладает одним несомненным достоинством в моих глазах: он
король, и к тому же это тот самый человек, который так сильно меня презирал,
тот, кто отказался танцевать со мной на свадьбе польского короля, перед лицом
шведской королевы, из-за того, что в его глазах я была слишком некрасивой.
Именно он заявил во всеуслышание, что скорее предпочел бы дать угаснуть своему
роду, нежели женился бы на нищей принцессе-дурнушке вроде меня; именно он
поднимал на смех Месье, видя, как тот спешит заполучить мою руку, и прозвал меня
долиной Иосафата; и именно этот человек сегодня обращается ко мне с мольбами. Он
у моих ног, он меня любит, он все бросил ради меня, он называет себя слепцом, а
меня самой восхитительной женщиной в мире; от меня зависят его счастье и жизнь.
Что вы об этом думаете, герцогиня? Разве это не сладостная месть, которую можно
смаковать? Неужели вы полагаете, что следует поскорее простить этого человека и
сделать его моим господином вдвойне, в то время как на самом деле этот господин
- мой раб? Разве чувство, которое питает удовлетворенная гордость, можно считать
любовью? Вы же любите Пюигийема, знакомо ли вам это? Движет ли вами только жажда
победы? Словом, неужели вы думаете, что я люблю короля?
- Во всяком случае, по-моему, это нечто вроде своеобразной привязанности.
- Я вовсе не желаю находиться в каком-либо другом положении по отношению к
королю по сравнению с нынешним, но я также не хочу, чтобы у него были любовницы.
Вся власть принадлежит мне, и я не собираюсь ни с кем ее делить. Мне кажется,
что я возненавидела бы всякую женщину, посмевшую бы оспаривать у меня его
приязнь. Я невестка его величества, первая дама Франции после королевы и первая
придворная дама, стоящая впереди нее. Любовница отняла бы у меня все это;
любовница прибрала бы к рукам этого гордеца, который меня презирал и которого я
держу сегодня у своих ног; я не допущу, чтобы у него была любовница.
- Значит, у вас отныне не будет ни мужа, ни любовника, раз вы собираетесь
всему оказывать противодействие?
- Да.
- Ах! Я знаю одного человека, который умрет от горя..
- Кто же это?
- Надо ли это говорить?
- Да, да, скажите.
- Мой бедный брат, - сказала я со вздохом.
- Граф де Гиш? Мадам сильно покраснела.
- Он уже и так наполовину покойник, что же с ним станет?
- Несомненно, граф де Гиш - приятный человек; он самый элегантный, самый
смелый и самый красивый из дворян, но, но... сударыня, вы ошибаетесь: граф де
Гиш меня не любит! В тоне Мадам слышалась величайшая досада, и это вселило в
меня надежду.
- Как это граф де Гиш вас не любит, сударыня?
- Он любил госпожу де Шале, а теперь он любит Лавальер; это ли тропинка к
моему сердцу, по-вашему? И если человек метит так высоко, находит ли он
удовольствие в том, чтобы смотреть так низко?
- Мадемуазель де Лавальер - девица, о которой не стоит говорить, сударыня;
она находится возле вашей светлости, потому что вы взяли ее по своей доброте.
Безвестная, неприметная, из всех придворных особ она меньше всех способна
внушить опасение. С вами нельзя об этом говорить, и все же кто-то должен
сказать: не на шутку влюбленный мужчина выбирает именно эту девицу, самую
ничтожную простушку из всех, и вы по-прежнему не верите в его чувство, вы даже
не допускаете такой возможности! Ах, сударыня!
- Вы, случайно, не считаете, что я ревную вашего брата? - перебила Мадам с
высокомерием, которое она порой на себя напускала.
- Почему бы и нет, сударыня? - отвечала я почти в том же духе. - Ревновали
же вы Бекингема!
- Я никогда ничего не принимала от кого бы то ни было, не давая что-либо
взамен.
Мадам хорошо меня знала и потому больше ничего не сказала. Мы молча
прогуливались еще с четверть часа. Наконец, принцесса нарушила тишину:
- Герцогиня, вы на меня не сердитесь?
- Сударыня...
- Послушайте, дело в том, что ваш брат меня раздражает своими бесконечными
речами, обращенными к этой маленькой дурочке. Она смотрит на него распахнутыми
от удивления глазами и ничего ему не отвечает. Как он может находиться рядом с
ней? Какое удовольствие он в этом находит? По-дружески посоветуйте ему оставить
ее в покое.
- Я непременно это сделаю.
Во время часовой беседы я узнала Мадам лучше, чем за все минувшие годы
нашей дружбы. Я дала себе слово рассказать все брату и направить его по верному
пути. В принцессе было больше гордости, нежели любви, больше кокетства, нежели
увлечения. Она хотела единоличной власти; сопротивление и соперничество
возбуждали ее и придавали тому, что ей не желали давать, больше ценности в ее
глазах. Малышку Лавальер следовало использовать для того, чтобы завоевать Мадам;
Гиш должен был это понимать, либо он был глупцом.
- Итак, герцогиня, подведем итог: что вы мне посоветуете? Останется ли
король со мной? Если я смирюсь с графиней Суасонской, единственной возможной
соперницей, смогу ли я наверняка убрать ее со своего пути?
- Если ваше королевское высочество любит его величество только как
деверя...
- Нет, нет!
- Стало быть, как любовника?
- Ничуть не бывало.
- Как же тогда?
- Я уже вам сказала: это месть.
- Она вам нравится?
- Ах, еще бы она мне не нравилась!
- Что ж, в таком случае растяните ее как можно дольше. Я могу дать вам
лишь этот совет.
- Я так и сделаю. Что касается графа...
- Сударыня, мой брат узнает правду, и я надеюсь, что у него хватит духу ее
услышать.
- Полно, полно, дорогая моя, он быстро утешится.
- Я приложу все силы, сударыня.
- Нам пора возвращаться, - произнесла принцесса с досадой, - я устала и
хочу спать. Давайте выберем самый короткий путь.
- Как будет угодно Мадам.
Она снова приняла обиженный вид. Мне хотелось рассмеяться, и я думала про
себя, насколько король изменил бы к г-же Генриетте свое отношение, если бы
услышал ее слова. Мое мнение таково: король нравился принцессе, хотя она в этом
не признавалась; я до сих пор полагаю, что он ухаживал за ней, но не испытывал к
ней страстного чувства. Он считал свою невестку такой, какой она была на самом
деле: самой пленительной из окружавших его женщин, но сердце короля отнюдь ей не
принадлежало. Словом, и он и она были чрезвычайно милы и от природы наделены
кокетством; они виделись ежедневно посреди увеселений и забав, и всем
показалось, что они испытывают друг к другу влечение, предшествующее большой
любви. Ничего подобного не было, и лишь одна я об этом знала. Королева-мать была
уверена в обратном и чахла от этого, сидя в своем кресле; Мадам никогда не
боялась никого, кроме короля, и отчасти Месье, когда он препятствовал ее
развлечениям.
Когда мы вернулись, было очень поздно. Мы встретили немало людей, но нас
не узнали. Кто же ожидал увидеть нас здесь в такое время? Принцесса не сказала
мне ни слова до тех пор, пока не настала пора расстаться. Мэри открыла дверь по
условному сигналу. Я сделала Мадам реверанс и ушла; она окликнула меня.
- Не забудьте о своих обещаниях, сударыня, - сказала она с улыбкой.
- Ни за что не забуду.
- Хорошо, посмотрим. Приходите ко мне в два часа, мы пообедаем вдвоем.
Месье уйдет к своей матери.
- Разве ваше королевское высочество не будет сопровождать его величество?
- Нет, - прошептала она мне на самое ухо, - я хочу проверить, сможет ли он
обойтись без меня.
После этих слов Мадам быстро прошла к себе, а я вернулась в свою комнату.
Дверь мне открыла Блондо; она была охвачена сильным волнением.
- Ах, сударыня! - вскричала девушка. - Я не знаю, что сейчас произойдет,
но вас дожидается Месье.
- Месье! В такое время? Что ему нужно?
- Не знаю. Он в бешенстве.
- Почему?
- Потому что госпожи герцогини нет дома. Он утверждает, что у нее свидание
с господином графом де Шарни.
- Хорошо, я с ним поговорю. Я хотела пройти, но она сказала:
- Это еще не все.
- Что еще стряслось?
- Господин герцог вернулся, он ждет вас в своей комнате.
- Мой муж видел его королевское высочество?
- Да, сударыня. Он сказал, что вы завтра же отправитесь в Монако.
- О! Это мы еще посмотрим! Проводи-ка меня к Месье. По крайней мере, в
такую жару у него должны быть несколько флаконов со льдом.
Блондо посмотрела на меня с удивлением - мое самообладание было ей
непонятно.
* IV
Я застала Месье перед зеркалом: он надевал на голову гагатовую диадему,
извлеченную из моих сундуков, в которых он всегда беззастенчиво рылся. Увидев
меня за своей спиной, он нахмурился и спросил, не поворачивая головы:
- Откуда вы пришли, сударыня, в столь поздний час? Я сделала великолепный
реверанс и осведомилась:
- Стало быть, мне следует исповедаться Месье во всех грехах?
- Вы хотите сказать, что это меня не касается. Вы ошибаетесь, сударыня,
это меня касается. Старшая фрейлина Мадам должна находиться под особо
пристальным наблюдением, не говоря уж о том, что в моем любопытстве, возможно,
таится особый интерес, так что вам следует удовольствоваться этим объяснением.
- Месье восхитительно смотрится в этой диадеме, она идет ему так же, как
мне. - Это не ответ! - вскричал принц, топая ногой.
- Я была с Мадам.
- С Мадам, и где же?
- В ее комнате.
- Стало быть, она сидела там взаперти?
- Да, сударь.
- Что же вы там делали?
- Мы беседовали.
- Ах! Вы беседовали! О чем же, скажите на милость? Раз уж вы так задушевно
беседовали, вы сможете, я надеюсь, помочь мне разобраться в чувствах и поступках
Мадам, о которых мне прожужжали все уши. Она считает мои упреки вздором, она
высокомерно держится с королевой-матерью. Что все это значит? Что она собирается
делать дальше?
- Я полагаю, то же, что она делала в прошлом.
- Вероятно, презирать, оскорблять и позорить меня, не так ли? Я положу
этому конец.
- Ах, сударь!
- А вас, сударыня, я проучу с помощью вашего мужа. Вам не будет больше
дозволено бегать повсюду, насмехаться над ним и сбивать Мадам с истинного пути -
все это должно измениться.
- Боже мой! Сударь, откуда весь этот гнев? Кто мог его вызвать? Что мы
такого натворили со вчерашнего дня, чтобы вы столь сильно рассердились?
- Черт побери! Я жду вас целых два часа!
- Месье не оказал мне честь, известив меня о своем визите.
- Разве вам не следовало об этом догадаться?
- С какой стати? Не соблаговолит ли его королевское высочество мне это
объяснить?
- О подобных визитах не извещают заранее; мне кажется, наши отношения
таковы... Вам известно, что я вас люблю. Я не смогла удержаться от смеха.
- Вы смеетесь над моим чувством! Вы бы не посмели смеяться, будь на моем
месте король.
- Король! .. Дело в том, что его величество... Словом, я могла бы ему
поверить, в то время как Месье...
- И что же?
- Месье слишком любит Мадам, и вряд ли в его сердце осталось место для
кого-то еще.
- Мадам - это Мадам, - перебил принц с досадой, - это касается только ее и
меня. Вы же... вы, я вас люблю... в особенности из-за вашего брата.
Месье всегда говорил с женщинами только о своих друзьях. В ту пору я не
могла этого утверждать наверняка - весь двор узнал об этом позже благодаря
шевалье де Лоррену и д'Эффиа. Я не знала, что бы такое ему ответить, и страстно
желала, чтобы он ушел. Я падала от усталости и смертельно хотела спать. Месье
пробыл у меня больше часа, разглагольствуя подобным образом. Тем не менее я
поняла из его болтовни (ибо он был страшным краснобаем и сплетником), что обе
королевы не дадут Мадам ни покоя, ни отдыха до тех пор, пока король к ним не
вернется. Они полностью подчинили себе Месье, вертели им как хотели и собирались
превратить его в карательное орудие, перед которым принцесса рано или поздно
склонит голову. Вернувшись к себе, я не могла заснуть, настолько эти мысли меня
угнетали. Достаточно было пустяка, чтобы возбудить ревность г-на Монако,
заставить его увезти меня, разлучить с Пюигийемом, и если бы Месье принял
участие в этой игре, мне недолго пришлось бы ждать.
Когда я появилась в обществе на следующий день, внимание двора было
поглощено некоторыми речами королевы-матери и ее очень длительной встречей с
Месье. Она была чрезвычайно обрадована, найдя столь подходящий предлог,
касающийся благопристойности и благочестия, и воспользовалась им, чтобы
воспрепятствовать любви короля к Мадам. Ей не составило труда заставить Месье
разделить ее мнение: как известно, принц был ревнивцем; он был таким от природы
и становился еще большим ревнивцем из-за досады на Мадам, не настолько лишенной
кокетства, как ему того хотелось.
Недовольство королевы-матери возросло до такой степени, что вечером, когда
мы ужинали в покоях ее величества, она ни разу не обратилась к Мадам и не
сказала ей ни слова; королева-мать приказывала слугам подносить испанские
засахаренные фрукты королю, Месье, Мадемуазель и даже придворным дамлм принцесс,
а Мадам ничего не получила. Король был так этим раздосадован, что послал
невестке собственные фрукты. Выходя из-за стола, королева-мать не позволила
королю остаться за картами; она увела его в свою молельню и стала говорить ему
самые ласковые слова, более всего способные тронуть его сердце. Государь
поддался на ее уговоры и обещал королеве все, о чем она просила, заверив ее, что
отныне станет относиться к Мадам не иначе как к жене брата, и, таким образом,
избавится от былых заблуждений.
Месье узнал об этом от матери; он сообщил это Мадам, придя к заключению,
что король не испытывает к принцессе того глубокого почтения, какое он ей
выказывает. Все это вскоре стало предметом споров и пересудов, не оставлявших
нам ни минуты покоя. Король и принцесса продолжали вести себя по-прежнему, и
каждый при дворе, за исключением меня и Гиша, полагал, что они влюблены друг в
друга. Я успокоила брата, показав ему подоплеку этой дружбы, в основе которой
лежали лишь гордость и удовлетворенное тщеславие. Гиш исподтишка подстрекал
Месье, и тот каждый вечер устраивал нам гнусные сцены. Мадам приходила в мою
комнату вся в слезах, клянясь, что будет добиваться справедливости у короля; она
говорила, что с такой царственной особой, как она, нельзя обращаться подобным
образом и что она скорее уедет к своему брату-королю, нежели согласится и дальше
терпеть все эти оскорбления.
Я изо всех сил старалась успокоить Мадам, но мне это не удавалось. По
ночам она не смыкала глаз, предаваясь унынию. Временами, в минуты отчаяния,
принцесса говорила со мной о графе де Гише; она хотела, чтобы он воспользовался
своей властью и убедил Месье перестать ее мучить. Я взялась выполнить это
поручение и сама прибегла к своему заметному влиянию на Месье; в ответ принц нес
всякий вздор.
Накануне не помню какого праздника, когда было очень жарко и мы должны
были рано утром идти в церковь, Мадам сказала мне на ухо: - Сегодня ночью мы не
будем ложиться спать. - Почему, Мадам?
- Я рассказала королю о нашей таинственной прогулке, и он захотел к нам
присоединиться. Мы условились, что он зайдет за нами ко мне в сопровождении
одного лишь придво
...Закладка в соц.сетях
