Жанр: Классика
Княгиня монако
...ной на лужайке; она не выходила из своей комнаты
и приказала допускать к ней только танцоров балета; Гиш принимал в нем участие,
и потому его нельзя было исключить из их числа. Король вошел с чрезвычайно
важным видом; я появилась одновременно с ним, пройдя через внутренние помещения.
Увидев меня, его величество нахмурился и сказал Мадам, что надеялся застать ее
одну.
Она ответила, что действительно никого не принимает, кроме танцоров, без
которых репетиция будет сорвана. Я сделала реверанс, испытывая сильное
беспокойство, и собралась вернуться туда, откуда пришла, но Мадам меня удержала.
- Останьтесь, госпожа де Валантинуа, - сказала она, - король пришел не для
того, чтобы сообщить мне нечто особенное.
- Я прошу прощения за вторжение, сударыня; тем не менее госпожа де
Валантинуа может остаться; ей не хуже меня известно, что случилось. Я весьма
недоволен графом де Гишем, он позволил себе одну из тех выходок, которые я
намерен пресекать; если бы не мое давнее, еще с детства расположение к маршалу,
я бы проучил графа так, что он вспомнил бы забытое им.
- Что именно, государь? Неужели то дурацкое происшествие на лужайке? Скоро
об этом будут сплетничать не меньше, чем сплетничали о свидании королевы-матери
с герцогом Бекингемом, которое состоялось при свете луны в Амьенских садах.
- Сударыня! - вскричал король сердитым голосом.
Он не терпел каких-либо намеков на свою матушку-королеву и более всего
приходил в ярость, когда ее подозревали в какой-нибудь любовной связи.
- В самом деле, государь, все чересчур настроились против меня; королевамать
хочет меня погубить, она унижается до клеветы, она приписывает мне поступки
и слова, на которые я не способна, забывая о том, что ее тоже оклеветали, что
она тоже стала жертвой нелепой ревности, что она стремилась нравиться, будучи
молодой, как я, и в этом не было ее вины.
Король нахмурился, но сдержался; он относился к своей невестке с подлинной
нежностью, насколько был на это способен. В конце этих записок я расскажу правду
о короле; я не хочу умирать, не написав об этом, ибо опасаюсь, что наши потомки
будут судить о Людовике XIV дурно: вокруг него столько льстецов! В данном случае
король сумел обуздать свой гнев и спокойно рассказал Мадам о том, что произошло
между Месье и моим братом. Я видела, как принцесса побледнела - ей стало
страшно!
- Итак, вы понимаете, сударыня, что, вместо того чтобы принимать у себя
сегодня утром только танцоров балета, вам следует, напротив, не допускать их.
Месье не замедлит явиться, и подобные разговоры не должны повториться. Я
попросил маршала де Грамона разыскать своего сына, отослать его в Париж и
запретить ему от моего имени появляться в Фонтенбло до тех пор, пока двор будет
оставаться здесь. Граф отделается только этим, но пусть впредь не начинает все
сначала.
"Что ж, - подумала я, - Лавальер - славная девушка, она ничего не сказала;
в противном случае дело закончилось бы иначе - случай был для нее слишком
благоприятным". Я не пыталась защищать Гиша, а Мадам не делала этого тем более.
Я была вынуждена даже поблагодарить государя: он мог нанести более сильный удар.
Как только мне удалось незаметно уйти, я поспешила в свои покои и обнаружила там
два письма изгнанника: одно было адресовано мне, а другое - принцессе. Выбрав
подходящее время, я отдала принцессе это послание; она взяла его с волнением и
поручила мне передать ответ на словах; я выполнила ее просьбу, заявив брату, что
больше ничего не смогу для него сделать.
Достопамятный балет состоялся без участия бедного графа, но тем не менее
спектакль оказался как нельзя более милым: и потому, что было удачно выбрано
место на берегу пруда, и потому что кто-то придумал возвести настоящий театр в
конце аллеи, так что множество актеров незаметно приближались и выходили, танцуя
перед этой сценой.
В то же утро, когда мы надевали свои танцевальные костюмы, один из моих
лакеев сообщил Блондо, что какой-то слуга попросил разрешения передать мне лично
записку от Мадам. Хотя я была в пеньюаре, я велела его впустить и, не глядя на
вошедшего, взяла письмо. Я прочла три следующие строки:
"Сестра, если Вы не хотите, чтобы меня арестовали за какую-нибудь дурацкую
выходку, Вам следует немедленно отвести меня к Мадам". Я обернулась, охваченная
ужасом - это был Гиш!
- Блондо, ради Бога, запри двери, чтобы никто сюда не вошел; эта нелепая
причуда его погубит. Что за невиданное безрассудство!
Граф расхохотался, уверяя, что его никто не узнает. Его маскарадный наряд
в самом деле был безупречным.
- Запомните, госпожа герцогиня, я даю вам честное слово, запомните, что
если через час я не увижу Мадам, то спокойно выйду на сцену в костюме, чтобы
занять свое место и прогнать этого хлыща Дампьера, которому отдали мою роль.
Я вся затрепетала от страха: Гиш непременно бы это сделал. Ни просьбы, ни
угрозы не могли бы вразумить этого безрассудного человека. Мне пришлось
уступить. Это было не слишком опасно. Я ходила к Мадам по темным служебным
коридорам; лакеи и прочие дворцовые служители незаметно сновали тут же взад и
вперед; ни Месье, ни какие придворные там не показывались, и после истории,
случившейся с Шемро и Бюсси, фрейлины не отваживались туда заглядывать. Я
направилась к принцессе, и брат последовал за мной; мы дошли до туалетной
комнаты Мадам, где она находилась наедине со своими служанками. Я попросила
принцессу ненадолго отослать их под каким-нибудь предлогом; заперев на засов
дверь комнаты, через которую мог войти Месье, я бросилась к ногам Мадам и все ей
рассказала. Несколько наигранно посопротивлявшись, она разрешила мне позвать
своего поклонника, сказав при этом:
- Мы побраним его и не допустим, чтобы он снова выкинул нечто подобное.
Это неслыханная неосторожность, одобрить такое невозможно.
Я не в состоянии передать, о чем они говорили на протяжении получаса,
который граф провел у ног Мадам. Гиш без конца разглагольствовал и вращал
глазами, словно это были стрелки часов. Стоило этому человеку заговорить о
любви, как он терял все свои неповторимые достоинства из-за того, что старался
показать себя с наиболее выгодной стороны. И он и она строили бессмысленные
планы; Мадам была столь же взбалмошной, как и мой брат, и это называлось у них
"наша любовь". Они подняли меня на смех, когда я предложила им расстаться.
- Моя сестра всего боится, - заявил Гиш.
- Она слишком любит Месье, чтобы относиться к нам благосклонно, - с
насмешкой прибавила принцесса. - Только не думайте, что я обожаю графа! Подобная
мысль была бы для меня невыносимой. Но я очень рада, что могу подшутить над
Месье и сделать то, что он запрещает. А король пусть говорит, что хочет! Да, я
буду встречаться с графом им наперекор, я сильнее, чем они.
- Сударыня, я вас умоляю, уже поздно, вы не успеете переодеться. За вами
придут, и если только что-нибудь заподозрят...
- Кто посмеет сюда войти, когда я закрылась? Сам Месье...
И тут, словно опровергая вышесказанное, в дверь постучали и послышался
голос его королевского высочества:
- Откройте, откройте, сударыня, я знаю, кто там, и желаю увидеть этого
человека.
* IX
Мы переглянулись, остолбенев от изумления, но я очень быстро обрела
присутствие духа и, схватив брата за руку, попыталась увести его в служебный
коридор.
- Нет, - сказал он, - я не стану отступать перед ним и не оставлю Мадам
наедине с его яростью.
- Откройте же! Откройте! - кричал Месье.
- Ради Бога! Спасайтесь, граф, - пролепетала Мадам, охваченная смятением,
- с нами все кончено.
- Вы этого требуете!
- Да, я требую, я приказываю: ступайте, ступайте! Госпожа де Валантинуа,
уведите его.
- Я подчиняюсь, но не уйду далеко, и если он только посмеет...
Я вытолкнула брата из комнаты, тихо закрыла за ним дверь и заперла ее на
засов, а затем, чувствуя себя более уверенно, отправилась вести переговоры с
Месье.
- Что вам угодно, великий принц? - осведомилась я насмешливым тоном.
- Я сообщу вам это, когда войду; я знаю, что вы здесь, поторопитесь.
- Это невозможно.
- Почему?
- Никто не увидит Мадам, пока она не одета.
Таким образом, я давала принцессе возможность прийти в себя; она
возвращалась к жизни, и краски вновь заиграли на ее лице.
- Черт возьми! Я требую, откройте!
- Нет.
- Я прикажу взломать дверь.
Я разразилась громким смехом:
- Вам остается лишь сделать такую попытку.
- Вы не желаете открывать?
- Нет! Нет! Нет!
- Пусть Мадам тоже скажет нет.
Принцесса громко воскликнула:
- Нет!
- Хорошо.
Я прислушалась; за дверью снова воцарилась тишина; мы решили, что
избавились от Месье, и я поспешила к другому выходу, чтобы взглянуть на нашего
ветреника, как вдруг голос принца послышался именно с этой стороны; опасность,
напротив, возрастала, и мы не знали, к какому средству нам прибегнуть.
- Дурак! Мошенник! Болван! - кричал Месье. - Что ты делаешь у этой двери?
Кто тебе позволил подходить к покоям Мадам так близко? Живо убирайся отсюда или
я проучу тебя, чтобы ты не вертелся возле ее служанок.
Я все поняла: Месье, введенный в заблуждение маскарадным костюмом брата,
принял его в темноте за провинившегося лакея; я бы не удивилась, если бы принц
ударил графа ногой, и, разумеется, чувствительный дворянин этого бы не стерпел,
поэтому мне пришлось открыть дверь.
- А! Вы здесь, сударь! Вам не надо ничего показывать, вы и так все видите.
Входите же, раз вы раскрыли наши уловки; гарнизон готов сдаться.
Я приняла как можно более жизнерадостный вид, но в то же время дрожала от
страха.
- Что это за бездельник, сударыня? - спросил Месье, указывая на графа,
притаившегося во мраке.
- Кто? Этот человек? Это бывший стольник, а ныне просто лакей, которого я
поставила здесь. Он сопровождал меня и принес разные веши по просьбе Мадам;
очевидно, он ждет моих приказаний. Хорошо, друг мой, ты нам больше не нужен,
возвращайся к господину маршалу де Грамону и отнеси туда сундучок, который я
тебе показала. Простите, сударь, это славный малый, но законченный дурак.
Входите же.
Месье колебался, словно подозревая что-то; он смотрел вслед удалявшемуся
графу. Мне пришлось пережить ужасные минуты: посреди коридора через высокое окно
проникал очень яркий свет, отчего окружающий мрак казался еще более густым.
Когда Гиш оказался там, он стал виден с головы до ног. Месье, пристально
смотревший на моего брата, вероятно, узнал бы его, но нас выручила находчивость
Гиша: именно в этом месте он нагнулся и сделал вид, что подбирает булавку, а
затем на ходу приколол ее к своему рукаву. Этот ловкий ход и спокойствие графа
избавили принца от всяческих опасений, если только они у него были.
Обойдя меня, Месье подошел к непричесанной Мадам, жеманничавшей у зеркала.
- Как, вы еще не одеты?! Нам придется вас ждать, и это меня радует. Быть
может, теперь король избавится от своей страсти видеть вас там, где вам не
следует быть.
- Что это значит?
- Я пришел, чтобы известить вас о том, что я придумал. Вы не будете больше
участвовать в балете.
- Это доставляет мне большое удовольствие, и я буду продолжать танцевать.
- А я говорю, вы не будете больше танцевать. Разве королева танцует?
- Конечно, нет, никогда. Ей смертельно хочется танцевать, но король этого
не желает.
- Зачем же вам поступать иначе? Зачем выставлять себя на сцене, подобно
лицедеям?
- А как же король, Мадемуазель и многие другие принцессы да и вы сами? ..
- Все это ничего не значит, дело только в вас. Матушка мне превосходно это
объяснила сегодня утром: король хочет показать коренное различие между вами и
королевой; он заставляет вас танцевать, чтобы ее позабавить, он ставит вас в
один ряд с другими дамами, чтобы вы не выделялись, это умышленное желание вас
унизить.
- Однако, сударь...
- Вы не будете больше танцевать.
- Подумайте хорошенько...
- Нет.
Принц продолжал рассуждать в том же духе в течение получаса, и я поняла,
что он собирается держать нас взаперти. Это была новая выдумка королевы-матери,
желавшей поссорить короля с Мадам; она могла удовлетворить свою ревность и
ненависть лишь такой ценой. Делая Месье своим орудием мести, она наносила более
точные удары и придавала им видимость смысла. Филипп верил матери, словно
оракулу: ничто не могло поколебать ее власть над сыном, и лишь ее смерть
положила этому конец.
С помощью просьб мы добились позволения ничего не нарушать в празднике, но
при условии, что это будет в последний раз. Мадам дала слово, и, по-моему, она
его сдержала; я не очень хорошо это помню, ведь у меня столько других
воспоминаний!
То было время, когда двор покинул Фонтенбло и несчастный г-н Фуке устроил
свой знаменитый бал. Разумеется, Мадам была там, и мы все тоже. Граф де Гиш
получил разрешение показаться на балу, и это весьма его обрадовало. У него был
необычайно элегантный костюм, и Пюигийем тоже был великолепно одет. Кроме того,
все обращали внимание на графа де Шарни, которого называли в шутку сыном Луизон.
Бедняга не мог такого вынести и постоянно обнажал из-за этого шпагу. У графа
даже состоялась дуэль в Во, наделавшая много шума - в дело вмешалась сама
Мадемуазель. Причина этой дуэли была связана со мной, а обидное прозвище
послужило для нее лишь предлогом. Шарни терпеть не мог графа де Медина, на
редкость красивого мужчину, ходившего за мной по пятам. Этот Медина играл
однажды ночью с дворянами в их покоях (их было человек двадцать) и, на свою
беду, назвал графа сыном Луизон. Он поплатился за это глазом, который Шарни
мастерски пронзил рапирой.
Я была тогда счастливой и спокойной, не предполагая, что над моей головой
собирается гроза. Все члены рода Гримальди сговорились - я была беременна, и они
хотели, чтобы роды проходили в Монако, дабы явить народу наследника его
правителей. Мне ничего не говорили, и я ни о чем не догадывалась. Я полагала,
что мое положение прочно и можно не опасаться каких-либо посягательств на меня.
Чтобы ладить со всеми, я не принимала больше участия в интригах брата; я
притворялась, что мне нет до этого никакого дела, желая остаться незапятнанной в
случае его изгнания. Пюигийем никогда еще не любил меня так сильно, он уделял
все свое внимание только мне. Я была счастлива.
Господина Фуке чуть было не арестовали в Во, и дальнейшее всем известно;
королева-мать, решившая его погубить по наущению г-жи де Шеврез, отговорила
короля от такого предосудительного поступка и добилась, чтобы он приказал
задержать г-на Фуке только в Нанте, куда направлялся двор. Госпожа де Шеврез
была тайно обвенчана с неким дворянином по имени де Лег, ибо никто не хотел на
ней жениться открыто. Именно этот дворянин, испытывавший неприязнь к
суперинтенданту, погубил его. Мадам узнала об этом не раньше, чем все остальные.
Итак, речь шла о том, чтобы ехать в Нант; я собирала вещи, когда в одно
прекрасное утро ко мне зашел отец и сказал, как обычно прохаживаясь между моих
сундуков:
- Что за прекрасные наряды, моя бедная дочь, но, увы! Они отправятся не
туда, куда вы полагаете.
- Почему?
- Вы укладываете эти туалеты, чтобы последовать за двором; так вот, вы за
ним не последуете.
- Кто же мне помешает?
- Господа Гримальди.
- Да полноте же!
- Все готово, моя милая герцогиня; через неделю, хотите вы того или нет,
вы будете на пути в Монако.
Я пришла в замешательство, и меня охватила дрожь. Однако не в моем
характере было долго пребывать в унынии, я поспешно вскочила и, подойдя к
маршалу, с яростью вскричала:
- И вы, сударь, вы это допустите?
- Господа Монако написали письмо королю, и его величество вчера известил
меня об этом во время вечерней аудиенции. Месье немедленно с этим согласился, и
мне остается только смириться.
- Ну, а я не смирюсь и никуда не поеду.
- Поедете.
- Вы же мне обещали...
- ... что вам не придется жить в Монако, и я снова вам это обещаю, но один
раз, хотя бы один раз, вы должны там побывать, и я не могу вас от этого уберечь.
Оставайтесь там как можно меньше, возвращайтесь скорее, и я вас уверяю, что
больше вы туда не вернетесь. Черт побери! Надо же быть благоразумной и не
требовать невозможного.
- Я встану перед королем на колени.
- Вы сделаете глупость, и это ничего не даст.
- Ах, отец, отец, я этого не переживу.
- Вовсе нет. Вы вернетесь еще красивее, чем прежде, исполнив свой долг и
подарив семье вашего мужа наследника, а затем будете царствовать здесь, и никто
не станет вас больше мучить.
Я не смогла удержаться от слез, но отец не придал этому никакого значения.
Он продолжал уговаривать меня таким образом, пока ему это не надоело, а затем
ушел; г-н де Валантинуа явился тотчас же вслед за маршалом, и вы можете себе
представить, как я его встретила. Он слушал меня с величайшим терпением до тех
пор, пока я не заявила, что не собираюсь никуда ехать.
- Ах, что касается отъезда, сударыня, это другое дело. У меня есть приказ
короля, а также согласие Месье и маршала; вы поедете, даже если мне придется
насильно посадить вас в карету связанной.
- Унизить меня до такой степени!
- Это дело решенное; приготовьтесь, через два дня мы покинем Париж вслед
за двором, но поедем по другой дороге.
- Когда же мы вернемся?
- Через несколько лет; мне необходимо находиться в Монако; впрочем, когда
вы узнаете эту страну, вы уже не захотите оттуда уезжать.
- Ах! Фу! Какая мерзость! Я знаю, что такое ваша Италия, я читала письма
ее королевского высочества и госпожи великой герцогини, чьи владения отнюдь не
похожи на княжество Монако.
- Эти особы, - возразил мне князь с умильным видом, - совсем не любят
своих мужей.
А я? Разве мог он этого не знать? Бесспорно одно: с моей стороны не было
никакого притворства, и он сам вводил себя в заблуждение.
Теперь предстояло все рассказать Пюигийему, и это было отнюдь не легким
делом; следовало также предупредить Мадам и моего брата, которые должны были,
услышав о моем отъезде, разразиться громкими воплями. Хотя я и не вмешивалась в
их любовные дела, одно лишь мое присутствие служило им защитой. Таким образом, я
приготовилась к двум визитам, и мне не пришлось дол го ждать. Пюигийем явился ко
мне рано утром.
Он пришел, когда я еще была в слезах. Что касается графа, он отнюдь не
плакал, так как в нем было больше твердости, чем нежности, если только им не
владели гордость и гнев.
- Я последую за вами, - тотчас же заявил он.
- Каким образом? Под каким предлогом?
- Еще не знаю, но я последую за вами. Я полюбила бы его только за эти
слова.
Многие люди порицали мое чувство, многие кстати и некстати осуждали меня;
правда состоит в том, что никто, за исключением любящей женщины, не мог знать,
каким бесконечным очарованием был наделен этот человек, как он обращался с
любимой женщиной - пока любил ее, увы! Я обладаю некоторым жизненным опытом, но
никогда не встречала ничего подобного. Мадемуазель не напрасно сделала моего
кузена графом д'Э и герцогом де Монпансье.
Мы провели вместе два часа, которые промелькнули как один миг. Граф обещал
мне все уладить, чтобы наша разлука была как можно более краткой. Я немного
успокоилась. Затем я отправилась на службу. Принцесса уже услышала печальную
новость и встретила меня со слезами на глазах:
- Вы скоро вернетесь, милая герцогиня, я не смогу без вас обходиться, и
ваш брат так сильно вас любит!
Я знала, чего стоила сильная любовь моего брата и не волновалась по этому
поводу; напротив, отчасти это помогало мне примириться с отъездом. Я принимала
поздравления, сыпавшиеся на меня со всех сторон.
- Скоро вы будете царствовать, - говорили мне. Увы, я и не помышляла о
троне!
Месье подошел ко мне с сияющим видом:
- Я вас отпускаю, негодница, поскольку в любом случае мне это выгодно.
- Сударь, я умоляю вас, не верьте нелепым выдумкам по поводу графа де
Гиша. Хотя он и вспыльчив, это самый преданный из ваших слуг.
- Как бы не так, герцогиня! Вы принимаете меня за кого-то другого. Я знаю
то, что видел собственными глазами, и никто не убедит меня в обратном.
- И все же, если вы меня любите, мое мнение должно повлиять на ваши
чувства.
- Вы смеетесь надо мной и подаете в этом пример другим.
- Вздор.
- Госпожа герцогиня, я вам больше не верю.
- Сударь, я являюсь или, вернее, была вашей лучшей подругой, но после
подобного обращения не рассчитывайте на меня больше.
- Как вам будет угодно.
Мы расстались, поссорившись, и мне показалось, что это не обещает
сердечным делам Мадам ничего хорошего.
* X
Стало быть, надо было уезжать! Это повергло нас с Пюигийемом в отчаяние. Я
простилась с двором за неделю до того, как покинула Париж, и все оставшееся
время посвятила нам с графом. Мадам разрыдалась: она нуждалась во мне. Любовная
связь моего брата развивалась успешно, но они с принцессой были окружены врагами
и подвергались серьезным опасностям. Кто мог меня заменить? Лавальер и целая
стая фрейлин ограничивали свободу принцессы, она опасалась их больше, чем готова
была такое допустить, и ревновала новую любовь короля сильнее, чем признавалась
в этом. Мадам вполне резонно сожалела обо мне - после моего отъезда они вместе с
моим братом делали только глупости; граф де Гиш при всем своем уме так и не
научился себя вести, поскольку чрезмерно усложнял свою жизнь и свои чувства. Что
касается Мадам, то ее гордость, кокетство и желание властвовать постоянно
ослепляли ее, не позволяя видеть себя и других в истинном свете.
Когда я прощалась с королем, он не сводил с меня глаз - ведь я была очень
красива - и произнес на прощание:
- Сударыня, возвращайтесь к нам скорее и не покидайте нас больше. Мне
очень хотелось ему ответить: "Ах, ваше величество, я бы с радостью осталась с
вами прямо сейчас".
Однако я не посмела это сказать; отец не поддержал бы меня, а я была не
настолько сильной, чтобы в одиночку противостоять всему клану Гримальди. Со
слезами на глазах я покинула дворец; королева-мать, не забывшая обо мне, приняла
меня в виде исключения (в ту пору она уже сильно страдала от рака, но тем не
менее собиралась ехать в Нант). Его величество назвал меня во время беседы с гном
де Валантинуа одним из цветков французского двора, отчего князь
преисполнился гордости, а я стала еще более непокорной.
Я считала часы и минуты и, видя как они пролетают, испытывала безумную
боль: стоит ли хоть один мужчина таких страданий! Мысль о грядущем путешествии
наедине с г-ном де Валантинуа нагоняла на меня смертельную тоску: о чем он
собирался со мной говорить во время этого долгого пути? Мне пришла в голову одна
мысль, и я поспешила приступить к ее исполнению. Сославшись на беременность, я
попросила для себя носилки; они были нужны мне, чтобы с удобством в них
расположиться и не видеть на протяжении более двухсот лье неприятное лицо князя.
Я призналась в этом только Блондо, моей неизменной наперснице. В качестве
утешения муж взял с собой немалое количество бутылок вина и кого-то вроде
капеллана, который преклонялся перед его гением и выслушивал его дурацкие речи с
сияющим видом. Это был еще один глупец.
Все было готово, и следовало отправляться в путь. Однако я оттягивала
отъезд под предлогом усталости и недомогания, и мне удалось провести в Париже
еще четыре-пять дней. Я не в силах была расстаться с человеком, которого, на
свою беду, так сильно любила; наконец, настал роковой момент прощания; то были
душераздирающие минуты - мне мерещились всяческие ужасы, у меня были страшные
предчувствия: я боялась, что больше никогда не увижу графа, и будущее казалось
мне беспросветным.
Спать я легла обессиленной, а на рассвете меня разбудили; мне почудилось,
что небо облачилось в траур, как и мое сердце, солнце для меня померкло: мой
возлюбленный забрал его с собой. Блондо вручила мне письмо; я увидела знакомый
почерк и немедленно распечатала конверт; мои глаза были полны слез, но все же я
была уверена, что это послание облегчит мои страдания. Разве тот, кого мы любим,
не способен утешить нас всего лишь одним словом, одним взглядом, даже одним
только помыслом о нас?
Вот оно, это письмо, я его переписываю. У меня сохранились все письма
графа, и я знаю их наизусть; с тех пор как я заболела, это мое единственное
чтение!
"Не терзайтесь, не горюйте, моя прекрасная герцогиня, я не собираюсь Вас
покидать, я ни за что бы не согласился с Вами расстаться. Ничему не удивляйтесь,
приготовьтесь вскоре меня увидеть в непривычном виде, в котором Вы одна сможете
меня узнать; не говорите ни слова, не показывайте своего изумления, и мы снова
встретимся наперекор ревнивцам, невзирая на трудности. Вы меня знаете, Вам
известно, на что я способен, когда захочу; так вот, я не собираюсь терять
райское блаженство от созерцания Вашей улыбки, и свет Ваших глаз необходим мне
как воздух. Ваш раб, дорогая кузина, Пюигийем".
- Блондо! Блондо! Мы скоро его увидим! Он не покинет меня, Блондо,
слышишь? Будь настороже, когда мы двинемся в путь, он там объявится. Где? Как? Я
не знаю, но он там будет, он это сказал. Глупышка! Я верила тогда всему, что
говорил кузен!
Итак, я села в свои носилки с радостью, вернувшей меня к жизни. Господин
де Валантинуа и прочие, еще накануне видевшие меня умирающей, не могли
опомниться от удивления. Отец, пришедший нас проводить, сделал мне комплимент в
своем духе; я не решаюсь воспроизвести его дословно, но общий смысл был таков:
- Право, дочь моя, судя по блеску ваших глаз, так и хочется верить, что вы
провели эту ночь в приятном обществе. Господин де Валантинуа не преминул сказать
в ответ какую-то глупость. Мы отправились в путь: мой муж ехал вместе со своим
аббатом Палди и довольно привлекательным секретарем (это был внебрачный сын
маршала де Вильруа, и, разумеется, он обожал меня); кроме того, с ними ехал один
карлик, которого г-н Монако купил, чтобы сделать мне сюрприз - его держали вдали
от меня в связи с моим состоянием, спрятав в карете за занавесками, и он не
показывался до тех пор, пока я не разрешилась от бремени. Карлик был сущей
обезьяной в отношении проказ; он был очень умен и не более уродлив, чем это
полагалось ему по природе. Он был превосходно сложен и казался и
...Закладка в соц.сетях
