Жанр: Классика
Княгиня монако
... меня, улыбаясь особенной, только ему
присущей улыбкой, и отвечал мне чрезвычайно любезно; таким образом я узнала, что
несчастные, которых держат в одиночных камерах, остаются там без всякого общения
пожизненно, никуда не выходя и ни с кем не разговаривая; место их обитания -
большая башня, более мощная и надежно защищенная, чем другие; вход в нее
преграждают три железные двери, отдельная охрана и бесчисленные препятствия, не
позволяющие арестантам даже дышать. Сквозь решетки на их окнах не пролетела бы
даже муха.
- Успокойтесь, госпожа герцогиня, - прибавил комендант, - ваш подопечный
находится в другом месте.
Разумеется, мой подопечный был в другом месте, но тайное чувство говорило
мне, что в одиночной камере был Филипп, что ребенок, которого прятали в
Венсенском лесу, подросток из замка в Лангедоке, который стал молодым человеком,
теперь томился в этих стенах, находясь в руках этого палача. Я разглядывала все,
что меня окружало, словно надеясь обрести ключ к этой тайне; и тут я заметила за
спиной г-на де Сен-Мара одного лакея, лицо которого было мне знакомо; я не
помнила, где я с ним встречалась, но была уверена, что вижу его не в первый раз.
Мне показалось, что этот человек - правая рука коменданта: он следил за всем, и
его хозяин всецело доверял ему. Слугу делали легкоузнаваемым его смуглая кожа,
карие глаза и белоснежные зубы: то был Хитано. Обнаружив это, я вспомнила, что
этот лакей был в Бидаше - он входил в шайку моей доброй подруги.
Цыган же не подал вида, что узнал меня, и это вполне понятно. Тем не менее
я сочла странным, что он оказался в крепости, и стала строить догадки на этот
счет.
Сразу же после ужина я раскланялась с нашим хозяином и вернулась в свою
комнату, где меня с нетерпением ожидала Блондо; я поняла это, видя, как она
смотрит на г-на де Валантинуа, который все никак не уходил. Наконец, я
выпроводила мужа, и горничная живо заперла дверь на засов.
- Госпожа, госпожа, у меня такая новость!
- Филипп здесь, не так ли?
- Кто вам это сказал?
- Никто, но я знаю.
- Тише! Нас могут услышать, госпожа, и кто знает, что может за этим
последовать. Простите, госпожа, я веду себя чересчур смело, и все же...
- Я прощаю, говори тише, если хочешь, только поскорее. - Госпожа обратила
внимание на дворецкого?
- Да, тот самый лакей, что задает здесь тон, это один бидашский Хитано. -
Госпожа, он находится здесь ради вас. - Ради меня? Он тоже?
- Да, госпожа, уже два года. Цыганская королева направила его к господину
де Сен-Мару, потому что господин де Сен-Map оказался причастен к вашей судьбе, и
за ним надо присматривать. - Господин де Сен-Map причастен к моей судьбе? Каким
образом?
- Я не знаю, но это так. Цыгана известили о приезде госпожи заранее, и он
ее ждал. Он узнал меня и пришел сказать мне об этом. Его хозяин без него как без
рук; все началось с того, что цыган спас ему жизнь, когда тот угодил в засаду, -
это было нарочно подстроено; с тех пор он в большой чести у коменданта, которого
все боятся, кроме него.
- Значит, он говорил тебе о Филиппе!
- Да, госпожа, то есть это госпожа полагает, что речь, по-видимому, идет о
господине Филиппе - цыгану же на этот счет ничего не известно. Он знает только,
что здесь находится один узник, которого никто не видит; когда он бывает в
церкви, его балкон огорожен решеткой, и всякий раз, когда к нему приходят
тюремщик или солдат, он надевает железную маску; он снимает ее, лишь когда
остается один. Господин де Сен-Map проводит с этим человеком много времени;
порой слышно, как бедняга плачет, даже толстые стены не могут заглушить его
рыданий. Несчастный был тяжело болен, врача позвали далеко не сразу, и он увидел
узника уже в маске. Ему не дают никаких ножей, в том числе и перочинных; он
пишет уже отточенным пером, но то, что он пишет, остается в руках господина де
Сен-Мара. Словом, уверяю вас, этот осужденный достоин всяческой жалости, и все
здесь не спускают с него глаз. - Твой Хитано его видел?
- Да, он часто к нему ходит по поручению своего хозяина, но никогда не
остается с ним наедине.
- Как же ему удалось все это тебе рассказать? Зачем он тебе это рассказал?
- Госпожа, как только меня привели сюда и я стала готовить вам туалет,
этот человек вошел с величайшей предосторожностью и спросил, узнаю ли я его;
когда я ответила, что прекрасно его помню, он сообщил то, что я сейчас
рассказала, и поручил мне передать это вам, поскольку было необходимо, чтобы вы
обо всем узнали, - то был приказ его королевы.
Я задумалась и немедленно составила план действий. Я хотела, чтобы меня
допустили к узнику, если это Филипп, в чем я нисколько не сомневалась; мне
хотелось его спасти, мне хотелось его утешить, по крайней мере; вопрос
заключался в одном: каким образом это сделать? В моем положении было невозможно
изменить свой облик с помощью переодевания; не стоило и помышлять о том, чтобы
про-, никнуть в темницу под своим именем, в своей одежде, даже с помощью
славного хитано. Тем не менее я решила; увидеть узника, а вам прекрасно
известно, Лозен, что я добиваюсь всего, чего мне хочется, несмотря ни на что.
- Ступай и приведи сюда твоего Хитано, - сказала я своей верной служанке.
- Он придет, госпожа, он придет, когда все лягут спать; он проникнет через
мою комнату, а это поставит в неловкое положение только меня.
- Моя бедная Блондо! Если его увидят, то скажут, что это твой любовник и
что ты быстро их заводишь.
- Все равно, лишь бы оказать услугу госпоже княгине! Эта славная девушка
всю жизнь была мне предана, как собака.
Я прождала своего сообщника более двух часов, а затем легла, так как
испытывала жестокие муки; наконец, он пришел и поцеловал край моей простыни в
знак глубокого почтения. Я пристально посмотрела на цыгана - мне не хотелось
доверяться предателю, чтобы потом провести в Бастилии остаток своих дней. Мой
взгляд отнюдь его не смутил, что меня очень обрадовало: мне нравится дерзость,
она подает надежду.
- Ты хочешь мне служить?
- Мне это приказали.
- Хорошо. Что ты собираешься мне сказать?
Цыган начал рассказывать то, что я уже знала, более подробно; он описал
фигуру, голос и манеры узника таким образом, что у меня не осталось никаких
сомнений: это был Филипп. Он подтвердил то, о чем говорила Блондо. Его королева
приказала, чтобы я все это узнала, но она не объяснила, каковы были ее цели; это
меня интересовало, только и всего, и мне было предначертано всю жизнь странным
образом сталкиваться с этим печальным красавцем, этим Амадисом из рыцарских
романов.
Я слушала цыгана, чувствуя, как бьется мое сердце и голова заполняется
неясными образами, - мне казалось, что в моем воображении проходит шествие
призраков. Бедный Филипп! Он был здесь, и так близко от меня, а я даже не могла
его увидеть! Я даже не могла его утешить! О! Вопреки воле всех Сен-Маров на
свете этого нельзя было допустить!
- Хитано, - продолжала я, - мне необходимо встретиться с этим узником.
- Ах, госпожа, мне было бы легче поджечь башню, где он находится, нежели
провести вас туда.
- Я этого хочу.
- Это невозможно.
- А он, разве он не может оттуда выйти?
- Нет.
- И все же я требую, чтобы ты привел его сюда, раз я не могу пойти к нему.
- Каким образом?
- Я не знаю, постарайся.
Бедный цыган от изумления широко раскрыл глаза, и пот заструился по его
лбу - он обязан был мне повиноваться, так повелела ему матушка - то был закон
жизни или смерти.
- Госпожа, благородная княгиня, имейте жалость ко мне! - произнес он
наконец.
- Я желаю его видеть.
Хитано слушал меня, оцепенев, словно его пригвоздили к полу. Во мне было
столько решимости, мне так хотелось увидеть своего старого друга, что я не
колебалась. Внезапно цыган хлопнул в ладоши и воскликнул:
- Хорошо, вы встретитесь с этим человеком, госпожа, вы увидите его будущей
ночью, или меня прежде повесят. Вполне возможно, что меня повесят после этого,
но, по крайней мере, я угожу вам.
В то время как он говорил эти слова, в дверь моей комнаты постучали
дважды.
* XIII
Мы пришли в замешательство, тем более что снаружи доносился голос г-на де
Сен-Мара, кричавшего мне:
- Ничего не бойтесь, госпожа герцогиня, это я, соблаговолите открыть мне.
Хитано так проворно скрылся через маленькую дверь, что это едва можно было
заметить. Блондо посмотрела на меня вопросительно: я трепетала, но хотела
выяснить истину. - Впусти господина коменданта, - приказала я ей.
Господин де Сен-Map вошел и окинул взглядом комнату; очевидно, он не
заметил ничего подозрительного, ибо его сведенные брови разгладились. Он
поклонился и попросил у меня прощения за то, что посмел явиться в столь поздний
час, но только что прибыл придворный гонец, который привез важные новости и
письмо для меня от отца.
Новости были таковы: опала г-на де Фуке, его арест в Нанте, его интриги и
похождения с прекрасными дамами, шкатулка с письмами и все, что за этим
последовало. Письмо отца состояло всего из нескольких строк:
"Моя дорогая дочь! Не заботьтесь больше о подопечном суперинтенданта,
пусть он околевает как собака, и добейтесь расположения к себе г-на де Сен-Мара,
который пользуется доверием г-на Кольбера: этот человек может принести всем нам
пользу. Мой гонец, как я надеюсь, застанет Вас в Пиньероле; если Вас там уже не
окажется, напишите коменданту и пригласите его на несколько дней в Монако; так
поступают добрые соседи, и это пригодится в будущем. Ваш любящий отец Грамон".
Прежде всего я подумала, что мой муж, вероятно, захочет уехать на
следующий день, но затем совет маршала меня успокоил. Следовало очаровать
тюремщика, а у нас оставалось для этого не более суток; между тем, чтобы с
большей вероятностью преуспеть в этом, я немедленно приступила к делу.
Вооружившись приятнейшей улыбкой, я подняла взгляд на коменданта и тотчас
же встретила его глаза, устремленные на меня, - его никогда нельзя было застать
врасплох.
- Господин Фуке был с вами в дружбе, сударь? - спросила я.
- Нет, сударыня.
Ответ был коротким и решительным, он выдавал человека, не привыкшего
колебаться. Это было кстати, я поняла, что мне еще предстоит сказать.
- Я так и знала, этого следовало ожидать. Подобные вертопрахи нравятся
только легкомысленным и заурядным людям. Суперинтенданту не пристало швыряться
деньгами, если ему приглянулась какая-нибудь красотка, и засыпать ее любовными
записками. Расскажите-ка мне лучше о господине Кольбере! Вот это человек!
Господин де Сен-Map продолжал внимательно смотреть на меня.
- Да, - не спеша отвечал он, - господин Кольбер - усердный, деятельный и
сведущий человек; это справедливый человек, это сдержанный человек; к тому же
разве он не является учеником кардинала Мазарини?
- Ах, да, конечно. Этот любезный кардинал так меня любил!
- Он любил вас, сударыня? Простите, я не слишком деликатен, мне следовало
бы удалиться и оставить вас в покое.
Господин де Сен-Map улыбался, кланяясь; эта улыбка казалась столь
неуместной на лице тюремщика, что он тотчас же ее согнал - она не могла там
задержаться.
- Нет, нет, сударь, вы мне нисколько не мешаете. Я не могу заснуть, как
видите, и даже позвала своих горничных. Разумеется, покойный кардинал любил
меня, поскольку кардинал де Ришелье был моим двоюродным дедом.
Блондо пододвинула к коменданту стул, он сел, и мало-помалу мы
разговорились. Я была сама любезность и кротость. Я внимательно слушала г-на де
Сен-Мара и не перечила ему - слоном, мне удалось так хорошо взяться за дело, что
когти этого волка притупились. Он ушел от меня через два часа покоренный, и не
потому что я ему что-нибудь обещала или в чем-либо призналась, а лишь благодаря
моей искусной лести. То был один из редких случаев в моей жизни, когда я
соизволила утруждать себя притворством. Филиппу следовало бы поблагодарить меня
за это, ибо такое мне претит.
На следующий день г-н де Валантинуа узнал обо всем; он ни о чем не
подозревал - его сон неподвластен даже дворцовым бурям. У меня не было никаких
вестей от цыгана; Блондо, искавшая его по моему приказу, не могла его нигде
найти весь день. Комендант распорядился подать завтрак в мою комнату и смиренно
спросил, не сочту ли я за дерзость, если он попросит разрешение сесть со мной за
стол. Посудите сами, могла ли я ему отказать! Я вела себя еще более ласково, чем
накануне, и в качестве развлечения тюремщик предложил мне то, чего я желала
больше всего на свете - посещение крепости.
Я поднималась вслед за комендантом на крепостные стены, карабкалась с ним
по бесконечным лестницам и прикидывалась несведущей во многих известных мне
вопросах, чтобы доставить ему удовольствие просвещать меня. Господин де Сен-Map
показал мне башни, пустые карцеры и прочие утонченные прелести государственной
тюрьмы. Возможно, я видела будущую камеру Лозена! С тех пор как граф оказался в
этом отвратительном месте, оно беспрестанно стоит передо мной, я мысленно брожу
там и провожу ночи напролет, пытаясь представить, в какой из этих ужасных конур
он томится.
Но в ту пору я думала лишь о бедном Филиппе; передо мной возвышался
мощный, совершенно прямой донжон, где, вероятно, его держали. На окнах стояли
тройные решетки; то были не окна, а скорее бойницы; очевидно, свет должен был
просачиваться сквозь них, как через воронку. Я содрогалась, глядя на эту башню.
Сен-Map не говорил о ней ни слова; он рассказывал мне обо всем, кроме нее, а я
не решалась его расспрашивать, опасаясь, как бы он не предпочел завершить
осмотр.
В какое-то мгновение мне показалось, что за тройной решеткой маячит какаято
белая точка; комендант тоже обратил на нее внимание, ибо он очень резко
встрепенулся, но тотчас же сдержал свой порыв; я притворилась, что этого не
заметила, а г-н де Валантинуа вообще ничего не видел.
После этой долгой прогулки мы чувствовали себя немного уставшими и,
главное, были весьма опечалены. Я вернулась в свою комнату, чтобы еще раз
расспросить Блондо и узнать, нет ли известий от цыгана, исчезнувшего столь
таинственным образом. Горничная больше не видела хитано; я начала серьезно за
него опасаться. Мы сели за стол; обязанности дворецкого исполнял уже другой
человек. Я смотрела на окружавшие меня незнакомые лица и, должно быть, являла
собой плачевное зрелище. Неужели этот хитрый лис-комендант замыслил усыпить мои
подозрения своей любезностью и проведал о нашем сговоре? Это повергало меня в
трепет: а что если он решил оставить меня здесь?! Кроме того, я отношусь к числу
людей, более всего желающих то, что труднодостижимо. Меня бросало в жар при
мысли, что я так и не увижу Филиппа, ведь я знала, что он страдает совсем рядом,
а мы не могли даже перемолвиться словом. Эта тайна манила меня. Почему моего
друга держали здесь? В чем заключалась его вина? Кем был этот несчастный? Я
невольно думала о нем, и от всех этих мыслей и догадок он становился в моих
воспоминаниях еще прекраснее.
Господин де Валантинуа стал моим добрым гением. Он без всякой задней
мысли, вполне искренне спросил г-наде Сен-Мара, куда подевался вчерашний смуглый
дворецкий, который так ловко нес свою службу, прибавив, что хотел бы иметь
такого же слугу.
- Все наши лакеи - такие бестолочи, - продолжал он. - Госпожа де
Валантинуа сбивает их с толку, находя, что они все делают невпопад, и от страха
не угодить они причиняют вдвое больше вреда.
- Ах! - вздохнул комендант с улыбкой, которая на этот раз показалась мне
искренней. - Вы обратили внимание на моего милого Басто, господин герцог? В
самом деле, это очень смышленый и очень честный малый. Он спас мне жизнь и
предан мне всей душой; это единственный человек, которому я доверяю и от
которого ничего не скрываю. Басто не может сейчас прислуживать за столом, так
как он выполняет более важное поручение; я надеюсь, тем не менее, что о вас
позаботятся не хуже.
- Я очень боюсь, что мы причиняем вам массу хлопот, сударь, - продолжала я
со спокойствием, которого отнюдь не испытывала, - поэтому мы завтра же уедем.
В ответ комендант принялся говорить мне комплименты: в сущности, он не
досадовал на наше присутствие; в особенности были рады гостям его офицеры,
которые, очевидно, томились скукой в этой глуши, в этих мрачных стенах. Они
почти не отличались от заключенных. В зал кто-то вошел; комендант усадил нас
играть и ушел; его не было два часа. Я получила свободу действий и могла
расспросить одного довольно красивого знаменщика, который не сводил с меня глаз
и готов был рассказать мне не только о тюремных тайнах, если бы я ему позволила.
Он не заставил себя долго упрашивать и все по порядку поведал мне о своей
опасной службе. Я узнала, что в большой башне сидит некто неизвестный; комендант
никогда не упоминает об этом узнике и порой проводит с ним целые дни, но никто
не видит, как он к нему входит и как он от него выходит; без сомнения, это
важный человек, поскольку ему подают изысканные кушанья на серебряных блюдах.
Только Басто относил арестанту угощение; бесполезно было задавать ему вопросы:
он хранил молчание, как и его господин. Стража совершала обходы этого донжона
внизу - никто не поднимался вверх хотя бы на ступеньку. Когда г-н де Сен-Map
прибыл с этим узником, тот был закутан в плащ, а на лице у него была черная
маска; с тех пор число солдат удвоилось и никто больше не покидал крепость,
ворота которой оставались закрытыми и мосты поднятыми, не говоря уж об опущенных
решетках.
Эта история была способна возбудить любопытство сотни кумушек и заставить
их напрасно ломать головы над ее разгадкой.
Комендант вернулся и принес нам извинения, не объяснив причины своего
отсутствия. Я снова приняла как можно более любезный вид и пригласила г-на де
Сен-Мара в Монако. Сославшись на то, что он нуждается в свежем воздухе, я
сказала, что королевская служба не пострадает, если он ненадолго ее покинет.
Тюремщик поблагодарил меня, но отказался наотрез:
- Я уже давно не могу отсюда уезжать, если только не случится какогонибудь
непредвиденного происшествия. Я слуга его величества и должен оставаться
при своем деле. Возможно, это тяжелая служба, но я сам ее выбрал и не изменю ей.
Наконец, настал вечер! Мы разошлись по комнатам, нам предстояло уезжать на
следующий день. Я задыхалась от досады и ярости. Моим мечтам суждено было
разбиться, столкнувшись с этими неприступными стенами и волей этого еще более
неприступного человека. Я молча позволила себя раздеть; Блондо понимала, что я
не в духе, и не говорила со мной; она лишь сочла своим долгом сообщить мне о
допущенной ею вольности.
- Его высочество спросил, можно ли повидать госпожу, а я ответила, что
госпожа никого не принимает, так как она очень устала и ее ужасно утомила
вечерняя жара.
- Хорошо, Блондо, как только я лягу, ты можешь вернуться к себе, девочка
моя; сегодня ночью я не собираюсь бодрствовать или читать. Задвинь хорошенько
все засовы и закрой дверь, а свою оставь открытой, так как мне здесь что-то не
по себе.
Горничная ушла; прошел, наверное, час, а я никак не могла уснуть; кругом
стояла мертвая тишина, и лишь в моей голове клокотали мысли, словно волны в
разбушевавшемся море. Внезапно мне почудился приглушенный звук голосов со
стороны комнаты Блондо; я не испугалась - напротив, я ждала, что хитано
вернется, как он обещал накануне; я села в постели и прислушалась. Ни одна дверь
не открылась, ни один предмет не шелохнулся, однако до меня доносился шепот - в
этом не было никаких сомнений. Моя верная служанка не задула свечу, следуя моим
указаниям; я окликнула Блондо, и она почти сразу же прибежала на мой зов,
совершенно растерянная:
- Госпожа, это цыган!
- Ах! Пусть он войдет! Пусть он войдет скорее!
- Но, госпожа, он так напуган и дрожит, что я не узнаю его голоса. Он
прошел через дверь в стене, когда я спала, и осторожно, чтобы я не вскрикнула,
разбудил меня. Мне почему-то кажется, что это уже другой человек, и поэтому я
дрожу еще сильнее, чем он.
- Все равно! Пусть он войдет!
Девушка сделала гостю знак, и он явился, закутанный в плащ, в надвинутой
на лоб фетровой шляпе, которую он не стал снимать; он приказал Блондо выйти
столь повелительным жестом, что я остолбенела от изумления. То был жест
господина, в нем не было ничего от рабской угодливости цыгана. Горничная
колебалась, не спеша подчиниться, но, поскольку мужчина вновь и более
красноречиво взмахнул рукой, она повиновалась, однако предварительно зажгла
свечи.
Мы остались одни, шляпа и плащ упали, и передо мной предстал Филипп! Я
вскрикнула и едва не упала в обморок.
Он встал на колени возле моей кровати, взял мою руку, опустившуюся к его
губам, и стал умолять меня тихим голосом, во имя моей и его жизней, успокоиться
и не выдавать нас. Филипп был необычайно красив; его красота была ослепительной
и божественной; его сходство с королем было как никогда заметным, но он походил
на него так же, как ангел похож на человека: те же самые черты были исполнены
неизъяснимого очарования, которое я не в силах ни объяснить, ни передать. Я
смотрела на своего друга и молча слушала его - его слова были бальзамом для моей
души, а его взор пылал огнем. Словом, стоит ли об этом говорить? Я уже
призналась вам в том, какие странные чувства пробудил во мне Биариц; теперь те
же чувства вспыхнули с новой силой - этот несчастный был таким трогательным, а
его страдания столь безмерными!
Лишь в ту минуту, когда мы с Филиппом расставались, я узнала о том, как он
сюда попал; вначале я даже не успела его спросить об этом; он рассказал мне все
гораздо позднее, и я сейчас передам вам его рассказ.
* XIV
Вот что произошло: мой цыган, как вам известно, был беззаветно предан СенМару;
во всяком случае, тот так считал. Басто, как правило, проводил с узником
каждое утро, играя с ним по нескольку часов либо давая ему уроки музыки: он
превосходно играл на лютне, так же как и на виоле. Позже его сменял комендант;
он беседовал со своей жертвой, что не доставляло осужденному никакого
удовольствия, или же они вместе читали книги, которые ему позволяли читать.
Господин де Сен-Map и цыган обращались с Филиппом с величайшим почтением и
садились в его присутствии, лишь получив на это разрешение, - он никогда им в
этом не отказывал, хотя и держался с необычайным достоинством.
В тот день хитано, как всегда, направился к несчастному узнику, но на этот
раз он рассказал ему о моем желании с ним встретиться, которое Басто разделял
всей душой, что не вызывает сомнений; дворецкий также сообщил Филиппу о своем
намерении помочь нам и о том, что он задумал сделать вечером.
Басто, как и комендант, был посвящен во все секреты крепости; подобно СенМару,
он добирался до башни потайными ходами, проложенными внутри мощных стен.
Один из таких ходов вел в мои покои - именно по нему хитано убежал накануне.
Ужасное обстоятельство! Этот человек находился возле г-на де Сен-Мара главным
образом с одной-единственной целью: ему было приказано при малейшем
неповиновении, при малейшей попытке к бегству или умышленном действии,
направленном против коменданта, явиться к заключенному и немедленно заколоть его
кинжалом. Он был одновременно тюремщиком и палачом. К счастью, благодаря моей
счастливой звезде цыган стал нашим союзником!
Таким образом, он и Филипп условились, что Басто известит своего господина
о том, что узнику якобы нездоровится - такое порой с ним случалось. В подобных
случаях цыган оставался с больным; как и все его соплеменники, он отчасти был
знахарем и лечил Филиппа по-своему, нередко проводя ночи возле его постели. СенMap
никогда этому не противился, поскольку, следует признать, что, за
исключением свободы и любви, он ни в чем не отказывал узнику. В таких случаях он
редко заходил в камеру Филиппа, деликатно избавляя его от своего присутствия.
Подобные дни были для несчастного юноши благословенными. Все прошло как обычно.
Комендант покинул нас, чтобы навестить заключенного; он застал его в постели;
больной с большим трудом говорил и испытывал неодолимое желание спать. Басто
сказал г-нуде Сен-Мару шепотом, что дал Филиппу болеутоляющие капли, и его ни в
коем случае нельзя беспокоить, пока лекарство не подействует.
- Ухаживайте за ним как следует, Басто, - сказал дворянин, - я готов
отдать двадцать лет жизни, лишь бы только он сейчас не умер.
- Придется оставить беднягу одного, он будет спать до завтра, и я тоже
покину его этой ночью, поскольку ему требуется полный покой. Если он проснется
от малейшего шума, это сведет действие лекарства на нет. Вы знаете, что можете
на меня положиться: ничего не бойтесь, я отвечаю за все, исправно выполняя то,
что должно быть сделано.
Сен-Map вернулся к нам; когда все легли спать, он снова пошел к Филиппу и
нашел его в том же состоянии. Басто запер за комендантом дверь, не сомневаясь в
том, что тот не появится здесь по крайней мере до следующего дня. Цыган тотчас
же переодел узника в свой костюм, а сам закутался в постельное покрывало и для
большей надежности спрятал лицо под маской (несчастный сам нередко поступал так,
когда его охватывало отчаяние). Затем он объяснил Филиппу, каким путем ему идти,
обозначив все повороты прохода, и занял место узника в его кровати. Славный
Басто рисковал жизнью, что он делал впоследствии еще не раз и за что в конце
концов поплатился головой. Таковы цыгане: они беспрекословно подчиняются тем,
кто их защищает, но столь же безоговорочно ненавидят тех, кто их оскорбляет, -
это страшные люди.
О дальнейшем не стоит говорить, все и так ясно. Мы расстались на следующий
день, на рассвете; Филипп чувствовал себя счастливее короля, на которого он так
был похож: он впервые в жизни изведал наслаждение и уносил с собой вечную память
о нем. На прощание он сказал: - Я снова вас увижу, или же они убьют меня.
Не решусь описывать, что творилось в моей душе - мне самой это непонятно.
С того дня передо мной открылась дотоле неведомая жизнь, и я без оглядки
вступила на этот новый для меня путь; с тех пор я никогда не размышляла и не
пыталась разобраться в своих чувствах, а лишь плыла по течению, сообразно
времени
...Закладка в соц.сетях
