Жанр: Классика
Княгиня монако
... действуя как истинная святоша, все
ему рассказала. Вы можете себе представить ярость принца! Он тут же отдал приказ
прогнать Монтале; плутовка подчинилась, но не растерялась и забрала с собой
шкатулки, где хранились все письма. Затем Месье отправился к Мадам и для начала
сообщил ей, что он перед этим сделал, после чего принялся осыпать жену
всевозможными оскорблениями и упрекать ее за связь с Гишем, о которой, как он
утверждал, ему были известны все подробности.
- Я сию же минуту пойду к вашей матери-королеве в Пале-Рояль, - грозил он,
- и объявлю ей о том, что развожусь с вами и отдаю вас в монастырь, что ни в
коем случае не оставлю вас здесь и что вы недостойны моей милости.
Мадам растерялась; вначале она ничего не говорила, но, немного придя в
себя, выслушала этот словесный поток достаточно хладнокровно и призналась лишь в
том, в чем сочла возможным признаться. Догадавшись, что мужу известно немного,
она и рассказала ему о немногом, ставя себе это в заслугу, и утаила от него
остальное. Мадам призналась, что у нее было только одно свидание с графом и она
получила несколько его писем.
- Кроме того, все было вполне невинно, - заявила она.
Месье не поверил жене, но не показал вида, ибо она ступила на скользкую
почву, и ему вовсе не хотелось идти по ее стопам. Принцесса мягко пожаловалась
на его дружеские привязанности и сказала, что она тоже считала себя вправе
питать к кому-либо дружеские чувства, притом гораздо менее всепоглощающие и
бурные, нежели чувства Месье к шевалье де Лоррену и другим его приближенным.
- Шевалье де Лоррен, сударь, для вас то же, что для меня граф де Гиш. У
меня, подобно вам, возникло желание завести друга, но этот друг не все время
находится со мной, он отнюдь не живет во дворце, не следует за мной в спальню,
как ваш, и позволяет мне проводить с вами более трех четвертей моего времени.
Как видите, мы с вами еще не в расчете.
Когда Месье говорили во всеуслышание о шевалье де Лоррене, он держал во
рту горячий горох, по выражению г-на де Ларошфуко; принц приходил в явное
замешательство, и я не возьмусь это объяснить, так как взяла себе за правило
никогда не обращать внимание на то, что меня не касается. Мадам удалось таким
образом избежать опасности; Месье больше ни слова не произнес о монастыре и лишь
попросил жену не принимать больше моего брата. - Но, сударь, пойдут разговоры, -
возразила принцесса. - Я берусь выпроводить Гиша без всякого шума и скандала,
сударыня. - Разве недостаточно было отослать Монтале?
- Ах! Что касается этой особы, не говорите мне о ней, с этой девицей
нельзя иметь дело. Я наслушался рассказов о ее проделках. Я не желаю больше ее
видеть, я не желаю ее видеть никогда.
Мадам не стала терять время на то, чтобы защищать Монтале - у нее и без
того хватало забот, и она знала, что плутовка способна выпутаться из трудного
положения без посторонней помощи; она заявила Месье, что эти склоки и пересуды в
его доме выставляют принца в невыгодном свете и она просит его положить им
конец.
- Мне нечего вам сказать, сударь, относительно того, что между нами
произошло, ведь вы хозяин дома; но никому не говорите о своих заблуждениях,
будем выглядеть достойно хотя бы в глазах тех, кто на нас смотрит. Мы находимся
на подмостках театра, где за места взимается двойная плата, и вследствие этого
нас всегда готовы освистать.
Увы! Она была права: нижестоящие нас оценивают; если бы они судили о нас с
нашей точки зрения, мы бы не казались им виноватыми, но они судят о нас по себе,
помня только о собственных страданиях и полагая, что мы их лишены, и ненавидят
нас. Бог их за это наказывает.
Месье обрадовался, что ему удалось употребить свою власть или хотя бы
показать видимость ее, и не стал таить зла на моего брата. Он поверил словам
Мадам или захотел им поверить, но потребовал, чтобы она не виделась больше с
Монтале. И та стала козлом отпущения: на нее посыпались незаслуженные упреки,
бедняжку услали в монастырь и, разумеется, это взбудоражило весь монастырь.
Моему брату поневоле пришлось уехать. Вард посадил графа в карету, внушив
ему, что его присутствие якобы вредит репутации Мадам. Как только Гиш удалился,
маркиз сумел воспользоваться его отъездом, чтобы втереться в доверие к
принцессе; и я говорю это теперь, когда мне суждено вскоре предстать перед
Господом; я говорю это, так как меня влечет истина и у меня нет желания лгать:
если Мадам когда-нибудь любила хотя бы одного мужчину, то следует признать, что
виновником ее смерти был только Вард, и потому именно Вард, а не Гиш, должен
нести перед Богом бремя ответственности за ее загубленную жизнь. Вы вскоре
будете убеждены в этом так же, как и я.
Мой брат являлся своего рода героем романа: он любил лишь себя одного, но
любил себя настолько, что со стороны казалось, если особенно не приглядываться,
будто он любил кого-то еще. Нежные чувства доставляют некоторым людям физическое
наслаждение, им необходимо найти объект этих наслаждений, и другие служат им для
этого. Их мнимая привязанность к кому бы то ни было не что иное, как себялюбие.
Гиш относился к разряду таких людей. Но при этом в его характере отсутствовали
всякое честолюбие и коварство; он довольствовался душевным трепетом в духе
Клелии или Мадам и не пожертвовал бы своими переживаниями по поводу
трудноосуществимого свидания даже ради короны французского короля. Подобный
любовник не мог причинить принцессе вреда; напротив, он отвлекал ее от
повседневных забот и никогда не использовал ее доверие ни в личных целях, ни в
интересах других.
Энергичный, властный, настойчивый Вард, терзаемый всевозможными страстями,
любил в Мадам прежде всего принцессу и лишь затем женщину. Он хотел обладать гжой
Генриеттой не столько для того, чтобы испытать блаженство, сколько для того,
чтобы получить власть над нею. Я хорошо знала Варда, мне странным образом
довелось провести с ним сутки, и за эти сутки я узнала всю правду об этом
человеке. Будь я рядом с Мадам, я уберегла бы ее от него, поскольку распознала
негодяя.
Он вступил в соперничество с шевалье де Лорреном, еще одним властолюбцем.
Несчастная принцесса стала жертвой этой борьбы - не сумев взять над ней верх,
эти двое ее погубили.
Двор переехал в Сен-Жермен, где графиня Суасонская с Вардом затеяли новую
интригу против Лавальер и втянули в нее Мадам, позволившую им это сделать. Они
решили предложить королю мадемуазель де Ла Мот-Уданкур и убедили его величество,
что она умирает от любви к нему. Несмотря на свое страстное чувство к Лавальер,
король им поверил (мужчины всегда такому верят) и принялся расхаживать по
кровельным желобам вместе с Лозеном, чтобы заглянуть в покои фрейлин. Госпожа де
Навай это заметила и приказала заделать дымоходы решетками; тем самым она
подписала себе приговор - на следующий же день ее отстранили от должности.
Мой дядя, в ту пору шевалье де Грамон, был влюблен в Ла Мот и недолго был
ее любовником; его безжалостно изгнали. Именно тогда он отправился в Англию, где
приобрел первенство среди тамошних вельмож в отношении причуд и изысканных
манер. Он вернулся оттуда много лет спустя, будучи мужем мисс Гамильтон.
Таким образом, интрига против бедняжки Лавальер, тихо плакавшей в своем
уголке и не строившей никаких козней, развивалась успешно, но тут королева-мать,
ненависть которой не проявляла себя, но никогда не угасала, узнала об этой
истории. Она терпеть не могла г-жу Суасонскую, которая в годы несовершеннолетия
короля сеяла при дворе раздоры и лишала ее власти над сыном; эта особа преуспела
благодаря любовной связи с нашим государем. Королева удостоверилась, что все
письма Ла Мот к королю писала не фрейлина, а друзья графини: маркиз д'Аллюи и
маркиз де Буйон.
- Убедитесь в этом сами, - сказала она сыну, - я заранее отдаю вам копию
письма, которое вам вручат сегодня вечером; как видите, в этом письме вас просят
удалить Лавальер. Сличив оба экземпляра, вы увидите, обманываю ли я вас.
Вечером король получил письмо, о котором ему сообщила королева. Он
немедленно отослал его обратно вместе с копией. Графиню от этого едва не разбил
удар. С тех пор король больше не встречался с Ла Мот, изображавшей скорбь и
безутешное горе, а Лавальер немного перевела дух. Что касается Мадам, полностью
подпавшей под влияние Варда, она отнюдь не прогнала предавшую ее д'Артиньи,
когда Монтале - эта достойная девица ничего не забывала! - когда Монтале
выведала из недр своего монастыря, что та явилась ко двору беременной, что у нее
уже был один ребенок и она всех обманывала. Плутовка даже прислала письма
д'Артиньи. Мадам сделала вид, что решила прогнать эту особу, но Вард стал
возражать, и та осталась.
Самое интересное - это то, что Месье питал к Варду нежные чувства и
нисколько не ревновал Мадам к нему. Вард ухитрился обратить всю его ревность на
принца де Марсильяка, сына г-на де Ларошфуко, того самого, кто оказывал королю
услуги в его сердечных делах, о чем я уже рассказывала. Месье так распалился,
что заставил принца уйти прочь, чего тому совершенно не хотелось, а
торжествующий Вард принялся вовлекать в свои дела г-жу де Шатийон, чтобы снова
не ссориться с графиней Суасонской, которая могла приносить ему пользу до тех
пор, пока он был уверен в своей власти над Мадам.
Я не могу удержаться и прерываю рассказ о своем прошлом, чтобы поведать о
том, что приключилось со мной сегодня; я неспособна думать ни о чем другом, и,
поскольку я не склонна поверять это кому бы то ни было, мне хочется написать об
этом, чтобы облегчить свое сердце. Удивительно, что я еще в состоянии держать в
руках перо, после всех тех страданий, что испытываю на протяжении двух лет.
Фагон не скрывает от меня правду - мне известно, что я обречена; даже если бы я
не знала об этом, сцена, произошедшая сегодня утром, избавила бы меня от всяких
сомнений, а если бы не мой характер и нынешнее безразличие ко всему, я бы уже
умерла от страха смерти.
Я как-то рассказывала о моем отце и его жестокосердии; с тех пор как я
заболела, он проявлял его по отношению ко мне чудовищным образом и только что
превзошел самого себя. На самом деле, я уже не знаю, как относиться к этому
человеку. Я способна понять любые дурные поступки, в том случае, если они могут
принести кому-то славу, удовольствия, почести или выгоду, но бесполезная
жестокость, но издевательства над живым трупом! Я не знаю, как это назвать, а
скорее всего это подлость.
Уже в течение месяца г-н де Грамон говорит мне во время своих редких
визитов о своем предстоящем отъезде в Беарн, где он был губернатором. Он едва ли
не бранит меня за то, что я никак не могу умереть, и чуть ли не ставит мне в
вину свой отцовский долг, из-за которого он вынужден откладывать свои планы.
- Выздоравливайте же наконец, сударыня, - заявляет он таким тоном, словно
призывает меня поскорее сойти в могилу.
Сегодня утром он явился ко мне чуть свет. Я уснула лишь за час до этого, а
сон для меня дороже всех сокровищ на свете. Блондо предупредила отца, что я
сплю, но он не придал этому никакого значения и приказал меня разбудить,
сославшись на то, что он спешит. Мне было невыносимо тяжело просыпаться, так что
я даже не сразу смогла ему ответить, но мои страдания не вызвали у него ни
капельки жалости. Сев у моего изголовья, отец пристально на меня посмотрел и
начал так: - Я приехал из Версаля, дочь моя. Я кивнула в ответ.
- Я видел короля, и его величество трижды повторил, что я должен отбыть в
свое губернаторство: он удивляется, что я все еще здесь. Таким образом мне
поневоле придется закладывать карету. - Мне жаль, отец, ибо мы больше не
увидимся.
- Я надеялся, что не буду принужден к такой крайности, я надеялся, что
вы... исцелитесь, но раз дело затягивается, долг зовет, и я обязан подчиниться.
- Я вас отнюдь не удерживаю, сударь.
- Поистине, дочь моя, вы сильная женщина, и приятно беседовать с вами,
видя в вас столь замечательное мужество. Что поделаешь? Достаточно печально
уходить из жизни в ваши годы, когда можно было бы еще жить да жить, но граф де
Гиш уже наметил место на том свете, а я вскоре последую за вами; здесь останутся
только Лувиньи с его глупой женой, и они будут вспоминать о всех нас со смехом.
- Вы долго проживете, сударь, вы еще очень бодры, у вас зоркие глаза и
крепкие зубы; вы встречаете жизненные невзгоды как человек, не страшащийся их, и
для вашего возраста вы выглядите как нельзя лучше.
- Черт побери, я благодарю вас за комплимент, милая княгиня; в вашем
состоянии люди не приукрашивают истину, а если при этом они обладают вашей силой
духа, то предпочитают знать правду - поэтому я скажу вам все. - Я вас слушаю,
сударь.
- Так вот, все удивляются, почему вы до сих пор не позвали духовника, и
ваша невестка предлагает вам отца Бурдалу в качестве того, кто наилучшим образом
подготовит вас к уходу на тот свет; к тому же вы уже видели этого человека.
- Я еще не готова, сударь, я над этим размышляю, но прежде мне хочется
отдать последние распоряжения, чтобы затем всецело предаться спасению своей
души. Я знаю, сколько мне осталось жить: Фагон сообщил мне точный срок, и я могу
уделить еще несколько дней мирским делам.
- Ничего подобного! Ничего подобного! Фагон вас обманывает, моя бедная
дочь, это не терпит отлагательства. Король справлялся у меня вчера о вашем
здоровье и настоятельно советовал не затягивать с визитом отца Бурдалу. Госпожа
де Монтеспан и он только об этом и говорили. "Она должна позвать Бурдалу, только
его! - повторяли они. - И как можно скорее: Фагон утверждает, что она очень
плоха.
Госпожа де Монтеспан! Имя этой особы и упоминание о ней преследуют меня
даже на смертном одре!
Я отвечала маршалу, что мне следует подумать и что, когда я предстану
перед Богом, мои страдания должны послужить мне искуплением.
- Послушайте, дочь моя, - перебил он меня с видом человека, которому
поневоле приходится говорить откровенно вследствие крайней необходимости, - я
вижу, что вы меня не понимаете, и надо идти напролом; это жестоко, но необходимо
- возможно, вы не протянете и двух дней. Достаточно посмотреть на вас, чтобы в
этом убедиться. Взгляните сами.
Он достал свое маленькое карманное зеркальце и поднес его к моему лицу;
мои глаза невольно устремились на него, и что же я там увидела, о великий Боже!
Иссохший, оскорбительный для человеческого естества череп мертвеца,
обезображенный темной лоснящейся кожей, искаженные черты лица - ничего, ничего
общего со мной, ни малейшего признака былой красоты, которой я так гордилась!
Я была убита. Как? Неужели это я, я, княгиня Монако? Я, женщина, которую
обожали столько мужчин, та, чью красоту воспевали поэты, та, что видела у своих
ног весь мир, неужели это я?! Ах! Во что же я превратилась? Какой чудовищной
жестокостью было мне это показывать; в моей бедной Блондо куда больше
сострадания: она, моя горничная, утаила это от меня!
Когда маршал увидел, до какого состояния он меня довел, когда он понял,
что я сейчас потеряю сознание, - не знаю, раскаялся ли он в содеянном, но он
стал звонить в колокольчик и звать слуг. Блондо не заставила себя ждать.
- Ах! Что же вы наделали, господин маршал! - вскричала она, видя в моих
руках это проклятое зеркало.
- Разве не следовало сказать ей все, мамзель Блондо? Можно ли было дать ей
умереть, как собаке? note 13
- Госпожа не умрет, ваша светлость, напротив, она уже поправляется - так
сказал господин Фагон. А теперь позвольте мне о ней позаботиться, я знаю, что ей
нужно.
Горничная бесцеремонно оттолкнула его и дала мне укрепляющее лекарство,
прописанное Фагоном; я пришла в себя и тотчас же содрогнулась от ужаса -
очевидно, подобные минуты являются предчувствием адских мук. Я не в состоянии
этого выразить или описать. Мной овладела смертельная ненависть к отцу, я тотчас
же мысленно пожелала маршалу, чтобы его напутствовали перед кончиной столь же
бесчеловечно, но не стала доставлять ему удовольствие, показывая, как мне
больно. Немного оправившись, я снова попросила у Блондо зеркало. - Нет, госпожа,
нет, я ни за что вам его не дам.
- Я так хочу, и притом мне требуется зеркало даже большего размера.
Принесите немедленно то, что стоит на моем туалетном столике.
Повозражав немного, Блондо повиновалась. Я приподнялась и стала
разглядывать отражение моего страшного лица с величайшим хладнокровием, как
казалось со стороны, хотя я была потрясена до глубины души.
- Итак, - сказала я, - передо мной изуродованная, умирающая женщина.
Теперь мне легко будет умереть, ведь я знаю, что от меня почти ничего не
осталось! Сударь, вы правильно сделали, и я вас благодарю, я вам стольким
обязана: сначала вы дали мне жизнь, а теперь дарите еще и смерть! Это так
прекрасно!
- Вы столь же мужественны, как какой-нибудь маршал Франции, сударыня; я
хотел бы, чтобы весь двор был здесь и услышал ваши слова, - заметил отец. Я
нашла в себе силы улыбнуться и ответила:
- Я отнюдь не прочь, чтобы меня услышали, но при условии, что меня не
увидят. Блондо, пошлите сию минуту за господином Фагоном, он живет поблизости, и
в этот час его можно будет застать дома. Я желаю поговорить с ним в присутствии
господина маршала.
Переведя беседу на другую тему, я принялась рассуждать о короле и
придворных - словом, о том, что интересовало отца гораздо больше, чем меня и его
близких. Я выглядела настолько спокойной, что маршал растерялся. Он уже не знал,
что мне отвечать, но в это время вошел Фагон.
После традиционных приветствий я встретила врача улыбкой и указала ему на
зеркало.
- Право, господин Фагон, - сказала я, - благодаря господину маршалу я
узнала то, что вы от меня скрывали; весьма скверно поступать так со мной, одной
из ваших лучших клиенток. Как! Я дошла до такого состояния, а вы от меня это
утаили! До чего же это дурно с вашей стороны! Поэтому вам придется искупить свою
вину и чистосердечно признаться мне в остальном. Итак, самое трудное уже позади.
Вы слишком меня уважаете, как я полагаю, и не станете уверять, будто с подобным
лицом я еще смогу вернуться к жизни. Сколько мне осталось мучиться?
Удивленный и смущенный Фагон смотрел на меня молча, не зная, что сказать;
я же продолжала настаивать:
- Господин Фагон, я жду вашего приговора. Я так хочу, я должна это знать.
Люди моего звания и положения никогда не умирают, не отдав последних
распоряжений. Ничего не бойтесь; ну-ка, отвечайте, сколько у меня осталось дней?
- Вам еще далеко до того, чтобы считать дни, госпожа княгиня.
- А-а! Уже лучше. Сколько же недель?
- Вы проживете дольше, сударыня.
- Неужели? Несколько месяцев? Стало быть, господина маршала ждет приятный
сюрприз, и он снова встретится со своей красивой дочерью. Сколько же у меня
месяцев, сударь? - По меньшей мере три, госпожа княгиня.
- Целых три месяца! Какое счастье! Я успею все закончить и преподать людям
урок, на что способна женщина с моим характером, когда она хочет это показать. А
теперь скажите, господин Фагон, вы меня не обманываете?
- К сожалению, сударыня, некоторые болезни порой вводят нас в заблуждение
- наука не безупречна, но течение других недугов нам известно и заранее
предрешено. Ваша болезнь относится к их числу. Подобно тому как я сказал по
вашей просьбе, что она неизлечима, когда вы меня расспрашивали, точно так же я
говорю вам сегодня: ваша болезнь будет долгой и под конец вы совсем перестанете
страдать. Я должен прибавить, что не стал бы говорить этого ни одной женщине на
свете и что мало кто из известных мне мужчин обладает подобным мужеством и столь
благородным духом, чтобы выслушать с таким спокойствием то, что мне сейчас
пришлось вам сказать.
- Это так, - заметил маршал, - моя дочь истинная героиня.
- Итак, сударь, теперь вы сможете передать госпоже де Монтеспан и королю
то, что вы слышали; вы можете успокоить их относительно спасения моей души и
сообщить им, что я сумею умереть достойно, когда настанет срок. Отныне ваша
совесть придворного и отца должна быть спокойна. - Вы шутите, сударыня.
- Я вовсе не шучу; уверяю вас, я говорю очень серьезно. Вы скоро уедете,
не так ли? Давайте же попрощаемся прямо сейчас, чтобы больше к этому не
возвращаться, и пусть это закончится сегодня. Я вам желаю быть счастливее меня.
Желаю вам провести остаток своих дней, продолжая исповедовать вашу философию и
пребывать, как обычно, в хорошем расположении духа. Словом, я желаю вам всего,
что вы можете себе пожелать, и в особенности я желаю вам, чтобы последние минуты
вашей жизни были столь же приятны, как те, что мне довелось пережить благодаря
вам.
Фагон уже ушел, когда я прощалась с отцом, и, таким образом, мы были одни.
- Ваша кончина достойна зависти, дочь моя, и, главное, достойна вашей
молодости: вы никогда ни в чем себе не отказывали, вы хорошо пожили, ведя
роскошный образ жизни среди всяких удовольствий и любовников. Стало быть, ваша
жизнь была полной, и судьбе нечего вам предложить, кроме разве что старости, а
это унылая компаньонка. Кому же, как не вам, сказать: "Опустите занавес, фарс
окончен".
Таков мой досточтимый отец: он иронизирует у моего смертного одра,
провожая меня в последний путь язвительной насмешкой. Маршал хотел меня
поцеловать, прежде чем уйти.
- О нет, сударь! - воскликнула я. - Избавьте себя от этих трудов, нельзя
целовать подобную образину. Мы и без того расстаемся добрыми друзьями.
Господин де Грамон удалился, приложив к глазам носовой платок, чтобы
скрыть, что в них нет ни единой слезинки.
Все кончено! Я его больше не увижу... Подумать только, ведь это мой родной
отец!
* XXII
Я завершу эти мемуары, по крайней мере напишу то, что я обещала себе, ибо
у меня нет времени рассказать обо всем, а затем призову Бурдалу, и с мирскими
делами будет покончено. Я постараюсь обратить свои помыслы к Богу. Мне жаль, что
я не сделала этого раньше, мне прискорбно возвращаться к Господу в моем нынешнем
состоянии - я преподношу ему жалкий подарок. Конечно, Господь в высшей степени
добр, но предлагать ему подобную развалину, негодное человеческое существо с
остатками былых страстей означает проявление неуважения к нему. Моя нынешняя
стойкость могла бы удивить меня, если бы я не знала, насколько велика моя
гордость. Только гордость поддерживает и направляет меня, она дает мне силу,
которой я могла бы лишиться из-за человеческого малодушия. Я умру достойно, хотя
и жила дурно, я уйду со сцены как сильная и уверенная в себе женщина, и не
желаю, чтобы кто-нибудь сыграл мою роль лучше меня, когда меня здесь уже не
будет.
Я остановилась на том, что г-жа де Шатийон начала принимать участие в
делах Мадам; это продолжалось недолго, так как Вард испугался и отстранил ее.
Монтале, отправленная в Фонтевро по приказу Месье, предавалась отчаянию и писала
Маликорну, а также его другу Корбинелли жалобные письма; оба хранили
принадлежавшие ей пресловутые шкатулки и решили пустить их в ход, чтобы добиться
облегчения ее участи. Итак, все эти люди начали суетиться и торговаться из-за
хранящихся в этих шкатулках писем. Даже мой отец вмешался в это дело, но Маликорн
готов был отдать их лишь на разумных началах, а
Вард, близкий друг Корбинелли, попытался заполучить через него эти письма,
рассчитывая извлечь из них выгоду.
Маркиз хвастался предпринятыми им усилиями перед Мадам, в то же время
пользуясь этим как предлогом, чтобы испросить у нее тайное свидание. Их встреча
состоялась в Шайо благодаря аббатисе Лафайет, бывшей любовнице Людовика XIII,
которая очень благоволила к Мадам (в детстве принцесса бывала в ее монастыре).
Мадам встречалась с Вардом наедине не только там, но и у г-жи де Шатийон,
ставшей г-жой фон Мекленбург, и я уверена, что она отдала ему то, чего мой брат
так и не получил. Принцесса сама призналась мне незадолго до своей кончины, что
она любила Варда с подлинной страстью и ни в чем не могла ему отказать.
Между тем этот негодяй постоянно предавал Мадам и изменял ей с кем попало.
Он настолько вошел к ней в доверие, что она показывала ему письма от своего
брата - английского короля, и Вард делал вид, что он поддерживает Мадам в ее
противодействии нашему государю, а сам относил ему те же самые письма и выдавал
ее секреты. Он также писал Гишу, что Мадам изменяет ему с Марсильяком, и в то же
время порочил Марсильяка в глазах короля и Месье, чтобы добиться его изгнания, и
позднее ему это удалось. Вард обманывал графиню Суасонскую, которую он удерживал
подле себя как из страха, так и по привычке, вовлекая ее в козни против моего
брата, и она помогла маркизу внушить Мадам, что Гиш считает, будто она влюблена
в Марсильяка, и не желает больше слышать о ней.
Между тем король отбыл в Лотарингию; он принял моего брата необычайно
любезно, в кругу своих приближенных, заставил его рассказать всю историю,
связанную с Мадам, и поклясться, что тот больше не будет с ней встречаться. В
качестве доказательства мой брат принялся ухаживать за г-жой де Грансе, той
самой, что стала теперь любовницей Месье (она уже и в Лотарингии выставляла себя
владычицей его сердца). Мадам узнала об этом; с помощью Варда она написала графу
весьма язвительное письмо и запретила ему впредь произносить ее имя. В связи с
этим после взятия Марсаля Гиш прикинулся убитым горем; он отправился сражаться в
Польшу и проявил там недюжинную доблесть. Граф погиб бы там, если бы не большой
медальон с портретом Мадам, отразивший пулю. Этот портрет окутали романтическим
ореолом; чтобы быть точной, я добавлю, что брат показывал его всем подряд и что
венгры, поляки и турки считали его любовником г-жи Генриетты, чего не было и в
помине, по крайней мере в ту пору. Позже... возможно, но я так не думаю.
Итак, Вард устранил Гиша и Марсильяка; он решил также устранить фавориток
короля и использовать одних, чтобы погубить других. Госпожа фон Мекленбург
сопротивлялась дольше других, но г-жа д'Арманьяк и г-жа де Монтеспан быстро
сдали свои позиции. Маркиз заставил действовать Месье, которого он держал в
руках; короля упросили не вмешиваться в это дело, и принцесса осталась в
один
...Закладка в соц.сетях
