Жанр: Классика
Княгиня монако
... воле. Ах! Что за дивное
ремесло, сударыня! Мольер был прав, бросив дело своего отца, чтобы заняться тем
же, чем занимаюсь я.
Что бы там ни говорили, папаша Поклен, с которым я была знакома (он обивал
у меня стены), не столь уж сильно досадовал на выбор своего сына. Он ворчал
только, что Мольер швыряет деньги на ветер, вместо того чтобы их копить, и был
недоволен его браком.
- Зарабатывать без всякого труда столько денег словами и каракулями и не
отложить даже медный грош в мошну - вот в чем моя великая печаль, сударыня, и вы
бы тоже печалились на моем месте.
Бедняга Поклен мерил нас на свой аршин - вот уж поистине точное выражение.
Между тем я добралась в своих воспоминаниях до большой карусели, в честь
которой назвали площадь перед дворцом Тюильри; король и придворные пошли из-за
нее на огромные траты. Мы щеголяли в роскошнейших нарядах, я была усыпана
фамильными драгоценностями (матушка, не поехавшая на это торжество, отдала мне
свои украшения); г-н Монако разрешил мне увезти свою сокровищницу; несомненно, я
была одной из самых нарядно одетых дам. Лозен возглавлял там одну из квадрилей;
его девиз гласил: "Взбираюсь так высоко, как только можно подняться"; такой
девиз устремляет ввысь. Тогда же Мадемуазель начала замечать графа, ибо она
сказала мне:
- У вас очень честолюбивый кузен. Как знать? Возможно, он добьется своего.
В том, что возвышение Лозена остановилось на полпути, не было ни ее, ни
его вины, но Бог справедлив, он не позволил ему идти дальше.
Тогда же я познакомилась с одной особой, о которой много говорили: то была
маркиза де Ла Бом. Мадам принимала ее в тайне от Месье, который не выносил эту
даму из-за того, что она имела изумительный вкус в отношении нарядов и украшала
нас весьма необычными уборами из драгоценных камней.
Госпожа де Ла Бом была любовницей того самого герцога де Кандаля,
красавца, который умер таким молодым, успев вскружить столько голов. Маркиза
находилась в Лионе, когда она получила печальное известие, повергшее ее в
отчаяние. Она ненавидела своего мужа и дала ему явное доказательство этого. Он
вошел в комнату жены в ту самую драматичную минуту: она была непричесанной и ее
волосы на редкость красивого пепельного цвета разметались по плечам. Ни у кого
не было столь прекрасных волос; маркиз принялся их расхваливать и собрался было
воздать должное прочим прелестям своей супруги. Маркизу, глотавшую слезы,
возмутили все эти любезности; не зная, как проучить мужа, она схватила свои
волосы, отрезала их под корень и сказала:
- Раз они вам так нравятся, возьмите их и оставьте меня в покое, тем более
что они мне больше не нужны!
Господин де Ла Бом дважды или трижды запирал жену на ключ; она была
молодой, расточительной, постоянно нуждалась в деньгах и отдавалась за них. В
шкатулке г-на Фуке нашли ее письмо, в котором говорилось следующее:
"Я Вас нисколько не люблю, я терпеть не могу грешить, но еще больше я
страшусь нужды - поэтому приходите ко мне скорее".
В ответ на это письмо г-н Фуке послал г-же де Ла Бом десять тысяч экю.
Именно она вместе с маркизой де Монгла участвовала в истории с книгой Бюсси (о
нем я уже рассказывала), из-за которой его отправили в ссылку. Эту книгу никто
не видел целиком; она издана полностью только в Голландии; у нас же можно
прочесть лишь отрывки из нее, где отсутствуют какие-либо имена.
Госпожа де Ла Бом похитила у него большую часть этого сочинения и тайно
распространяла ее; это наделало очень много шуму; Бюсси едва не дал даме
пощечину: он чрезвычайно груб, и, как утверждают, если бы не граф дю Люд,
бросившийся между ними, маркиза вряд ли избежала бы этого оскорбления. Она взяла
в любовники Лувуа, сына канцлера Ле Телье, и теперь служит ему наперсницей.
Мадам приблизила к себе эту особу больше, чем следовало, и ей пришлось в этом
раскаяться: г-жа де Ла Бом - коварная женщина.
Маркиза слегка попользовалась Лозеном, но я ее отнюдь не опасалась; будь
она моей единственной соперницей, и я, и кузен могли бы, вероятно, жить
спокойно. Однако Бог снова распорядился иначе.
Жмурки были в ту пору самой популярной игрой. Король безумно ее любил, но
запрещал Лавальер в ней участвовать, так как он не допускал, чтобы чья-нибудь
рука касалась ее руки. Как-то раз, вечером, государь переоделся и отдал свою
голубую ленту Лозену, чтобы его не узнали; граф сказал с присущей ему дерзостью:
- Не забудьте о ней, ваше величество.
В самом деле, король вспомнил о ней, но позднее. Во время игры в жмурки,
если при этом не было короля, Месье, чтобы его принимали за одну из нас, часто
надевал юбки, которые он брал у Мадам. Вот почему этот бесстыдник шевалье де
Лоррен говорил, хватая кого-нибудь за подол платья:
- Это женщина или Месье; черт побери, разве можно их различить?
Итак, в жмурки играли повсюду - начиная от покоев короля до комнат пажей,
горничных и лакеев. С мадемуазель де Севинье, этой страшной недотрогой, ныне гжой
де Гриньян, приключилась презабавная история. Я должна сказать, что ее
считают моей подругой, и мы ездили друг к другу в гости в Монако и в Гриньян, но
не стали вследствие этого больше любить друг друга; стало быть, я не провинюсь,
рассказывая все, как было, а вы сделаете из этого заключение по своему
усмотрению.
Дело было в Лувре; было очень жарко, мы играли в одной из комнат на первом
этаже; ее окна выходили в некое подобие сада, разбитого для королевы во время ее
беременности. В тот вечер король был оживлен - подобные приступы веселья
случались с ним в ту пору, но впоследствии он от них полностью избавился. Когда
надевать повязку на глаза доставалось государю, он позволял себе вольности почти
что с каждой из нас, а в особенности с Севинье, которая, казалось, не слишком
отводила от него свои взгляды.
В этот цветник перенесли огромные апельсиновые деревья, сохранившиеся со
времен Франциска I, и расставили их в виде рощи; от них исходил опьяняющий
аромат; под их сенью отдыхали, мечтали и любили, как говорил мой отец, - в этом
уголке сада бывало больше всего людей. Король незаметно увлек сюда эту юную
красавицу и оставался с ней наедине с четверть часа; она вышла оттуда пунцовой
как мак и устремилась бегом к своей досточтимой матушке, которая тут же увела
ее.
Тут же пронесся слух, что король решил поухаживать за девицей. Весь двор
переполошился, и вокруг матери с дочерью стали плестись интриги; отголоски этого
шума докатились до провинции. Что же произошло между недотрогой и королем? Я не
знаю, никто об этом не говорил; несомненно одно: с тех пор его величество
никогда больше не обращал на нее внимания, даже в ту пору, когда она занимала
высокое положение, будучи едва ли не наместницей Прованса; король принимал ее
вежливо и столь же равнодушно, как если бы она была девяностолетней старухой, а
не одной из самых красивых женщин Франции. По этому поводу строили множество
догадок, пытались найти ответ и давали волю фантазии, но никто так и не смог
ничего узнать: король всегда был очень скрытным; что касается барышни, то она
старалась об этом не говорить. Бюсси, вечно пререкавшийся со своей кузиной,
услышал о случившемся и решил любой ценой выяснить, чем все это обернется,
надеясь извлечь из этого выгоду для себя и добиться возвращения из ссылки;
однако у него ничего не вышло, как и у других, и он из-за этого страшно
разозлился.
В то время одно очень приятное общество собиралось во Френе, в доме г-жи
Дюплесси-Генего, той самой, о которой я уже рассказывала и дочь которой вышла
замуж за Кадрусса. Я и Гиш иногда у нее бывали, и, хотя мы не принадлежали
кчислу кое-кого, то есть завсегдатаев Френа, нас принимали там с большим
почетом. Я не знаю ничего восхитительнее этих собраний; это было то, что
сохранилось от дворца Рамбуйе с его жеманницами. Все называли друг друга по
именам, заимствованным из "Клелии" и Королевства Нежных Чувств. Госпожа де
Генего была Амалтеей, г-н де Помпонн - Климадантом, г-н де Генего - Алкандром,
г-н де Ларошфуко - Симаном, не считая всяких Амиандров, Мелиандров и Клиодонов -
прочих я уже не помню. Эти встречи происходили: летом - во Френе, а зимой - в
известном всем дворце Неверов.
Замок Френ расположен немного дальше Юте, возле слияния Бевронны и Марны;
он был почти полностью перестроен Мансаром. Ничто не сравнится с ним по красоте
расположения, по местам для прогулок и по архитектуре. Его покои роскошны. Френ
почти столь же великолепен, как и Во, и он уже пришел в себя после опалы г-на
Фуке, которая для г-на де Генего, как и для многих других имела неприятные
последствия. Мы встречались там с г-жой и мадемуазель де Севинье, а также с гжой
де Лафайет - неизменной спутницей г-на де Ларошфуко, что признают все, но
никто не злословит на этот счет. Сюда же приезжали моя прежняя соперница г-жа де
Куланж, ставшая очаровательной и остроумной женщиной, без которой не обходилось
ни одно торжество, и ходившая повсюду в сопровождении своего кузена, маркиза де
Ла Трусса, а также аббат Тестю, Бранкас - чрезвычайно рассеянный человек, маркиз
де Ла Фар и прежде всего г-жа де Ла Саблиер, так что гостей было великое
множество.
Кроме того, мы видели там г-на де Помпонна, в промежутках между его
посольскими миссиями, Корбинелли, д'Аквиля и всех прочих. Мы чудесно проводили
время; моему брату там нравилось, а я отдыхала от дворцовых интриг. Я оставалась
в замке по два-три дня, сказавшись больной, чтобы безмятежно пожить там и
спокойно повеселиться. Мадам знала об этом и завидовала мне. Она писала мне во
Френ и просила передать хозяевам дома, что ей очень хотелось бы к ним приехать,
невзирая на их опалу (принцесса во времена Фронды познакомилась с г-жой де
Генего и хранила о ней теплые воспоминания).
Где они теперь, те прекрасные дни? Тогда я еще немного верила в Лозена и
его любовь. Он навещал меня иногда по вечерам под видом моего гонца,
приносившего какое-то известие или письмо. Кузен смело заходил ко мне; для
маскировки он надевал темный парик, весьма менявший его облик. На посетителя не
обращали никакого внимания; он укрывался в каком-нибудь уголке, дожидаясь, когда
Блондо отворит мою дверь. Какие долгие беседы мы пели с ним по ночам в этом
дивном парке! Прочие пары гуляли там как и мы, но все учтиво избегали друг
друга, и ничьи любопытные взгляды не смущали влюбленных. На следующий день никто
даже не упоминал об этом, словно ничего подобного не было; исключение составлял
этот проныра Бенсерад, который довольно часто заглядывал в парк, желая видеть
все. Затем он рассказывал то, что ему подсказывало его воображение, но мы так и
не были разоблачены.
Этот салон все еще так и стоит у меня перед глазами; позвольте мне описать
эту картину, ибо она вносит в мою душу покой. Вскоре нам предстояло играть
сочиненную для завсегдатаев замка пьесу под названием "Превращение Луи Байяра";
мы все или почти все принимали в ней участие; пьесу репетировали в библиотеке,
собираясь возле старого Арно д'Андийи, отца г-жи де Помпонн, снискавшего себе
славу, подобно всем своим родным, во время споров в Пор-Рояле. Там же бывали гжа
де Лафайет, возможно грезившая о Зайде; г-жа де Генего, малевавшая картинки;
г-жа де Мотвиль, читавшая очередную благочестивую книгу; г-н де Сессак, позже
отправленный в ссылку за то, что он плутовал во время игр у г-жи де Лавальер; гжа
де Кадрусс; мадемуазель де Генего и мадемуазель де Севинье, порхавшие вокруг
нас, словно бабочки с большими синими крыльями; при этом присутствовали и мы с
Гишем: брат был скован и неразговорчив, а я зевала.
То была столь безмятежная и добропорядочная картина (я не подозревала
тогда о проделках Сессака), что слезы подступают к моим глазам, стоит мне теперь
лишь подумать о ней.
В тот же вечер появился Лозен, и тут начались наши раздоры: граф забыл у
меня письмо г-жи де Монтеспан, или, точнее, оно выпало из его кармана, когда он
доставал носовой платок. Письмо было достаточно ясным и не оставляло никаких
сомнений; я обдумывала его всю ночь: речь шла обо мне, и как только моя
соперница обо мне не отзывалась!
На следующий день я созвала своих слуг и решила вернуться в Париж. Я
задыхалась, мне надо было уехать; когда Лозен пришел и спокойно осведомился,
почему я так скоро хочу вернуться, у меня появилось желание его убить.
- Что это за письмо? - спросила я.
- Письмо? Оно адресовано не мне.
- Взгляните на надпись на конверте.
- Это ошибка.
- Письмо от госпожи де Монтеспан, я знаю ее почерк.
- Возможно, но оно адресовано не мне.
- А кому же?
- Это не мой секрет, я не могу его выдать.
- Я вам не верю.
- Сударыня, разве я выпытывал у вас дворцовые тайны Монако?
- Превосходный ответ.
- Достойный вопроса. До меня доходило немало всяких слухов, о которых я
умалчиваю; берите пример с меня и будем принимать друг друга такими, какие мы
есть, не желая большего.
- Неблагодарный!
- Вы платите мне тем же.
- Докажите.
- Это нетрудно. Неужели я не вижу, что вы меня разлюбили? Разве вы
относитесь теперь ко мне так же, как прежде? Я со своей стороны полагаю, что все
обстоит иначе, да и вы полагаете так же. Я считаю вас шутницей, раз вы ссоритесь
со мной из-за подобных бредней. Госпожа де Монтеспан, которая думает только обо
мне! Предупреждаю вас: это неразумный способ оправдаться.
Лозен терзал меня подобным образом более часа, и, хотя улика была у меня в
руках, это мне в конце концов пришлось просить у него прощения. Обвиняя меня, он
вел себя так для того, чтобы помешать мне изобличить его, и вскоре весь двор
стал говорить лишь об этой хитроумной интриге Лозена - разумеется за исключением
короля, который сделал графа своим фаворитом и любил его не меньше, чем
прекрасную Атенаис. Я думаю, пришла пора рассказать о беспрестанных похождениях
г-на де Лозена до его брака с Мадемуазель; доведя мое повествование до этого
события, мы ненадолго оставим графа в покое, чтобы уделить внимание мне, а также
рассказать несколько известных мне довольно необычных историй, приключившихся с
другими людьми.
Едва только король воспылал любовью к Лозену, он тут же поставил его во
главе только что созданного драгунского полка, чуть позже произвел его в
генерал-майоры и, наконец, назначил генерал-полковником драгунов, учредив эту
должность ради него. Это произошло в ту пору, когда мы страстно любили друг
друга; кузен позволял мне пользоваться всеми этими почестями и возлагал их к
моим ногам; я гордилась графом и любила короля за то, что он жаловал ему эти
награды; что касается Лозена, то ему всего этого было мало; я никогда не видела
человека с более ненасытным честолюбием, и он за него впоследствии дорого
заплатил.
Герцог де Мазарини, уже удалившийся от дворцовых дел, решил избавиться от
своей должности командующего артиллерией. Пюигийем услышал об этом одним из
первых и поспешил к королю.
- Государь, - сказал он, - ваше величество изволили говорить, что никто не
служит его особе более усердно и преданно, чем я.
- Несомненно.
- Так вот, герцог де Мазарини собирается продать свою должность; пусть
король позволит мне ее купить.
- Подумайте, что вы говорите, Пюигийем!
- Что тут такого, государь? Как бы то ни было, я заслуживаю этого не
меньше, чем герцог де Мазарини.
Король подумал и ответил:
- Я разрешаю вам это, но с одним условием.
- С каким, ваше величество?
- Многие выпрашивают у меня эту должность, и я до сих пор всем отказывал;
дайте мне время унять страсти и обещайте, что в течение недели вы не станете
говорить об этом даже с вашим лучшим другом.
Дело в том, что Лувуа ненавидел Пюигийема, и король опасался его
возражений. Он хотел заставить министра замолчать, наградив его чем-нибудь
другим и уладив дело таким образом, чтобы Лувуа не на что было жаловаться. Его
величество попросил на это неделю, и Лозен охотно согласился.
Когда настало благословенное утро, Лозен, который имел привилегию входить
в апартаменты его величества наряду с первыми дворянами королевских покоев,
направился в комнату, отделявшую придворных от помещения, где заседал совет, и
стал ждать выхода его членов. Граф увидел дежурившего там первого камердинера
королевских покоев Ньера, и тот осведомился, что он делает здесь в столь ранний
час.
- Право, дорогой Ньер, я могу вам открыться; пора секретов миновала, вы
узнаете эту новость первым, и я надеюсь, что вы не станете больше сомневаться в
моих искренних чувствам к вам: я - командующий артиллерией.
- Ах, сударь, какая радость! До чего же я счастлив! Подобный выбор делает
такую честь нашему повелителю и вам как его избраннику!
Камердинер посмотрел на часы, сослался на то, что у него осталась всего
четверть часа, чтобы исполнить неотложное поручение короля, и поспешил наверх по
небольшой лестнице, которая вела в кабинет, где г-н Лувуа работал весь день
(министрам отводили в Сен-Жермене весьма скверные помещения). Ньер рассказал
Лувуа о том, что случилось, и тот так обрадовался, что расцеловал его:
- Будьте покойны, дорогой Ньер, я не забуду об этой вашей услуге; но
назначение еще не состоялось, и, если я сумею его предотвратить, оно никогда не
произойдет.
Он отослал Ньера и вскоре последовал за ним с кипой бумаг в руках.
Камердинер разыграл удивление и заметил, что король находится на финансовом
совете, куда Лувуа не имеет права входить.
- Не имеет значения, - отвечал министр, - мне непременно нужно поговорить
с его величеством, и я войду несмотря ни на что. Он даже не поздоровался с
Лозеном, ожидавшим своего часа.
* XXIV
Король был весьма удивлен приходом Лувуа; министр направился прямо к
государю с просьбой позволить ему поговорить с его величеством хотя бы минуту по
крайне срочному делу. Король встал и направился к оконному проему; Лувуа
последовал за ним.
- Государь, - сказал он, - вы назначили господина де Лозена командующим
артиллерией и собираетесь объявить это по окончании совета; граф ждет вас в
соседней комнате, я его видел. Я пришел спросить вас, хорошо ли вы все обдумали;
мы с Лозеном не выносим друг друга, а нам придется постоянно быть во
взаимодействии; граф - гордец, как и я, он ни в чем не будет мне уступать, а я
ему тем более; вам известны его своенравие и спесь; в случае его назначения
наименьшая из всех предстоящих вам неприятностей - не иметь ни дня покоя от
наших разногласий; будучи честным и верным слугой, я считаю своим долгом
обратить на это ваше внимание.
Король рассердился, хотя и ничего не сказал; в особенности он был
раздосадован тем, что его секрет стал достоянием Лувуа, которого он опасался и
от которого в первую очередь желал его утаить. Он отвечал министру с чрезвычайно
значительным видом:
- Назначение еще не состоялось, сударь, и мне как никому другому известны
неудобства и преимущества даруемых мной милостей; я взвешиваю и рассчитываю все
за и против - стало быть, мне и решать этот вопрос по своему усмотрению.
Государь вернулся на заседание совета, ничего больше не прибавив. Лувуа
покинул зал в сильном замешательстве; Пюигийем же продолжать ждать. Король
прошел мимо и не сказал ему ни слова. В сильном удивлении граф следует за
государем к мессе, а затем старается все время попадаться ему на глаза, ожидая
обещанного назначения, - ничего не происходит; наконец, умирая от беспокойства,
Лозен решается обратиться к королю после его малой вечерней аудиенции.
- Я помню, помню, - отвечает государь с раздражением, - но пока это еще не
решено; я подумаю.
Тон его величества и неопределенность ответа встревожили Лозена. В
глубокой печали явился он к Монтеспан, когда для него настала пора любви - дело
в том, что король никогда не навещал своих любовниц ночью, а лишь иногда
приходил к ним по вечерам, предупреждая их об этом заранее. В связи с этим мне
вспоминается остроумное изречение г-жи де Куланж, у которой так много
превосходных высказываний.
Ее спросили, как бы она поступила, если бы король соблаговолил обратить на
нее свой взор.
- Право, - сказала она, - я и понятия не имею. Я знаю только, что никогда
не выбрала бы нашего государя по своему усмотрению, невзирая на его достоинства.
Мне нужен любовник моего звания, иначе в минуты наибольшей нежности мне поневоле
вечно мерещился бы гвардеец с алебардой, топающий ногой и кричащий "Король! " из
опасения, что я это забуду.
Госпожа де Монтеспан не была столь требовательной, у нее были любовники на
все вкусы, и Лозен подходил для тайных свиданий. Король подарил ей очень
красивый диван, обитый изумительной тканью, которую прислал персидский шах, и
она обычно обсуждала на нем любовные вопросы. Темный цвет подушек подчеркивал
белоснежный цвет ее лица и восхитительных рук. Лозен расположился на диване
рядом с нею, и после первых приветствий она спросила, чем вызвана его печаль и
почему он почти не смеется над ее шутками, которые ему всегда так нравились.
- Я огорчен, - отвечал граф, - вы сейчас все поймете. И он тут же
рассказал Монтеспан о том, что произошло, об обещаниях короля и о своих
опасениях.
- Как! Он вам это обещал и не сдержал слово? А ведь вы столь усердный и
преданный слуга. Ах! Это отнюдь меня не удивляет, ведь король такой
неблагодарный человек.
- Не спешите его осуждать - возможно, у него есть какие-то особые
соображения...
- У короля нет никаких особых соображений. У него нет ничего, кроме
собственных прихотей; разве он хоть чем-нибудь бывает доволен? Ах! Вы еще не
знаете его так хорошо, как я, вы не подозреваете о том, как жесток этот человек:
он думает лишь о себе и живет исключительно ради себя, все остальные люди, а в
особенности женщины, для него только игрушки. Знаете ли вы, как мне это
наскучило! Если бы у меня была уверенность, что мое место останется незанятым, я
бы его освободила, но видеть там вместо себя другую - ах, я не могу на это
пойти.
- И все же как мне узнать, в чем тут дело? Вы поговорите с королем?
- Конечно. Ну-ка, скажите: он дал вам слово?
- Да.
- Он потребовал, чтобы вы хранили все в тайне?
- Да.
- Вы так и поступали?
- До самой последней минуты, даже при встречах с вами.
- Вы никому ничего не говорили? Подумайте хорошенько.
- Сегодня утром у зала совета я сказал это Ньеру, чтобы заручиться его
дружбой; но вряд ли это он, он не видел ни одной души.
- Вы в этом уверены?
- Ах! О Боже, вы мне напомнили! Ньер уходил на несколько минут.
- Больше и не требовалось: это ставленник Лувуа.
- А затем явился Лувуа, он вошел в зал, где заседал совет, и говорил с
королем; никаких сомнений - это он! Подлец!
- Это будет очень трудно исправить, однако я не отчаиваюсь. Положитесь на
меня, я поговорю с королем таким образом, что сумею его переубедить.
- Вы это обещаете?
- А вы сомневаетесь?
- И когда?
- Уже завтра.
Умники скрепили свой союз обещаниями и провели время приятнейшим образом;
они расстались, будучи весьма довольными друг другом, но дама заставила
Пюигийема поклясться, что он запасется терпением и никому не станет рассказывать
о своих опасениях и новых надеждах. На следующий день граф пришел к Монтеспан в
сильном нетерпении.
- Что сказал король? - спросил он.
- Ничего. Невозможно вытянуть из него хотя бы слово.
- Не теряйте надежды, попробуйте снова.
На следующий день, еще через день - та же игра. Терпение отнюдь не было
достоинством этого королевского фаворита: он стал говорить с дамой довольно
резко. Госпожа де Монтеспан лишь посмеивалась; она оправдывалась с
непревзойденным остроумием и, наполовину шутя, наполовину серьезно, пообещала,
что следующий день - крайний срок, когда он получит ответ.
- Клянусь честью! Да, я получу его или потеряю на этом свое имя.
- Вы говорите это таким тоном! .. Разве вы не верите в мою дружбу?
- Я верю, но завтра буду в ней уверен еще больше, вот увидите!
Лозен взял за правило всюду заводить друзей; поэтому он завоевал
благосклонность любимой горничной маркизы и добился, чтобы она помогла ему
совершить неслыханно дерзкий и невообразимо безрассудный поступок. Граф просто
сбил девушку с толку, желая удовлетворить свое любопытство, и он не впервые
отваживался на подобную выходку.
Он уговорил эту служанку, которую почему-то звали Аспасией (она была очень
красивой и видной особой), спрятать его под диваном, о котором только что шла
речь, спрятать для того, чтобы беспрепятственно составить достоверное
представление о своей дражайшей любовнице и иметь потом возможность высказать ей
всю правду. Нельзя думать об этом без содрогания: стоило графу сделать
непроизвольное движение, закашляться или чихнуть, и он бы пропал.
Как я уже говорила, король никогда не покидал ночью своего брачного ложа.
Если бы он не проявлял эту чуткость, королева, внешне довольно терпеливо
мирившаяся со своими соперницами, пришла бы в ярость и не оставила бы мужа в
покое. Итак, по утрам его величество отправлялся к Монтеспан и охотнее всего
избирал в качестве сиденья - или, точнее, трона - тот самый диван; король не
подозревал при этом, что один из его подданных нередко располагается на его
месте.
Государь явился к своей любовнице как обычно; Лозен, затаившись под
кроватными занавесками, напряг слух. Сначала он услышал то, что его не касалось,
хотя король и его любовница воздержались бы воспроизводить это при нем. Я не
стала бы утверждать, что граф отнесся к услышанному им спокойно, но он проявил
выдержку и стал ждать; наконец, речь зашла о нем, причем вполне естественно.
- Даже не знаю, как поступить с Лозеном, - сказал король, - я дал ему
обещание, но у меня нет никакого желания его выполнять.
- Кто же вас принуждает?
- Я не люблю нарушать свое слово; в данном случае это не моя вина, и графу
следует винить только себя.
- Это поистине так.
- Лозен проговорился, он рассказал об этом, в то время как я дал согласие
с условием, чтобы он держал все в полной тайне; граф допустил ошибку, и теперь
мы в расчете.
- Разумеется.
- Разве я могу по собственной воле оказаться между двумя подобными
упрямцами? У меня же не будет ни минуты покоя, они станут ссориться с утра до
вечера; если один сделает что-то, другой тотчас же уничтожит сделанное; право
...Закладка в соц.сетях
