Жанр: Классика
Княгиня монако
...,
они могут свести меня с ума.
- Этот Пюигийем - такой наглец, такой гордец!
- О, да!
- Что касается меня, я никогда не понимала, какими чарами он вас
околдовал, ведь вокруг тысячи людей не хуже него, а вы на них даже не смотрите.
Вы осыпаете Лозена милостями, хотя он не становится от этого благодарнее, ему
кажется, что так и должно быть. Дело в том, что он вас не любит, поверьте моему
слову.
- Я не могу этого вообразить, сударыня; после того как граф был сущим
ничтожеством, после всего, что я для него сделал, это было бы верхом
неблагодарности.
- Лозен - неблагодарный человек, государь, вы даже представить себе не
можете, до чего он неблагодарен; он думает только о себе, ваша служба его
нисколько не волнует, лишь бы на него сыпались почести и деньги. Вы же видите,
граф нападает на всех, за исключением Грамонов; не подумайте, что он щадит их из
любви к госпоже Монако, ему уже нет до нее никакого дела, но Грамоны знают его
тайну; когда графа де Гиша обвинили в том, что он сдал Дюнкерк, обвинители всего
лишь не на того напали, и маршалу это прекрасно известно.
- Однако, сударыня, почему же, зная об этом, вы продолжаете столь охотно
принимать Лозена? Он же отсюда не выходит. Госпожа де Лавальер утверждает, что
он появляется у вас по вечерам.
- Не вы ли приказали мне обходиться с ним как с вашим лучшим другом?
- Разумеется, но разве это повод допускать графа в столь поздние часы?
- Ваше величество, неужели я должна оправдываться, защищаясь от наветов
Лавальер? Разве вы не знаете, что она стремится меня погубить и выдумывает...
- Зато я знаю, что нельзя выдумать ничего подобного на ее счет.
Король произнес эти слова твердо и веско, заставив маркизу замолчать; он
не любил, когда нападали на Лавальер, которой он верил, справедливо полагая, что
девушка предана ему всей душой. Госпожа де Монтеспан поспешно изменила тактику и
снова обрушилась на Лозена - она убеждала короля отказаться от своего обещания,
не опасаясь криков и буйных выходок графа.
- Хорошо быть другом и отцом своих подданных и придворных, но всему есть
предел; надо подумать и о себе, а вы никогда об этом не думаете и вечно
забываете о себе, жертвуя собственными желаниями и пристрастиями ради других; на
вашем месте никто не вел бы себя столь великодушно.
Любовники расстались после двух часов столь откровенной беседы,
искренность которой Лозен мог оценить как никто другой; после этого король
вернулся в свои покои, г-жа де Монтеспан занялась своим туалетом, а затем
отправилась на репетицию балета, где присутствовали король, королева и весь
двор.
Выбравшись из своего укрытия, Пюигийем поспешил к себе, чтобы привести в
порядок свою одежду, а затем вернулся и снова приник к двери г-жи де Монтеспан,
мысленно говоря: "Ну, госпожа маркиза, мы еще посмотрим, кто кого! "
* XXV
Граф ждал так приблизительно три четверти часа; затем он увидел, как г-жа
де Монтеспан вышла из комнаты в великолепном наряде, с улыбкой на устах; она
встретила кавалера с сияющим видом, и он придал своему лицу соответствующее
выражение. Он подал даме руку и попросил разрешения проводить ее, на что она
согласилась чрезвычайно охотно.
- Сударыня, ваша красота столь победоносна, что, если вы соблаговолите
замолвить за меня словечко, я уверен в успешном исходе дела.
- Вы не можете сомневаться в моем обещании, сударь, я исполнила его в
точности.
- Вы изволили говорить с королем?
- Более получаса.
- И вы поддержали мою просьбу?
- Столь же горячо, как если бы речь шла о моем родном брате.
- Что же ответил его величество?
- Король считает это затруднительным из-за возникших препятствий, тем не
менее я надеюсь, что он их преодолеет.
- Вы соблаговолили предоставить ему для этого средства?
- Я предложила королю более десяти способов, и он согласился с этим,
пообещав выбрать лучшие из них. - Я, как и вы, надеюсь, что он это сделает.
- Не сомневайтесь в этом.
- Стало быть, король дал вам слово, не так ли? По вашей просьбе и
вследствие того, что вы обо мне рассказали? Значит, я буду всем обязан именно
вам?
- Только мне, уверяю вас.
Будучи не в силах больше сдерживаться, Лозен стиснул руку маркизы и,
наклонившись к ее уху, сказал:
- Вы лгунья, грязная потаскуха и подлая обманщица; вы не сказали ничего
подобного, а, напротив, убеждали короля не считаться со мной; вы отзывались обо
мне ужасно дурно, употребляя при этом почти те же выражения, с помощью которых
вы бранили его величество, причем в том же месте и при тех же обстоятельствах.
Граф прибавил к этой выразительной фразе поток ругательств, которые я не
смею здесь привести (самыми невинными из них были "шлюха" и "мошенница"); затем
он дословно повторил ее беседу с королем. Маркиза настолько растерялась, что
ничего не смогла ему возразить. Никогда еще она не была в таком замешательстве:
ей с трудом удалось скрыть свой ужас, гнев, а также дрожь ног и губ. Придя же на
репетицию балета, она упала в обморок.
Все уже собрались; король в испуге подошел к маркизе; настойка королевы
Венгерской и самая сильная нюхательная соль оказались бессильны - маркиза не
приходила в чувство. Наконец г-жа де Монтеспан открыла глаза, но она была так
растерянна, что не решалась поднять взгляд из опасения увидеть перед собой
Лозена. Она попросила разрешения вернуться к себе, и, как только это стало
возможно, король последовал за ней. Вообразите эту сцену! Маркиза едва не сошла
с ума:
- Как Лозен узнал, о чем мы говорили? Я не понимаю, может быть, ему сказал
об этом дьявол? Но он, несомненно, повторил мне все до последнего слова.
- Вы ошибаетесь, это невозможно.
- Безусловно, граф знает все; либо он слышал это, либо он чародей; как же
он со мной обращался!
- Как вы это допустили?
- Разве я могла поступить иначе?!
- Почему же вы никого не позвали, чтобы его выставили за дверь!
- Во дворце вашего величества! Одного из его друзей и его лучших
придворных! Разве меня бы послушались?! К тому же, признаться, мне это и в
голову не пришло: я так растерялась, что просто лишилась рассудка!
- Я не знаю, что мешает мне приказать арестовать графа и отправить его в
Бастилию. Фат! Наглец!
- Ах! Этот негодяй очень опасен!
- Пусть он ведет себя осмотрительно и не дает мне ни малейшего повода,
иначе, клянусь...
- Ах, государь! Он станет водить вас за нос, оскорблять, и вы же будете
просить у него прощения.
- Сударыня!
- Этот человек держит вас в руках и повелевает вами, как ни одна женщина в
мире; вы питаете к нему слабость, он притягивает вас, как никто другой. Я уже
говорила вам: вы осыпаете его милостями, а он принимает их как должное, даже не
соизволив сказать: "Я благодарю вас".
Самое любопытное, что маркиза была права: в самом деле, Лозен был
повелителем короля, а не король - повелителем Лозена. Он разрешал графу то, что
не позволил бы даже дофину. В дальнейшем вы в этом убедитесь.
С этого дня еще долгое время г-жа де Монтеспан отваживалась беседовать с
королем только по секрету, принимая множество мер предосторожности. Она говорила
порой со смехом, что у Лозена в услужении находится дьявол и что прочие
придворные вполне могли бы пользоваться его услугами вместе с графом.
- Мне кажется, он прячется за пологом моего алькова, и ночью в любую
минуту может предстать передо мной со своими блестящими рожками.
- Увы! - отвечала г-жа Корнюель, которой это рассказали.
- Госпоже де Монтеспан следовало бы знать: не все то золото, что блестит,
тем более в подобных случаях.
В течение нескольких дней взбешенный Лозен и король, озадаченный его
гневом, чувствовали себя неловко при встречах и не разговаривали друг с другом.
Наконец, граф не выдержал и во время одной из больших аудиенций ухитрился
поговорить с его величеством с глазу на глаз, несмотря на то что король всячески
старался этого избежать. Увидев приближающегося Лозена, он сделал два шага к
двери, но граф дерзко остановил его:
- Государь, всего два слова.
- Что вам угодно, сударь? - спросил король, старясь держаться с присущим
ему высокомерием.
- Я пришел просить наше величество об исполнении его обещания.
- Какого?
- Относительно должности командующего артиллерией; вы мне ее обещали, и я
на это рассчитывал.
- Вы не правы, сударь.
- Не прав?
- Да, вы не правы: вы сами освободили меня от всяких обязательств. Давая
вам обещание, я поставил одно условие; вы его нарушили, и теперь я ничем не
связан.
- Ваше величество, это недостойно ни короля, ни даже простого дворянина,
это недостойная и бесчестная увертка.
- Сударь!
- Я повторяю: прибегать к уловке, чтобы уклониться от своих обязательств,
недостойно дворянина, и я счел бы себя опозоренным, если бы воспользовался тем
же.
Граф отступил на несколько шагов, повернулся спиной к королю, вытащил свою
шпагу, сломал клинок ногой и, отшвырнув обломки в сторону, вскричал в ярости:
- Это поистине так, и я ни за что, ни за что не стану служить государю,
который столь подло нарушает свое слово, и для меня не имеет значение, к чему
это приведет.
С любым другим на месте Лозена все было бы кончено, но вот доказательство
того, что наш государь питал к графу слабость: вместо того чтобы рассердиться,
приказать схватить наглеца и посадить его в подземный застенок, король, будучи
вне себя от гнева, открыл окно, выбросил свою трость в сад и сказал со
спокойствием человека, сумевшего овладеть собой:
- Ударив знатного человека, я укорял бы себя всю жизнь, однако это
единственная награда, которую вы заслуживаете. После этого он ушел.
Вы можете представить себе состояние Лозена: то была смесь ярости, ужаса и
чуть ли не отчаяния; он считал себя обреченным, но при этом не падал духом: он
никогда не сомневался в своей счастливой звезде, и я уверена, что он не
сомневается в ней и сейчас, находясь в заточении в неприступной крепости, под
надзором самого беспощадного из тюремщиков.
В тот вечер Лозен больше не появлялся в обществе, а на следующий день его
арестовали прямо в спальне и повезли в Бастилию. Безусловно, он заслужил это, но
тем не менее не считал себя побежденным. Гитри, один из фаворитов короля, для
которого государь учредил должность начальника гардероба, был другом Лозена; он
решил доказать это графу на деле и дерзнул поговорить с его величеством,
который, вероятно, только этого и ждал.
- Государь, - сказал Гитри, - пожалейте графа.
- Сударь, пожалеть его, этого наглеца и неблагодарного негодяя?
- Нет, государь, несчастного человека.
- Вы шутите!
- Он потерял голову, он лишился рассудка, я вас уверяю.
- Лозен отнюдь не лишился рассудка, его голова на месте, он такой всегда;
я знаю графа, и пусть со мной больше не говорят о нем.
- Ваше величество, я заклинаю вас выслушать меня: Лозен рассчитывал на
ваше слово, ведь вы никогда не нарушаете своих обещаний; граф расстроился из-за
того, что он вам так не угодил, а тут еще эта высокая должность, он был ею
ослеплен; он до сих пор в отчаянии, отсюда его высказывание...
- Сударь, нельзя выказывать неуважение своему повелителю: такому гнусному
поступку нет оправдания.
- Покорнейше вас прошу принять во внимание данное ему обещание, его
высокие надежды, его неизменную преданность вам, а также боязнь вас обидеть.
Примите все это во внимание.
- Я подумаю, сударь.
Король сказал свое последнее слово, после которого добавлять уже было
нечего. Однако Гитри продолжал свое дело, неоднократно возобновляя попытку
продолжить этот разговор. Сначала король относился к этому с раздражением, а
затем поддался на уговоры и снизошел до того, что сказал: - Бедняга Лозен!
Должно быть, он умирает там со скуки!
- Граф умирает от желания видеть ваше величество, государь. Он думает
только о вас.
- Неужели? А не о своих любовницах?
- Даже самая дорогая его сердцу любовница ничего для него не значит по
сравнению с одним лишь словом вашего величества.
- Вы уверены, что это так? Вы не стараетесь его обелить?
- Я ручаюсь.
- В таком случае мы посмотрим.
На следующий день король назначил командующим артиллерией герцога дю Люда,
первого дворянина королевских покоев, а тот продал прежнюю свою должность
герцогу де Жевру, который оставил свободным место командира роты телохранителей.
- Гитри, - сказал король во время вечерней аудиенции, - не угодно ли вам
совершить прогулку в Бастилию? - Ваше величество, у меня нет ни малейшего
желания это делать.
- Как! Вы даже не хотите сообщить приятную новость одному из своих друзей?
- Ах, государь, это другое дело, я поспешу туда, как только наступит
рассвет. А что это за приятная новость?
- Скажите графу, что я предлагаю ему место капитана телохранителей,
которое занимал Жевр.
- Ах, ваше величество, это не то же самое, что должность командующего
артиллерией, но, в конце концов...
- Вам легко привередничать; я полагаю, Лозен не станет так уж упрямиться,
сидя под замком.
Гитри отправился к графу. Тот отнюдь не ожидал подобной милости, тем более
что он ни о чем не просил. Поскольку дерзость Лозена ни с чем не сравнима, он,
видя этот поворот в отношении к нему короля, вообразил, что сможет извлечь из
королевского великодушия больше выгоды, и заявил Гитри:
- Я не намерен идти из епископов в мельники. Гитри вернулся смущенным;
король принялся его расспрашивать и, видя его замешательство, рассмеялся.
- Бьюсь об заклад, что Лозен отказывается, - сказал он. - Я знаю графа и
почти ожидал этого. Он полагает, что моя доброта прострется дальше. Поезжайте
завтра опять в Бастилию и уговорите Лозена; да будет ему известно, что второй
отказ может повлечь за собой полный разрыв между нами и я его ни за что не
прощу.
Гитри вновь взялся за дело; он очень веско сказал графу, что это его
единственная надежда на спасение, и другой у него не будет, что ему следует
нагнуть голову, с тем, чтобы позже выпрямить ее. Лозен изволил согласиться на
предложение государя, и, как только он его принял, был отдан приказ выпустить
узника из Бастилии.
Вечером, когда Лозен вышел из тюрьмы и отправился поклониться королю и
присягнуть ему на новую службу, во дворце собралась толпа придворных. Всем
хотелось посмотреть на графа и присутствовать при его встрече с государем.
Госпожа де Монтеспан, испытывавшая страх перед своим любовником, явилась первой,
выказывая свое великодушие. Лозен же обошелся с ней сурово. Король встретил
моего кузена очень милой улыбкой и прежде всего назначил его капитаном
телохранителей.
- Государь, эта должность тем более мне дорога, что она опять приближает
меня к вашему величеству, - сказал Лозен.
Затем, как я уже сказала, появилась г-жа де Монтеспан; с многообещающим
видом, который маркиза умела напускать на себя когда угодно, она поздравила
графа.
- Сударыня, - заявил он, - я знаю все, чем я вам обязан, и никогда этого
не забуду.
Затем он так резко отвернулся, что его спина оказалась прямо перед лицом
дамы; все это видели, и некоторые стали злорадствовать. Между тем г-жа де
Монтеспан восприняла это с тем же любезным видом и посмеялась над грубостью
Лозена, заявив, что следует быть снисходительной к узнику.
Это стало началом нового возвышения графа. Он продал свой полк драгун и
опередил других военачальников, превосходивших его возрастом и знатностью; когда
в руках у него был командирский жезл, никто не держал его так высоко, как он;
вскоре его произвели в генерал-лейтенанты, а затем умер его отец, и мой кузен
унаследовал его роту, состоявшую из ста дворян-алебардоносцев, входивших в свиту
короля. Однако графу и этого было мало.
Мы постоянно встречались, и время от времени Лозен клялся мне в прежних
своих чувствах, уверяя, что он всегда любил только меня, что другие женщины были
для него игрушками, а не любовницами, что, стоит мне захотеть, он оставит двор и
откажется от своих честолюбивых замыслов; он полагал, что мы могли бы спокойно
жить в Париже, не думая ни о г-не Монако, увивавшемся за г-жой Мазарини, ни о
короле, ни об остальных - все они внушали графу только отвращение.
Порой я готова была поддаться на его уговоры, но потом! .. Отец всегда
читал мне наставления по этому поводу.
- Не слушайте его, дорогая моя, - говорил он, - с ним вы попадете прямо в
дом для умалишенных. Лозен считает, что мир создан лишь для него и что каждый
должен способствовать его процветанию или возвышению. Я не знаю, что между вами
происходит, и ни о чем вас не спрашиваю, это не мое дело, но я должен вас
предупредить: берегитесь!
Как-то раз мы отправились посмотреть на скачки в Булонском лесу, где
господин Главный состязался с маршалом де Бельфоном; их лошади мчались с
быстротой молнии. Заклад составлял три тысячи пистолей, и я тоже сделала ставку.
Лозен, не говоривший со мной уже несколько недель, внезапно подошел ко мне и
спросил:
- Сударыня, на чьей вы стороне?
- А вы, сударь?
- Это не ответ, я спросил первым.
- Я ни на чьей стороне, разве что на стороне этой красивой серой лошади в
яблоках, которая приплясывает там от нетерпения.
- Что ж, я очень рад, ибо я держусь того же мнения. Я продал эту лошадь
господину Главному в прошлом году как самого лучшего и резвого из всех скакунов,
каких мне доводилось видеть; она наверняка опередит других, причем намного.
Я отвечала, что он прав. Ведь это так естественно, не так ли? Но все едва
не кончилось дуэлью. На следующий день Лозен, встав не с той ноги, заявил, что я
предпочла господина Главного из-за шевалье де Лоррена, от которого, как всем
известно, я без ума. Он также сказал, что я нарочно определила шевалье де
Лоррена к Месье, чтобы быть к нему ближе; впервые встретившись с шевалье де
Лорреном, граф принялся над ним насмехаться, на что тот заявил ему надменным
тоном вельможи:
- Помилуйте, господин де Лозен! Вы хотели бы внушить окружающим, что я
обрел успех за ваш счет; к счастью, все знают, что я не нуждаюсь для этого ни в
ком, и, кроме того, всем известно, на что мы оба способны. Поэтому успокойтесь и
давайте останемся добрыми друзьями.
Лозен едва не задохнулся от гнева, но умолк; шевалье де Лоррен был одним
из тех, что убивают с помощью яда и шпаги, но, главным образом, разят людей
наповал словом.
* XXVI
В то время при дворе начали ощущаться различные интриги. В окружении Месье
строили весьма примечательные и любопытные козни, о которых я собираюсь сейчас
рассказать, чтобы затем перейти к другим историям. У маршала де Грансе было две
дочери: старшая, довольно привлекательная, была замужем, и ее звали г-жой де
Марси; младшая, г-жа де Грансе, о которой я уже упоминала, канонисса и весьма
приятная особа, обладала необычайно хитрым умом и метила очень высоко: с самого
начала она вознамерилась стать фавориткой короля. Обеих сестер неизвестно почему
называли ангелами - разве что из чувства противоречия, ибо они отнюдь не
забывали, что у них есть тело, а уж об утонченности их ума не приходилось
говорить вовсе.
Их дядя был г-н де Вилларсо; как-то раз, в то время как распространился
упорный слух, что король увлекся одной из сестер, он вздумал попросить его
величество ни много ни мало как воспользоваться в данных обстоятельствах его
услугами посредника. Услышав это предложение, король развеселился и поднял
дядюшку на смех. Господин де Вилларсо опозорился; с тех пор государь смеялся над
этим с дамами и больше не смотрел на сестер де Грансе, отчего они страшно
злились.
Госпожа де Марси смирилась и обратила свои надежды на других; г-жа де
Грансе отнеслась к этому так же, но, поскольку ей не удалось заполучить первое
место, она нацелилась на второе, обратив внимание на Месье. Эта интрига
чрезвычайно забавна и превосходно живописует наш двор, а также нашего государя;
она доподлинно мне известна, так как я принимала в ней участие. Вот что
произошло в действительности, и не стоит ничему удивляться, размышляя о
персонажах этой истории и их отношении к жизни, согласно тому, какой они желали
ее видеть.
Однажды утром, очень рано, когда я была дома одна, мне доложили о визите
г-жи де Грансе; хотя мы часто встречались, у нее не было привычки являться ко
мне в столь неурочный час, когда я совершала свой туалет; тем не менее я приняла
даму, так как она настаивала, утверждая, что хочет видеть меня по крайне важному
делу.
- Главное, чтобы госпожа Монако была одна, - заявила она моей камеристке.
Госпожа де Грансе была в весьма скромном одеянии, черного цвета, сообразно
своему положению, с голубой лентой и вуалью из очень плотной ткани; напоказ,
словно отличительный знак достоинства, она выставляла крест. Она принялась
восторгаться моим домом и моей комнатой, всем тем, что меня окружало, и мной
самой; не желая поддаться на обман, я пресекла поток комплиментов и со смехом
спросила ее: - Госпожа графиня, вы мне льстите - стало быть, вам что-то нужно?
- О, да, мне что-то нужно; мне нужно многое, мне нужно, чтобы вы говорили
со мной откровенно и считали меня своей подругой.
- Сударыня, я не раздаю обещаний, не зная, смогу ли я их выполнить.
Сначала скажите, о чем идет речь, а там будет видно.
- Я приступлю прямо к делу - с такой женщиной, как вы, следует идти прямо
к цели. Любил ли вас Месье?
Я искренне расхохоталась, но г-жа де Грансе нисколько не смутилась и стала
смеяться вместе со мной. - Я вас понимаю, - продолжала она, - но вы тоже должны
меня понять, я повторю свой вопрос: любил ли вас Месье? - Да. - Любит ли он вас
до сих пор?
- Таким образом принц мог бы любить меня всю жизнь, но он отказался от
этой мысли. - Имеет ли он виды еще на кого-нибудь?
- Почему вы меня об этом спрашиваете? Неужели, будучи добродетельной
особой, вы хотели бы привлечь к себе его внимание? - Я скажу вам это позже,
сначала ответьте.
- Сударыня, вы уже три месяца живете в непосредственной близости от нашего
государя, вы должны знать это лучше меня.
Госпожа де Грансе некоторое время колебалась, озадаченная моей
прозорливостью, а затем, собравшись с духом, продолжала:
- Богом клянусь, госпожа Монако, я скажу вам все. Я не стану для начала
взывать к вашей доброте и деликатности. Я знаю, что вы слишком умны, чтобы быть
доброй, и вы будете хранить мой секрет лишь до тех пор, пока это будет вам
выгодно, так что не стоит говорить об этом.
Подобная прямота была мне по душе; я выразила свое удовлетворение и
обещала гостье все, о чем она просила.
- Я не ханжа и не лгунья, сударыня, и мне хочется откровенно вам
признаться, что я люблю господина шевалье де Лоррена, а он любит меня.
- Вот как! - воскликнула я, прикинувшись удивленной. - А как же бедняжка
Фьенн со своим ребенком?
- Ребенок находится у госпожи д'Арманьяк; с ним там превосходно
обращаются, и шевалье его очень любит. Что касается мадемуазель де Фьенн, он
исцелил ее от показного постоянства, попросту сказав следующее:
"Мадемуазель, мы любили друг друга, а затем разлюбили; в наши годы и при
нашем положении нам не пристало мечтать о вечной любви. Это еще не повод считать
себя обязанными совсем не видеться либо вести себя при встречах как люди,
которым нечего сказать друг другу. Не будем больше об этом вспоминать; пусть все
останется так, как было до нашего близкого знакомства; вы согласны? У вас такая
хорошенькая собачка, кто вам ее подарил? " - Комплимент был несколько грубым;
очевидно, Фьенн все стало ясно.
- Она это поняла. Теперь шевалье принадлежит мне безраздельно, и мы
намереваемся любить друг друга всю жизнь.
- Ах, сударыня, что за странная затея! Разве шевалье способен хотя бы
помыслить, что можно так любить? Вы же только делаете первые шаги...
- Будьте покойны, я не ввожу себя в заблуждение; эта любовь на всю жизнь
зависит от случайностей, от предусмотренных и непредвиденных событий нашего
двора. Однако, поскольку мы превосходно ладим и по этой причине чувствуем себя
счастливыми, мы были бы очень рады найти средство ладить как можно дольше. -
Прекрасно! Золотые слова. - Месье очень любит шевалье де Лоррена. Я кивнула в
знак согласия - мне не оставалось ничего другого.
- Вам не кажется, что если бы Месье захотел любить меня подобным же
образом и меня признали бы предметом его внимания, то мое положение и мое
влияние, упроченные таким образом, стали бы неуязвимыми? Вы не думаете, что если
мы трое: вы, шевалье и я, объединимся, то ничто не сможет нас сломить и мы
станем всесильными?
Мне стало ясно, почему со мной говорили откровенно и откуда проистекает
эта прекрасная дружба; я стала держаться более осторожно, поняв, чего добивается
графиня.
- Скажите пожалуйста, почему вы оказываете мне честь, предлагая войти в
союз с шевалье де Лорреном?
- А Мадам? - бесхитростно осведомилась гостья. - Она станет нашим
противником, если вы не расположите ее в нашу пользу. Вы одна умеете обходиться
с принцессой и управлять ею.
То была вторая Мадам, принцесса Пфальцская, которая незадолго до этого
вышла замуж и испытывала искреннее отвращение к шевалье де Лоррену, недавно
вернувшемуся ко двору; подобно всем нам, она была убеждена, что он убил первую
Мадам и не желала для себя подобной участи. "Этот человек, - говорила она, -
источает яд, как мы источаем пот".
Шевалье это было известно, как и г-же де Грансе; все знали, что принцесса
всецело находится под моим влиянием, что я способна направить Мадам по
неведомому для нее пути и что она следует по нему без всяких колебаний. Эта
женщина нисколько не походила на предыдущую Мадам - она была не столь милой и
обаятельной, но более достойной. Принцесса была постоянной в дружбе, она была
искренней, и можно было верить в естественность ее поведения. Между тем у нее
были собственные воззрения, которым она не изменяла; это касалось и ее отношения
к шевалье де Лоррену, и я не считала возможным ее переубедить. Однако я
продолжала слушать г-жу де Грансе - эта интрига забавляла меня.
- Ах, да, - продолжала я с простодушным видом, - есть еще Мадам. Дело в
том - я не стану от вас это скрывать, что у нее, у нее...
- ... странная неприязнь к бедному шевалье, которого она упорно продолжает
считать виновным в преступлении... - В чем я тоже не сомневаюсь, позвольте вас
заверить.
- Ах, сударын
...Закладка в соц.сетях
