Жанр: Детская
Армия трясогузки
... это.
Алексей Петрович Ицко, управлявший делами старшего Митряева, прочитал
телеграмму младшего Митряева и спрятал ее в секретный сейф, с
давних времен врезанный в стену кабинета за письменным столом. В телеграмме
сообщалось, что брат выезжает из Токио и вскоре прибудет в
Читу.
Младший Митряев плохо представлял, что происходит в России. Поездка
казалась ему совершенно безопасной. Он даже взял с собой дочку и
вместе с ней и овчаркой Чако очутился не в Чите, а сначала у партизан,
а потом в штабе одной из дивизий Амурского фронта.
Эта сложная тайная операция готовилась долго и тщательно. Все было
сделано с таким расчетом, чтобы вместо младшего Митряева в Читу - в
логово семеновцев - мог приехать опытный советский разведчик.
ПРОВЕРКА
Поезд подтащился к читинскому вокзалу. Комендантский взвод высыпал
на платформу. Разбившись на четверки, солдаты разбежались вдоль
состава. Началась обычная проверка документов. Большинство приехавших
были военные. Лишь кое-где среди офицеров и солдат попадались другие
пассажиры. Их проверяли особенно тщательно и придирчиво.
В тамбуре второго вагона появился франтовато одетый человек с
надменным властным лицом и спокойным, немного ленивым взглядом.
- Документы! - потребовал унтер-офицер.
Не обращая на него внимания, мужчина громко позвал носильщика и
стал спускаться вниз, брезгливо придерживаясь за пыльные поручни.
Унтер разозлился и рявкнул на всю платформу:
- Предъявить документы!
В ответ послышалось рычанье, и над плечом остановившегося на нижней
ступеньке мужчины высунулась оскаленная собачья морда. Овчарке не
понравилось, что с ее хозяином разговаривают так грубо.
- Чако! - прикрикнула появившаяся в тамбуре девочка и успокаивающе
погладила собаку по голове. - Никто папу не тронет!
А мужчина холодно оглядел унтер-офицера и, вытаскивая из кармана
документы, процедил сквозь зубы:
- Я, любезный, не глухой.
Подбежал носильщик.
- Четвертое купе, - сказал ему мужчина и помог спуститься дочери
на платформу.
Спрыгнула и овчарка. Уселась у ног девочки, не спуская настороженного
взгляда с унтер-офицера, который внимательно проверял документы.
Японские иероглифы заставили его пожалеть о грубом окрике. Он подтянулся,
козырнул и извиняющимся тоном произнес:
- Пожалуйста, господин Митряев!
Подошел высокий, коренастый извозчик. На щеке его ярко выделялись
три глубоких рубца.
- Беру дешево, везу, однако, быстро. Куда прикажете?- пробасил он
привычную фразу.
- В усадьбу Митряева, - ответил мужчина. - Идем, Мэри!
И они пошли за извозчиком. Впереди бежала овчарка. Сзади носильщик
тащил два больших чемодана. На площади у привязи стояла потрепанная
коляска на высоких рессорах. Некрупная, хорошо откормленная лошадь
мирно хрустела овсом, засунув голову в торбу по самые уши.
Уселись. Коляска, разбрызгивая грязь, пересекла площадь и въехала
в одну из улиц.
Мика, надвинув на лоб японскую шляпку, с любопытством озирался по
сторонам. Платайс припоминал карту Читы и проверял, хорошо ли он ориентируется
в незнакомом городе.
За этим поворотом должна показаться колокольня... Правильно! Вот
она торчит над крышами домов. А слева от церкви стоит дом Митряевых.
Старый, двухэтажный, рубленный из толстых стволов вековых лиственниц.
Прохожих было много, большинство военные. Солдаты шли и строем, и
в одиночку. И все с любопытством оглядывали коляску с большой овчаркой,
сидевшей между мужчиной и девочкой. Во многих дворах дымились походные
кухни. Казалось, что коляска едет не по городу, а по военному
лагерю.
Миновали еще один поворот. Эта улица вела на городскую окраину.
Дома здесь стояли пореже, грязь на дороге стала гуще.
- С приездом, однако, господин Митряев! - неожиданно произнес извозчик,
когда поблизости никого не было. - С благополучным приездом! -
добавил он, не поворачиваясь. - Отчаянная голова! Надо ж - в такую
берлогу сунуться! Да еще с сынишкой!
Мика вздрогнул и сжался. Платайс спокойно похлопал сына по колену.
- Все, Мэри, в порядке!.. Такой тройной шрам лучше всякого пароля...
Откуда он у вас, Карпыч!
Извозчик шумно вздохнул, приподняв широкие плечи.
- Молодой был - дурной... Один на медведя хаживал... Осталась памятка
от когтей.
- Скажите, Карпыч, - спросил Платайс, - вы заметили что-нибудь
или знали, что я с сыном?
- Партизанский телеграф донес, а так, вроде, не заметно.
Карпыч говорил тихо, глухо и ни разу не оглянулся на седоков.
- Вы уж того... не обижайтесь!.. - попросил он. - Со спиной моей
говорить приходится. А что поделаешь?.. Глаз чужих много... Бедному
извозчику вроде не о чем с японским богачом беседовать... Особо по
первому разу... Опасно... Нас тут недавно крепко потрясли... Вдвоем,
считай, остались... Слабая мы вам подмога.
- Ничего, Карпыч, ничего! - сказал Платайс. - Дайте мне только
оглядеться... А кто второй?
- Тоже извозчик - ломовой.
- А звать как?
- Все Лапотником прозывают. И вам так же надо, - Карпыч причмокнул
на лошадь и кнутом указал на почерневший от времени особняк. - А
вон и усадьба Митряева... Держитесь: управляющий - жох! Что там проверка
на вокзале! Этот похуже будет - печенку выест!.. Ну, а меня,
когда надо, на площади у станции найдете.
- Мы что-нибудь получше придумаем, - возразил Платайс.
- Все, однако! - прервал его Карпыч. - Помолчим... Опасно.
Забор вокруг усадьбы был добротный, высокий, без единой щелочки.
Ворота и небольшая дверь в них наглухо заперты. Массивные ставни на
окнах второго этажа, видневшегося за забором, тоже были закрыты. Не
дом, а крепость или острог, угрюмый, почерневший.
Карпыч остановил лошадь у ворот и долго стучал кнутовищем в запертую
дверь. Платайс и Мика сидели в коляске. Овчарка скулила и с
беспокойством поглядывала то на них, то на забор. Она просила разрешения
отойти от хозяев. Платайс кивнул головой - разрешил. Чако сорвался
с места. Он мчался не к воротам, а вдоль забора. И Платайс успел заметить,
как метрах в десяти справа от ворот закрылся потайной глазок,
прорезанный в доске.
Не добежав до "глазка", Чако остановился и пошел назад. Он слышал
шаги за забором. Человек, следивший за коляской, приближался к воротам.
Дверь открылась.
- Кого привез, Карпыч? - спросил высокий костлявый мужчина с черными
крохотными усиками и гладко причесанными на прямой пробор волосами.
- Известно кого, Ляксей Петрович, - ответил извозчик. - Братца
хозяина вашего - царство ему небесное. Не дождался, горемычный...
Управляющий пригнулся, пролез сквозь низкую дверь с высоким порогом
и, косясь на овчарку, скалившую зубы, дважды сдержанно поклонился:
сначала Платайсу, потом - Мике.
- Милости просим!
Выпрямившись, он представился:
- Ицко, Алексей Петрович. При вашем брате состоял в управляющих,
а теперь - ваша воля.
- Я думаю, - ответил Платайс, - мой брат плохих людей не держал,
а хорошие и мне нужны.
- Милости просим! - повторил управляющий и, скрывшись за воротами,
быстро распахнул обе створки.
Карпыч подвел лошадь к широкому крыльцу с резными потрескавшимися
балясинами, покрякивая, снял чемоданы и сказал Платайсу:
- Вот и прибыли... Дай вам бог удачи, однако, господин Митряев!
Платайс достал кошелек, протянул Карпычу пару крупных бумажек,
предупредил:
- У меня много будет поездок. Ты, дед, каждое утро заглядывай сюда.
Управляющий скажет, нужен ты или нет.
Пряча поглубже деньги, Карпыч широко улыбнулся. Рубцы на щеке разошлись,
как меха гармошки. За сивыми усами прорезались белые крепкие
зубы.
- Да за такую деньжищу!.. Да я день-деньской у ваших, ворот торчать
буду!
- Не надо! - улыбнулся и Платайс. - По утрам заезжай.
- Куда прикажете? - спросил управляющий, подымая чемоданы.
- Оба в спальню. А затем приходите в кабинет, - сказал Платайс и
первый уверенно вошел в дом, знакомый по плану, начерченному настоящим
Митряевым. - Ну, здравствуй, хоромина!.. Сколько же лет я в тебе не
был?.. Лет пятнадцать?.. Нет, больше! - В голосе Платайса звучало неподдельное
волнение. - Мэри! Я здесь и родился!.. Нравится тебе этот
дом?
- Не очень, папочка! - хрипловато ответил Мика и прокашлялся,
чтобы голос стал потоньше.
- Ваша дочка простыла в дороге? - спросил управляющий. - Можно
ванну истопить горячую. Только служанки в доме нет. Я всех слуг уволил,
чтобы не платить даром.
- Не надо! - отказался Платайс. - Ванну истопите вечером... А у
Мэри это после тифа, да еще и воспаление легких было.
- То-то я смотрю - волоски короткие! - посочувствовал управляющий.
"Глазастина длинноногая!" - про себя обругал его Мика.
- Жду вас в кабинете, - сказал Платайс, остановившись у одной из
дверей.
- Слушаюсь!
Управляющий кивнул головой и понес чемоданы дальше - в спальню.
Кабинет был обставлен вполне современной мебелью. Большой стол с
богатым чернильным прибором и дорогими костяными счетами. Диван и три
кожаных кресла. По стенам - шкафы с застекленными дверцами, на полках
- конторские книги. У камина - новая полированная качалка с длинными
выгнутыми полозьями. И только за столом стояло очень старое широкое
дубовое кресло с высокой, как у трона, фигурной спинкой и толстыми
подлокотниками.
Платайс заинтересовался этим креслом, а Мика забрался в качалку.
Такой штуковины он никогда не видывал. Тяжелая, с хорошо подогнанными
полозьями, она закачалась плавно и бесшумно.
- Мэри! - одернул сына Платайс. - Не увлекайся!
Постучав, вошел управляющий, снова сдержанно поклонился и прищурил
без того маленькие острые глаза.
- К вашим услугам.
- Садитесь! - предложил Платайс. - И расскажите мне о брате. Я
ведь ничего не знаю. Мне только во Владивостоке сообщили о его кончине,
но что и почему - никаких подробностей.
- Кто сообщил? - глядя на свои острые колени, спросил управляющий.
- Я привык спрашивать, а не отвечать, - сухо произнес Платайс. -
Прошу учесть это на будущее. Но для первого раза отвечу: мой давний
токийский друг - генерал Оой из теплых ко мне чувств очень заинтересован,
чтобы оставленное братом наследство целиком, без потерь перешло в
мои руки.
- Пока не пропал ни один гвоздь! - хмуро сказал управляющий. - Вы
сможете в этом убедиться, прочитав завещание. В нем перечислено все.
- Где же оно?
Управляющий достал из кармана длинный ключ со сложной бородкой.
- Пожалуйста... Секрет сейфа, надеюсь, вы знаете?
Платайс задумался.
- Я здесь не был больше пятнадцати лет...
Управляющий перебил его:
- А сейф установлен еще вашим батюшкой - лет сорок назад!
Платайс зашел за стол, сел в старинное дубовое кресло и на секунду
прикрыл глаза, делая вид, что старается припомнить секрет сейфа.
Недаром Платайс провел с Митряевым несколько дней и ночей, по
капле выжимая из него необходимые сведения о брате, об отце, о Чите, о
доме, о сейфе... Замочная скважина - в левом подлокотнике кресла. Повернуть
два раза... А что, если Митряев и сам забыл секрет замка или
умышленно сказал неправду?..
Но пока все сходилось. Платайс нащупал в подлокотнике отверстие,
вставил ключ. Кресло с круглым куском пола под ним медленно повернулось,
и Платайс оказался сидящим лицом к стене. Одновременно отъехала
в сторону деревянная панель и открылась толстая стальная дверца сейфа.
"Здорово!" - восхищенно подумал Мика.
Платайс повернулся к управляющему.
- Ваше недоверие становится оскорбительным.
- Я обязан проверить!
- Похвально! Но не хватит ли проверок? Или нам придется расстаться.
- Как вам будет угодно!
- Хорошо! Мы вернемся к этому вопросу, когда вы введете меня в
курс всех дел. Достаньте завещание... А ты, Мэри, иди погуляй!
Мика выбежал во двор и вздохнул с облегчением. Ему было трудно
вести эту опасную игру. Он боялся, что каким-нибудь движением или словом
подведет отца. Лучше быть подальше, чтобы не помешать, не сбить
чем-нибудь.
Услышав шаги мальчика, овчарка подбежала к крыльцу. Она уже успела
обследовать весь двор и взяла его под свою охрану.
- Ну что, Чако? - шепнул Мика. - Что тут интересного - показывай!
Они обошли вокруг дома, заглянули в пустовавший флигель для слуг,
в амбар, в сарай. Под старым кедром стояла скамья. Мика решил отдохнуть.
Вокруг было тихо-тихо. Гулко шлепнулась кедровая шишка. Щелкая
свежие орешки, мальчик задумался.
До приезда в Читу ему представлялись захватывающие истории: перестрелка,
бегство, опять пальба, погоня. И везде и всегда побеждают
они с отцом. А здесь не было ни бегства, ни стрельбы. И победа теперь
не казалась легкой и быстрой. До провала было гораздо ближе. И сам
провал мог быть до обидного будничным - без погони, без боя. Стоит управляющему
догадаться, что Мика - мальчишка, и всему конец.
Мика придирчиво осмотрел платье, поправил шляпку, чулки, поглядел
на большие туфли. Они точно выросли за это время, стали невозможно огромными.
Сейчас он готов был обрубить на ногах пальцы, лишь бы надеть
маленькие туфельки.
Стало жарко. Он хотел ладонью вытереть мокрый лоб, но вовремя
вспомнил уроки тети Майи и вынул платок. Из кармана выпал кусочек мела
- того самого, которым, выполняя приказ командира, он рисовал птичек.
Сколько этих белых трясогузок осталось красоваться и на деревьях, и на
домах, и на вагонах! Мика не верил, что Цыган и Трясогузка могут разыскать
его. Но приказ есть приказ, и Мика везде, где мог, рисовал
птичек.
- Идем-ка! - сказал он овчарке. - Есть дело!
Они вышли за ворота. Выбрав в заборе широкую и гладкую доску, Мика
привычно нарисовал трех хвостатых пташек.
На колокольне, белой свечой вздымавшейся над окраинными домишками,
ударил колокол.
В ПРИФРОНТОВОЙ КРАПИВЕ
В те дни Чита, захваченная семеновцами и японскими оккупантами,
была "пробкой", которая заткнула железную дорогу и мешала продвижению
Красной Армии, освобождавшей Дальний Восток. Для решающего штурма к
городу подтягивались красноармейские части. С одним из эшелонов, подходивших
с запада, приехали Цыган и Трясогузка. Они уже знали, что
дальше по железной дороге проезда нет. Надо было искать обходные пути.
Короткое совещание со своим единственные подчиненным Трясогузка
провел на заброшенном огороде, густо поросшем крапивой.
- Думай! - приказал командир. - Сиди и думай, как пробираться
дальше.
Цыган почесал обожженную крапивой ногу и сделал сосредоточенное
лицо. Оба молчали несколько минут.
По одежде, по лицам было видно, что ребята долго добирались до
этой прифронтовой станции и ехали не в спальном вагоне прямого сообщения.
В них ничего не осталось от тех приглаженных мальчишек, которые
несколько месяцев жили в домике старых учителей, мылись по утрам,
завтракали ровно в половине девятого и по будильнику начинали слушать
урок. Они опять превратились в обычных беспризорников.
- Придумал? - спросил командир.
- Придумал.
- Ну?
- Надо позавтракать.
Раньше за такой ответ Цыган обязательно получил бы затрещину. Теперь
времена изменились. Трясогузка командовал культурно. Он даже не
замахнулся. Обжег Цыгана крапивным взглядом и сказал:
- Ладно! Еда будет!.. Сиди и думай!
Он ушел, осторожно раздвигая жгучие стебли.
Обычно еду добывал Цыган. Надо бы и сегодня послать его. Но командир
погорячился. Отступать было поздно, и он поплелся к станции,
забитой войсками.
На станции и вокруг нее завтракали и отдыхали перед отправкой на
передовую бойцы одного из полков. Стояли пирамиды винтовок, серыми
грудами лежали скатки. Разбившись повзводно, красноармейцы получали у
походных кухонь кашу, чай и хлеб.
Здесь было где развернуться Цыгану. Он бы не вернулся пустой. А
Трясогузка не знал, с чего начать. Особенно опасался он политработников.
Ни один из них не пройдет мимо беспризорника. Обязательно прицепится
и не отстанет, пока не отправит с кем-нибудь в тыл со строгим
наказом - сдать в ближайшую деткомиссию.
Трясогузка так навострился, что мог издали безошибочно отличить
политработника от любого другого командира. Но и других надо было бояться.
Несдобровать, если подумают, что он воришка. Ведь всякое бывает.
Беспризорник - он и винтовку по глупости украсть может. Или котелок
"уведет".
И решил Трясогузка идти открыто, напрямик, чтобы никто не мог
принять его за воришку. У водокачки нашел он старое, но довольно чистое
ведро, прикрыл дырявое дно широкими листьями лопуха, выбрал кухню,
у которой стояла самая короткая очередь, деловито направился к ней и
пристроился сзади последнего бойца.
Это был пожилой красноармеец в полинявшей гимнастерке с заплатами
на локтях. Боец повернулся и с удивлением оглядел и мальчишку, и ведро.
Трясогузка стоял с независимым видом, будто ему так и положено -
стоять в этой очереди.
- Ты... чего? - спросил красноармеец.
- А ты чего? - ответил Трясогузка.
Встречный вопрос озадачил бойца.
- Я?.. Я - за кашей.
- И я не за щами! - отрубил Трясогузка.
Красноармейцы из очереди стали оглядываться. Увидев мальчишку с
большим ведром, они заулыбались.
- На взвод берешь или на роту? - крикнул кто-то.
- На армию! - отрезал Трясогузка под общий хохот.
На любой вопрос он отвечал резко и быстро, не задумываясь, но не
забывая смотреть по сторонам: нет ли поблизости политработника.
- Ты откуда? - спрашивали у него.
- Я не откуда, я - куда!
- Ну и куда же?
- В Читу!
- Рано ты туда собрался - мы еще семеновцев оттуда не вытурили!
- Нам ждать некогда! Мы сами эту пробку выдернем!
- Ишь ты! Про пробку знает! - удивились красноармейцы. - А штопор-то
есть?
- Мы все имеем!
- Кто ж это - вы?
- Я сказал - армия! - Трясогузка многозначительно щелкнул по ведру.
- А ну - расступись! - крикнул бойцам стоявший перед Трясогузкой
красноармеец. - Накормим эту армию! Пусть пробку вышибает!
Трясогузку подтолкнули к кухне. Повар заупрямился, но вокруг так
загалдели, что он махнул рукой и опрокинул в ведро три полных черпака
каши...
К Цыгану Трясогузка пришел без ведра - спрятал его в крапиве.
Спрятал и появился с постным лицом. Спросил не очень грозно:
- Придумал?
"Плохи дела у командира! Не выгорело с едой! Это тебе не приказы
приказывать!" - подумал Цыган и сказал:
- Есть на примете один номерок... Силовой... Только в цирке силовиков
чистым мясом кормят!
- Какой номерок - выкладывай!
- А такой - пехом!
- Пехом? Через фронт? - переспросил Трясогузка. - Тебя за этот
номерок не только мясом, а и кашей кормить не стоит!.. Были бы у меня
резервы - списал бы я тебя в обоз или вообще выгнал из армии!
Трясогузка зашел за кусты, вернулся победителем и торжественно
поставил перед Цыганом ведро с кашей.
- Помолись на командира и ешь!..
ОМУЛпВАЯ БОЧКА
Линия фронта пересекала и железную дорогу, и реку Ингода. Она начиналась
где-то у границы и протекала вблизи Читы. К этой реке, которую
никак нельзя было миновать, и подошли вечером боец и командир армии
Трясогузки.
- Устал? - спросил командир.
Цыган устал меньше Трясогузки.
- Можно еще - пока не стемнеет.
- Не спорь! - прикрикнул командир. - Вижу - устал!.. Привал! - и
он первый не сел, а свалился в густой брусничник.
Река просматривалась очень далеко - до самого изгиба. Казалось,
что там она упирается в лес и больше никуда не течет. Из-за леса изредка
долетали пушечные выстрелы. Отдаленные, еле слышные. А здесь было
мирно и спокойно. Но и тут когда-то шли бои. На высоком пригорке
виднелись опустевшие окопы. Внизу, у воды, зияла воронка. Крупный снаряд
угодил под корни высокой сосны, выкорчевал ее и сбросил в реку.
Сосна лежала в воде, цепляясь за берег одним суком.
Прогудел какой-то жук. Сухо ударился в гитару, висевшую у Цыгана
за спиной. Трясогузка приподнял голову, но так ничего и не сказал. Вымотался
мальчишка. Цыган понимал это и щадил командирское самолюбие.
Он перекинул гитару и тихонько запел:
Славное море - священный Байкал,
Славный корабль - омулевая бочка.
Эй, баргузин, пошевеливай вал...
Песня всегда вовремя. Трясогузка слушал дружка, и усталость постепенно
уходила.
- А кто этот - Баргузин? - спросил он. - Кавказец?
- Ветер, - задумчиво ответил Цыган.
- А бочка омулевая?
- Бочка как бочка... А омуль - рыба... Ее в бочках засаливают.
- Почему же корабль?
- Захочешь с каторги смотаться - поплывешь и в бочке!
И опять они долго молчали. Трясогузка даже вздремнул, глядя на
мелкую речную рябь. И привиделось ему в полусне, что плывет он в таинственной
омулевой бочке, а на шесте вместо паруса - замызганный пиджачишко,
и какой-то грузин дует в него, широко оттопырив щеки.
Открыл глаза - ни грузина, ни бочки. Пусто на реке. Лишь сосна
чуть колышется на воде у берега. Смотрел-смотрел на нее Трясогузка и
вдруг расплылся в счастливой улыбке.
- Я отдохнул, - сказал Цыган. - Могу идти дальше.
- Можешь! - весело подхватил командир. - Разрешаю! Валяй-топай по
бережку! А я поплыву!.. Жаль, что бочку забыл прихватить, но зато есть
у меня сосна! Сосенушка! Да она обоих нас выдержит, и еще место останется!..
За мной!
Они скатились к воде и осмотрели свой будущий корабль. Сосна была
толстая и густая. Большая часть веток скрывалась под водой, но и тех,
которые торчали вверх, хватало, чтобы надежно спрятать двух-трех человек.
И самое главное - сосна держалась за берег одним суком. Сломай
его - и корабль отчалит.
Трясогузка уже не чувствовал никакой усталости. Он опять превратился
в волевого командира. Приказы посыпались один за другим. Цыган
сбегал к окопам, разыскал и принес несколько досок. Пока Трясогузка
устраивал под гущей веток удобное сиденье, Цыган притащил большой камень,
перебрался с ним с берега на сосну и, когда командир приказал
отчаливать, со всей силы обрушил камень на сухой сук. Тот надломился,
и берег стал медленно отдаляться.
- Славный корабль - омулевая бочка! - фальшиво и радостно пропел
Трясогузка.
- Кто надоумил? - спросил Цыган, усаживаясь на доску позади командира.
Трясогузка предпочел не отвечать.
Сумерки сгущались. Сосну вынесло на середину реки. Справа и слева
уплывали и растворялись в вечерней дымке прибрежные деревья. За ними
уже ничего не было видно - сплошная темная синева.
- А вдруг нас к белякам прибьет? - прошептал Цыган.
- Ты не того бойся! - тоже шепотом ответил Трясогузка.
- А чего?
- Красных!.. Вот к ним прибьет - хана! Детдома не миновать!
- Лучше в детдом, чем к семеновцам! - возразил Цыган.
- Дура! - не зло обругал его Трясогузка. - Сравнил детдом с белыми!
Детдома бояться нечего, только неохота туда. Пока тебя там кормят
да учат, никаких семеновцев не хватит - всех расколошматят! И так уж
почти никого не осталось... Колчака нету? Нету! Выйдешь из детдома,
как в рай. Сидят вокруг люди под деревьями и Микины ананасы лопают.
Спросят у тебя: а где ты был, когда мы воевали?..
Сосна, царапая сучьями дно на перекате, миновала изгиб реки. Впереди
замерцали огоньки. На берегу стояли части второго эшелона красных.
Горели костры. Ржали лошади.
- Помкомвзво-о-од! - пролетел над водой звонкий голос.
Мальчишки больше не разговаривали: по воде даже шепот слышен далеко.
Молча следили они за огоньками. Одни пропадали сзади. Впереди
показывались новые. Но чем ближе к передовой, тем реже попадались они.
Здесь соблюдали маскировку. Наконец оба берега погрузились в полную
темноту и слились с черной водой. На небе не было ни звездочки. Сосна
плыла так плавно, что мальчишкам почудилось, будто все остановилось,
даже время. Это было очень неприятное ощущение. Они обрадовались, когда
на берегу неожиданно затарахтел пулемет. Пока он стрелял, за стволами
деревьев пульсировало бледно-оранжевое пятно. Оно хоть и медленно,
а все-таки двигалось - значит, сосна плыла.
И опять наступила беспросветная тьма. И опять остановилось время.
Сколько прошло: полчаса, час или пять часов - ни Цыган, ни Трясогузка
не могли определить даже приблизительно. В глазах рябило, и они не
сразу поверили, что впереди снова мелькнул огонек.
Но вот блеснул еще огонек, третий, четвертый, - и все вернулось
на свои места: и река, и берег. И время снова стало ощутимым.
- Передовую проплыли! - повернувшись к Цыгану, прошептал Трясогузка.
- Тут - умри! Тут не детдомом, а пулей пахнет!
Теперь сосна плыла в расположении семеновских войск. Мальчишки
устали от долгого напряжения и все чаще клевали носами. Цыган стукнулся
лбом в спину Трясогузки. Командир повернулся, заботливо придвинул
обмякшего дружка к толстому суку.
- Обхвати, а то еще нырнешь в воду...
Так они плыли еще несколько часов, пока на посеревшем небе не
проявились зазубрины еловых макушек.
Трясогузка потряс Цыгана за плечо.
- Проснись - светает!
- Я не сплю... Просто кимарю... А что? Это была шикарная ночная
пантомима!
- Куда шикарней! - усмехнулся Трясогузка. - Ты еще сухой? Сейчас
будешь мокрым!
Залезать в воду мальчишкам не хотелось, но на сосне к берегу не
подгребешь - сил не хватит, а ждать, когда она сама уткнется в отмель
- опасно. Станет совсем светло - их наверняка заметят.
Мальчишки разделись, связали одежду в один узел. С ним поплыл
Трясогузка. Цыган греб правой рукой, а в левой держал над водой любимую
гитару.
САЛЮТ
Желтолицый круглоголовый солдат-японец быстро, маленькими шажками
ходил вдоль длинного фуражного склада, стоявшего недалеко от читинского
вокзала. На винтовке поблескивал широкий штык.
Объект, который охранял часовой, был важным. Теперь все, что можно
увезти из Советской России, стало для японцев важным. Они еще хозяйничали
на огромной территории от Владивостока и почти до Байкала,
но командование японских оккупационных сил уже понимало, что скоро им
придется убраться на свои острова.
Не очень доверяя Семенову, Каппелю, Унгерну и другим ставленникам
внутренней контрреволюции, японцы сами охраняли складские помещения, в
которых накапливалось, готовилось к отправке награбленное добро. С оккупированной
территории они
...Закладка в соц.сетях
