Жанр: Боевик
Сармат 3. смерть поправший
...деда витают
где-то далеко от их семейного гнезда.
- Похоже, дед не верит в успех операции, - шепнул он отцу.
- Не в том проблема, - ответил тот. - Он хотел перед операцией проститься с
оренбургской степью, но большевики отказали ему в визе.
- Старческая сентиментальность! - снисходительно усмехнулся лейтенант. - Чем наша
Оклахома хуже его степи? Всю жизнь был лихим воякой - и такая блажь...
- Доживи до его лет, переживи то, что он пережил, тогда суди его блажь! - рассердился
на его слова отец.
Особой гордостью их семьи была конюшня с полдюжиной чистопородных арабских
скакунов: две гнедые кобылы и четыре вороных жеребца. Чтобы отвлечь старика от невеселых
мыслей, отец вывел их на лужайку перед домом. Тот при виде красавцев-коней и в самом деле
оживился, даже глаза заблестели.
- Справные арапчата! - похвалил он. - Но жирок с них согнать не лишнее. Конь, как и
человек, всегда должен быть в кондиции. А покажите-ка мне их до-спех? - потребовал он,
заметив опытным взглядом у двух коней потертости на хребтинах.
В конюшне дед тщательно осмотрел всю конскую упряжь и, обнаружив на войлоке
подседельников вздутости, сел по-азиатски на солому и сразу принялся разминать их сапожным
рашпилем.
Внук решил, что сейчас самое время поделиться со стариком своими мыслями о русских и
их истории. Бывший хорунжий Оренбургского казачьего войска от его слов буквально пришел
в ярость.
- Непредсказуемые русские, говоришь, внук? - гневно сверкнул он глазами. - А себя,
надо понимать, ты считаешь предсказуемым полноценным американцем, так?
- В обратном меня никто не убедит.
- Вот, вот! - вскидывался дед. - И Гитлера никто не убедил... Силу, которую он собрал
со всех стран Европы и обрушил на русских, ни один народ не выдержал бы, ни один, запомни!
А они, "неполноценные", выдержали и, в конце концов, к чертям собачьим разнесли их Третий
рейх.
- Третий рейх к чертям собачьим разнесли Эйзенхауэр и маршал Монтгомери! -
поправил его внук.
- Ты из Вест-Пойнта вынес такой бред? - еще больше взъярился старик. - Уж родному
деду можешь поверить - бесстыдное вранье!.. Немчура под Арденнами твоих Монтгомери с
Эйзенхауэром зажала в стальные тиски и, как пить, перетопила бы союзничков в Атлантике,
как котят, кабы русские, в ответ на их слезную мольбу, не перешли в Восточной Пруссии в
наступление по всему фронту. Не слышал о том в своем пойнте, внук?.. А я не только слышал,
аж до сих пор на своей шее чувствую ту стальную немецкую удавку.
- В академическом курсе, кажется, было про то что-то вскользь, - смутился молодой
лейтенант.
- Вот, вот!.. Вскользь да умолчать - и есть самое бесстыдное вранье. И Пентагон твой
хорош, знает, а врет, не краснея!..
- Зачем ему врать? - обиделся внук.
- Для поддержания боевого духа янки, зачем же еще! - ухмыльнулся дед. - Глянь-ка,
неполноценные русские спутник в космос вывели и гжатского парня первыми вокруг земли два
раза обернули. А стоило с десятка два их ракет на Карибах объявиться, как вы в Штатах с
перепугу в штаны наложили.
- Браво, батя!.. У большевиков ты бы сорвал аплодисменты! - сказал появившийся в
конюшне отец лейтенанта. - Будто не они тебя из России выперли?
- Они, - повернулся к нему дед. - Однако, Иван, с годами многое по-другому
видится...
- Неужто простил Совдепию? - удивился тот.
- Простил-не простил... Разве это что-то меняет?
- Для него меняет, - кивнул отец на лейтенанта. - И мне интересно узнать, что ты
нового в большевиках узрел?
- Ты вот, Ванька, все - большевики и Совдепия... Да, положа руку на сердце, хрен бы
Ленину с картавой гоп-компанией далась в семнадцатом году Россия!.. Пока мы,
серошинельные, на германских и турецких фронтах в окопах вшей кормили, в столицах-то
разворовывали ее "временные" Керенского, обдирали страдалицу как липку, а православный
народ, чтобы их воровства не углядел, забалтывали на революционных шабашах. Власть-то при
них, "временных", как пьяная шлюха, в грязи валялась. Большевики лишь раньше других
догадались поднять ее из грязи.
- Чтобы потом в еще большей грязи вывалять, - зло усмехнулся сын.
- Эх, Ванька, Ванька! - осуждающе качнул головой старик. - Знаю, ты мне будешь о
потерях в войнах, о миллионах каторжан в сталинских концлагерях... Оправдать - упаси
Господи, во веки веков!.. Жутко!.. Но подумай, сын, что это за народ "неполноценный" такой
- русские? Приняв немыслимую смертную Голгофу, которой еще ни один народ не принимал,
исхитриться снова возродить из пепла свою державу, перед мощью которой даже вашей наглой
Америке приходится теперь гнуться. Длинную жизнь я прожил, Ванька, а не понимаю, как это
возможно стало. Не понимаю, хоть убей! Видать, сам Господь за большевиков был, а?.. -
смахнув мокреть с вислых казачьих усов, смущенно посмотрел он на сына. - Может и прозрел
бы твой горемычный отец, ежели ему хоть раз довелось бы сердешно погуторить с русскими
из-за железного занавеса. Не учли большевики, что я пять лет с нацистами бился насмерть. За
Францию я, что ли?.. За нее, Расею-матушку. А она мне от ворот поворот... Не тешу себя, что
поймете вы мою стариковскую боль.
- Почему же не поймем, батя? - обиделся отец.
- Американцы вы... Пуповиной с моей оренбургской степью никак не связанные.
- Не раскисай, дед! - обнял старика за плечи внук.
Тот сердито отстранился:
- Ты, Егор, мою фамилию и имя мое носишь?..
- Как же иначе? - смутился тот.
- Вот и попытайся за меня додумать и понять то, чего сам я понять не смог. Считай -
наказ тебе.
- Обещаю, если случай представится, - отвел глаза в сторону внук.
Сказать деду, что у него теперь фамилия и имя на английский лад произносятся, он не
посмел.
Но тогда он даже не предполагал, как скоро ему представится такой случай - сразу по
возвращению на базу Гуантанамо.
Какой-то незадачливый русский морской пехотинец, из охраны ракетных установок, в
ночной тропический ливень заплутал в кубинских джунглях и напоролся на колючую
проволоку, окружающую американскую базу. Командование приказало Метлоу допросить его
по полной программе.
- Осторожнее с ним. Русский - просто крези, лейтенант, - предупредил Метлоу
командир патруля, захватившего русского на колючей проволоке. - При задержании он
одному моему парню свернул шею, а еще троим ребра переломал.
Перед Метлоу предстал широкоплечий скуластый парень примерно его возраста, с
сильными крестьянскими руками, скованными стальными наручниками. На его изодранной
черной гимнастерке топорщились погоны с тремя лычками, а под гимнастеркой светилась
полосатая тельняшка.
- Имя, возраст, номер и место дислокации воинской части? - задал дежурные вопросы
Метлоу, стараясь не смотреть на его окровавленное лицо.
Тот будто не слышал вопросов.
- Не советую упрямиться, сержант, - попытался внушить ему Метлоу. - За
информацию, интересующую нас, перед тобой откроются двери свободного мира. В нем много
колбасы и красивых вещей, потому что у нас нет колхозов и коммунистических начальников.
Смысл его слов, видимо, дошел до морпеха.
- Говоришь по-нашему правильно, - смерил он его угрюмым взглядом. - Русский, что
ли?
- Русский, - доброжелательно улыбнулся Метлоу. - В Штатах много русских. У тебя,
как и у всех нас, будет семья, дом и много долларов...
- Были бы свободны руки, придушил бы тебя, как крысенка, чмо бандеровское! - с
ненавистью выдохнул морпех и влепил в его лицо кровавый сгусток.
Рука лейтенанта Метлоу от этого оскорбления непроизвольно сжалась в кулак, и, потеряв
контроль над собой, он бросил его в лицо пленника. Трое негров-охранников тут же
набросились на морпеха, как голодные псы на дичь. Однако им пришлось изрядно потрудиться,
чтобы сбить его с ног. Вбежавший на шум пожилой офицер военной полиции молча
вышвырнул охранников из комнаты и с презрением бросил Метлоу:
- Садизмом к русским пленным отличались нацисты! Ты, похоже, из их племени,
лейтенант?
- Я из его племени, - снова вспыхнул тот. - Между русскими свои счеты. Не советую
совать в них нос, капитан.
Офицер выругался и вышел, громко хлопнув дверью.
Через несколько дней после напряженной смены в радиорубке, чтобы унять головную
боль и звон в ушах, Метлоу, по привычке, отправился слушать музыку моря. На подходе к
берегу его внимание привлекла стая чаек, мельтешащая с тревожными криками над пенной
кромкой прибоя. Подойдя ближе, он остолбенел - накатные волны били о камни бездыханное
человеческое тело. На утопленнике угадывались остатки полосатой тельняшки. Кисти его
раздувшихся рук сжимали стальные наручники.
"Русский морпех, - догадался Метлоу. - Охранники забили, а труп выбросили в море,
сволочи черномазые!"
По его сообщению за трупом прибыли как раз те самые "черномазые сволочи", под
началом того самого пожилого полицейского офицера.
- Из него можно было выжать важную информацию, - показал Метлоу на труп. -
Садист не я, а ты, капитан.
- О чем ты? - не понял тот.
- Не думайте, что вам и вашим черномазым убийство пленного сойдет с рук!
- А-а-а, вот о чем, - дошло до того. - Мои черномазые после твоего допроса пальцем
не дотронулись до русского, но парни из ЦРУ решили забрать его на авианосец, подальше от
твоих кулаков, лейтенант. Когда выволокли беднягу из вертолета на палубу, он смел всех с
дороги и бросился за борт. В наручниках сразу пошел на дно. Так сказать,
самоликвидировался... Что же стоишь, лейтенант, иди допроси соплеменника...
Осознание своей вины в случившейся трагедии пронзило молнией все существо Метлоу.
- Но почему он так поступил, сэр? - пролепетал он.
- Кто поймет этих русских, - хмуро ответил тот. - Я в войну с английскими морскими
конвоями ходил в Мурманск... До острова Кильдин конвои охраняли союзники, а дальше нас
подхватывали русские. Сразу за островом люфтваффе набрасывалась на наши изувеченные
корабли взбесившейся волчьей стаей. Можешь не верить, лейтенант, но я видел своими
глазами, как русские летчики, расстреляв боекомплект, шли на самолеты нацистов в лоб и
тараном опрокидывали их в преисподнюю.
- А сами спасались на парашютах?
- Арктика не Карибы, парень, - удивился наивности Метлоу полицейский. - Минуту в
ледяных волнах не продержишься...
- Простите, сэр.
- Но самое непонятное даже не это было, - продолжил тот. - Половина наших
экипажей от нацистских налетов приходила в Мурманск, можно сказать, полумертвыми...
Русские старики, женщины - сами едва ноги волочат от голодухи, под глазами круги, лица
синюшные, а с ночи выстраивались перед госпиталями в длинные очереди, чтобы бесплатно
отдать нашим израненным парням свою кровь или поделиться с нами последним глотком
спирта.
- Шутите, сэр?.. - прошептал потрясенный Метлоу.
- Если бы... Но мы с тобой тему русских не обсуждали, - сухо предупредил
полицейский офицер. - В Америке, сам знаешь, они теперь не в моде, а мне, парень, хочется
дослужиться до пенсии за выслугу лет.
- О'кей, сэр!.. - поспешил заверить его Метлоу.
Но "тема русских" не выходила из его головы, как и не уходило острое чувство вины за
смерть соплеменника из-за железного занавеса.
Под влиянием этого чувства лейтенант "зеленых беретов" обложился в гарнизонной
библиотеке книгами по русской военной истории. Впервые тогда он узнал о русской трагедии
сорок первого года, о жертвах в блокадном Ленинграде и о многом другом, о чем доселе не
имел понятия... О Сталинградской битве, перемоловшей в своих жерновах отборные дивизии
немецкого вермахта, к своему стыду, он узнал тоже впервые...
Но особенно его поразили масштабы партизанского движения в тылу нацистских армий, о
котором он никогда не слышал. Операция партизан "Рельсовая война" накануне Курского
сражения в сорок третьем году явилась для молодого лейтенанта открытием незнакомой ему
военно-диверсионной тактики. Она заинтересовала его настолько, что он стал дотошно
анализировать основные тактические приемы партизан. Анализ привел его к пониманию их
общей тактики, как то: активные действия мобильных диверсионных групп на флангах
противника и его тыловых коммуникациях, сковывающие наступательный порыв основных
ударных сил вражеской армии и подрывающие моральный дух ее личного состава, нарушение
путей снабжения вражеских войск, но главное: самоотверженное отвлечение их на себя во
время вынужденных отступлений и накануне наступательных операций регулярной армии.
Углубляясь дальше в изучение русской военной истории, он с удивлением обнаружил, что
методы партизанской тактики русских со времен Золотой орды мало изменились: действия
рязанских ратников сотника Евпатия Коловрата против Батыя, народного ополчения князя
Пожарского против поляков гетмана Вишневецкого, действия отрядов иррегулярной конницы
Дениса Давыдова, Дохтурова, донских казаков, атамана Платова и многочисленных отрядов
крепостных крестьян против французов Наполеона. И наконец, партизанские операции против
нацистов отрядов Федорова, Ковпака, Мазурова, Судоплатова и многих других имели общие
закономерности. В основе их лежали: генетическая способность русских к быстрой военной
самоорганизации, жертвенность во имя общего правого дела, неприятие коллаборационизма и
конформизма в любых их проявлениях, высокий моральный дух, никак не объяснимый, в
контексте вековечного деспотизма их государственного устройства.
И чем больше углублялся он в изучение народа, к которому принадлежал сам, тем меньше
этот народ становился для него понятным. Психология русских никак не укладывалась в
прокрустово ложе западного индивидуализма, который с младых ногтей впитал в себя
выпускник Вест-Пойнта. Тем не менее, лейтенант Джордж Метлоу считал своим долгом не
оставлять усилий по изучению потенциального противника - русских и их военной и
разведывательно-диверсионной тактики. Со временем к нему пришло, хоть пока и смутное,
понимание мотивов самоликвидации того русского морпеха. Знал он теперь, что означало
брошенное ему морпехом: "чмо бандеровское". Тактику бандеровцев и "прибалтийских
лесных" братьев он также не поленился скрупулезно проработать, но она его не впечатлила, так
как была направлена не на сопротивление оккупационным войскам противника, а на террор
против представителей гражданской власти и мирных жителей.
Жизнь еще не раз сводила Джорджа Метлоу с соплеменниками из-за железного занавеса,
но до сердечного разговора с ними, как завещал дед, у него не доходило, так как видел он их, в
основном, через оптический прицел снайперской винтовки. А вот чувство вины за смерть
морпеха из своей юности почему-то не оставляло его никогда - лишь с годами притуплялось.
Когда в Афганистане раненый Метлоу неожиданно оказался в плену у русской
диверсионной группы, он был просто поражен внешним сходством того морпеха с командиром
этой группы майором Сарматовым. Такие же широкие плечи, скуластое лицо, сильные
крестьянские руки и спокойный, презирающий смерть взгляд темно-серых глаз. "Сын? -
мелькнуло у Метлоу. - Но майор не намного моложе меня... Тогда брат?.. Впрочем, -
разозлился он на себя, - брат он того морпеха или сват, не имеет значения. Он коммунист
из-за железного занавеса, значит - мой враг".
Полковник Метлоу и не предполагал тогда, что именно с этим русским майором ему
удастся наконец "погутарить по душам", как ему завещал сделать ныне покойный дед. Майор
Сарматов открыл ему глаза на многое и многое, не понятное в их стране. Когда наступила самая
критическая фаза их одиссеи по отрогам Гиндукуша, полковник ЦРУ Джордж Метлоу,
понимая, что майора ждет трагическая участь русского морпеха из своей юности, не нашел в
себе моральных сил отдать его на растерзание озлобленным афганским моджахедам. "Отдать
им Сарматова - значит растоптать память деда и честь нашего казачьего рода, которая для
деда была превыше всего, - понял тогда Метлоу и твердо сказал себе: - Этому не бывать,
даже если боссы в ЦРУ не захотят понять меня..."
Интерес лейтенанта "зеленых беретов" Джорджа Метлоу к постижению
разведывательно-диверсионной тактики потенциального противника - русских - был сразу
замечен людьми из ЦРУ на базе Гуантанамо, что, в конце концов, привело его к ним на службу.
Но произошло это только после войны во Вьетнаме.
Там, во вьетнамских джунглях, он на своей шкуре убедился, что командиры вьетнамских
партизан, обученные в военных академиях Советского Союза, пользуются именно русской
партизанской тактикой, нигде и никогда не давая американцам чувствовать себя в
безопасности. Знание тактики противника помогло Метлоу избежать больших потерь в своей
разведроте. Но жестокость и бессмысленность той войны ввергла его душу в глубокую и
продолжительную депрессию, названную психиатрами "вьетнамским синдромом".
"Все на земле тлен, - погружаясь с головой в божественную музыку волн Тонкинского
залива, часто размышлял в те годы Джордж Метлоу. - Давно исчезли с лица земли динозавры
и мамонты, обратились в песок и прах многие, предшествующие нашей, цивилизации, но
неизменной осталась кровожадность рода людского". Да еще остались волны... Они как
накатывались на эти камни в доисторические времена, так и накатываются поныне. Нет им дела
до грозных авианосцев, барражирующих у вьетнамских берегов. Нет дела до проблем
американской небоскребной цивилизации, до хитросплетений в беспощадной войне разведок за
глобальные интересы государств, а чаше всего за шкурные интересы отдельных политических
групп, цинично маскирующих личные амбиции и алчность под борьбу идеологий или, как стало
модным в последние десятилетия говорить, - под защиту прав человека. Волны, волны -
равнодушные свидетели низменных страстей и высоких человеческих помыслов, они являют
собой апассионарное связующее звено между нами и теми, кто жил до нас. Много веков назад,
прорубившись кривыми гуннскими мечами через необозримое людское море Поднебесной
империи, докатились до этих берегов, неукротимые в непонятной ярости, волны орд
Чингисхана. Не найдя тут вожделенного берега "последнего моря", монголы решительно
направили копыта своих косматых коней на Запад. И кому теперь дело до того, что
центрально-азиатские пустыни, славянские степи и леса за три века укротили их ярость и
поглотили их несметную силу?.. Увы, ни один из последующих завоевателей мира не сделал из
этого вывод. Как не сделала его ошалевшая от осознания своего могущества Америка.
Поступившее после вьетнамской войны предложение перейти на службу в ЦРУ Метлоу
принял без особых колебаний, так как понимал, что его используют на русском направлении и
он снова сможет вернуться к постижению национальных особенностей соплеменников.
Катятся и катятся размеренной чередой на берег волны. Ударив с размаху в береговые
камни, с недовольным шипением откатываются назад, чтобы влиться в очередную,
изготовившуюся к прыжку волну.
- Сэр, пора ехать, - оторвал Метлоу от тягучих мыслей солдат-водитель.
- Успеем, - нехотя откликнулся он и прислушался к еле различимому колокольному
звону со стороны зажатого меж холмов монастыря "Перелетных диких гусей". - Когда еще
удастся выбраться из пандшерской дыры к морю.
На серпантине извилистой прибрежной дороги появилась обшарпанная машина.
- Сенсей, вон тот, кто интересуется тобой, - сказал профессору Осире сидящий за ее
рулем буддистский монах и показал на стоящий у самой кромки прибоя джип и одинокую
фигуру сидящего на камне поодаль человека.
- Напомни, Ямасита, его имя?
- Джордж Ив Метлоу.
- Что ему надо от меня?
- Ямасита не знает, сенсей.
Метлоу повернулся на шум подъехавшей машины. Старый японец из окна машины
настороженно обратился к нему:
- Мне передали, что вы интересовались профессором Осирой, мистер э-э-э...
- Метлоу. Джордж Ив Метлоу...
- Простите мою уходящую память, мистер Метлоу! Что надо вам от такого старого пня,
как я?
- Ничего особенного не надо, - заверил его Метлоу. - Хотелось бы лишь узнать, как
идут дела у моего друга, англичанина Джона Карпентера?
Осира вышел из машины и, вглядевшись в штормовые волны, удовлетворенно улыбнулся:
- Так я и думал. Взгляните, у Джона рандеву с дельфинами. Даже наступившие холода
не мешают их ежедневным совместным прогулкам по бухте, на что, мистер Метлоу,
признаться, я не рассчитывал.
- Но это же очень опасно! - вырвалось у полковника, когда он увидел на горизонте
пловца.
- Опасно. Но, по-видимому, ваш друг родился под непрерывный грохот канонады - он
не боится орудийных залпов... Кстати, не могли бы вы сказать - где его родина?
- Вы сомневаетесь в его английском происхождении? - насторожился Метлоу.
Осира улыбнулся одними глазами:
- Я знаю, мистер Метлоу, по документам он - англичанин Джон Ли Карпентер,
родившийся и выросший в жарком Пакистане...
- Вы хотите сказать, что в Пакистане он не мог приобрести привычку к холодным
процедурам... Вынужден согласиться с вами, но кто же он, по вашему мнению?
- Он?.. Безусловно, не немец, не француз и не швед, хотя шведы спокойно переносят
холодные морские ванны. Он славянин. Скорее всего - русский.
- Русский? - еще больше насторожился Метлоу. - У вас уже были пациенты-русские?
- Нет, - уловив настороженность собеседника, улыбнулся Осира. - Но после Второй
мировой войны я несколько лет провел у них в плену. Не теряя времени даром, я изучал язык,
быт, психологию и этнические особенности этого загадочного народа.
- Разве русские отличаются от других народов?
- Каждый народ неповторим, мистер Метлоу... Например, сэр, мы, японцы, созерцая
природу, обожествляем ее, восхищаемся ею, порой до слез, принимаем каждый ее уголок за
картину, вышедшую из-под гениальной кисти Творца. Мы считаем, что человек не достоин
вмешиваться в его творческий замысел.
- Хотите сказать, что японцы смотрят на природу со стороны?
- Да! - кивнул старый профессор. - Кроме того, мистер Метлоу, японцы
неисправимые фаталисты. Мы считаем, что все в нашей жизни предопределено судьбой,
потому нет смысла сопротивляться: жизненным невзгодам, землетрясениям, пожарам, цунами,
которые регулярно обрушиваются на нас.
- А европейцы?
- Немцы, французы, англичане, американцы - жестокие прагматики. Вы существуете
как бы параллельно с природой и используете ее, как, впрочем, все, до чего вы можете
дотянуться, в чисто утилитарных, потребительских целях...
- А русские не так? - спросил озадаченный Метлоу.
- Русских, как и японцев, отличает беспримерная терпеливость в жизненных невзгодах и
в выпавших на их долю страданиях... Но в отличие от японцев они не созерцатели и не
фаталисты. Русские обладают даром растворяться в природе, становиться составной и
неотъемлемой ее частью. Гроза, ураган, ужасные снега, морозы, дикая мощь и первозданность
необжитых мест, которых так много в их стране, в отличие от европейцев и японцев,
совершенно не пугают их. Даже, напротив, мощь и экстремальные состояния природы
вызывают у них прилив жизненных сил, восторг, схожий с религиозным экстазом.
- Пожалуй, я соглашусь с вами, профессор, - кивнул удивленный Метлоу, не
ожидавший от профессора Осиры суждений на тему, волнующую его самого уже много лет. -
Я тоже много лет занимаюсь психологией этого народа, но, признаться, мне не приходило в
голову посмотреть на русских с этой стороны.
Профессор присел на камень и жестом показал полковнику на место рядом с собой:
- Однажды в плену, мистер Метлоу, я наблюдал картину, поразившую меня буквально
до слез: на станцию Даурия под Читой пришел эшелон с русскими заключенными. Когда
закончилась их выгрузка из теплушек, небо вдруг стало иссиня-черным. Через минуту началась
страшная гроза, и буквально стеной обрушился град. Конвоиры прикладами винтовок стали
загонять узников назад в теплушки, но те отказывались укрываться в них. Более того, несколько
сотен узников стали срывать с себя всю одежду. Не обращая внимания на удары прикладами и
кровавые полосы от града на их обнаженных телах, они, к нашему удивлению, внезапно
пустились в какую-то немыслимо странную и восторженную пляску, все убыстряя ее и доводя
себя до полного экстаза. То был танец их единения друг с другом, единения с небом, громом,
молниями и градом. Конвоиры растерялись, но скоро и они, составив в козлы винтовки, стали
срывать с себя одежду и присоединяться к пляшущим узникам. Под секущим до крови градом,
узники кружились в одной бешеной пляске со своими мучителями, как с родными братьями.
Сквозь шум града до наших теплушек доносились разбойничьи выкрики пляшущих и буйный
свист, в котором слышался мужественный вызов силам природы и даже самому небу. Когда
град закончился и уползла в монгольские степи черная туча, у заключенных и у конвоиров
были одинаково просветленные липа, как у людей, переживших глубочайший коллективный
катарсис... Могу уверить вас, мистер Метлоу, что увиденное нами, японцами, на станции
Даурия многим моим товарищам по несчастью помогло выдержать все тяготы плена.
- Интересное наблюдение, - согласился пораженный Метлоу. - Значит, у русских
коллективизм и стремление к единению с природой - устойчивый стереотип национального
поведения?
- Необычайно, сэр!.. Я наблюдал его у всех социальных групп. Но, к сожалению, русские
очень расточительны в общении с природой и порой наносят ей глубокие раны...
Метлоу вгляделся в морской простор, в котором среди резвящихся дельфинов показалась
голова пловца, и засмеялся:
- В подтверждение ваших наблюдений, Осира-сан, ваш пациент демонстрирует нам свое
единение с морской стихией и ее обитателями. Сейчас Америка помешана на теории
реинкарнации - может, Джон в прошлой своей жизни был русским? - не без иронии спросил
он.
Осира улыбнулся одними глазами.
- Рождают характер, но не тело, - заметил он. - Вопрос его национальной
принадлежности, сэр, интересует меня исключительно в целях определения методики лечения
и... и его безопасности. До всего остального старому бродячему самураю нет дела.
- Его безопасности что-то угрожает? - насторожился Метлоу.
- Не могу сказать определенно, мистер Метлоу... Но с некоторых пор доктор Юсуф стал
привозить к нему в монастырь подозрительных арабов.
- Что было подозрительного в них?
- Глаза, - ответ
...Закладка в соц.сетях
