Жанр: Боевик
Сармат 3. смерть поправший
...ы в
трюме от солярочных выхлопов не могли рассмотреть друг друга даже на расстоянии пяти
шагов. Сизый дым разъедал людям горло и глаза. По приказу старшего офицера танкисты
вынуждены были надеть противогазы и каски с фонарями, став похожими в них на монстров из
голливудских фильмов ужасов.
Савелов наблюдал за началом погрузки с промежуточной площадки портального крана.
Здесь его и нашел седой, с тоскливыми глазами таможенник.
- Давай проштампую твои бумаги, товарищ председатель кооператива, - сказал он,
глядя мимо него. - Начальство мое таможенное с твоим начальством, итит их мать, все
согласовало и мне строго-настрого приказало в твой груз длинного носа моего не совать. А кто
я против твоего и моего начальства?.. Тьфу, червяк!.. Хотя нюхом чую - дело тут, парень, не
экспортной сельхозтехникой пахнет, а вышкой или годками пятнадцатью колымской отсидки...
- В России от сумы да от тюрьмы, как говорится, не зарекаются... - усмехнулся в ответ
Савелов, наблюдая с волнением, как влипает в листки накладных круглая массивная печать.
- То-то и оно! - вздохнул таможенник. - Вас, ушлых кооператоров, теперь развелось,
как у нас в Судаке на виноградниках нонешним летом филлоксеры. И поди ж ты, все вы,
поганцы, с мохнатой кремлевской лапой. Мне, старику, против вас переть дурнее, чем ссать
против ветра. Эхма, куда катимся?!
- Куда-нибудь прикатимся...
- Прикатимся, прикатимся... А все ж, как в кино говорится, за державу больно обидно, -
опять вздохнул он, не выпуская из прокуренных пальцев последней кипы проштампованных
накладных.
Оглянувшись по сторонам, Савелов вложил в эти пальцы по-банковски запечатанную
пачку сторублевых купюр. Тот, хмыкнув, скривился будто от зубной боли, однако опустил
пачку в оттопыренный карман форменного плаща.
- Ухмыляешься, кооператор?.. - уронил он. - Лепит, мол, служивый за державу, а сам,
итит его мать, карман оттопыренным держит. Попробовал бы я послать тебя с твоими
погаными деньгами, меня бы через день с таможни поперли. Нынче жизнь везде, как в волчьей
стае: все воют и ты вой, коли не хочешь, чтобы тебя за твою правильность загрызли. Ночь
стариковская, парень, длинная: подумаю нынче до утра, к лицу ли мне в моих годах со всеми
вместе выть, может, лучше на покой рапорт написать от греха тяжкого такого.
Не глядя Савелову в глаза, таможенник сунул ему накладные и заторопился в промозглую
мглу, выражая своей сутулой фигурой и шаркающей стариковской походкой полное презрение
к сошедшей с прямого пути жизни, к ухмыляющемуся московскому кооператору Савелову и ко
всему тому, что сейчас творится у эшелона с танками и в трюмах уходящих за кордон
сухогрузов.
"Видно, душу у старика мой груз наизнанку вывернул, - глядя ему вслед, подумал
Савелов. - Аз воздам по грехам вашим!.. Только почему за грехи воздается в нашей
взбесившейся жизни все не тем и не по тому адресу?.."
Его размышления прервал зуммер рации.
- Тащ "Щербинка", у нас на первой лайбе в трюме ЧП!.. Срочно требуется ваше
присутствие, - сообщил чей-то незнакомый взволнованный голос.
- Иду, - отозвался Савелов, унимая внезапно охватившую его дрожь. Не иначе, как в
суматохе танком кого-нибудь раздавило... И нужно, по закону, вызывать милицию и "скорую",
составлять акт о происшествии. Без этого пограничники наверняка заартачатся давать добро на
выход судна из порта... Если так, "тащ Щербинка", то вся операция "Рухлядь" горит синим
пламенем... К утру, как пить, в порт нагрянут очухавшиеся смежники и будут всех шерстить
направо и налево, а за ними нарисуются сволочи журналюги и начнут своим поросячьим визгом
формировать общественное мнение от Парижа до Нью-Йорка. Тогда, "таш Щербинка", без
вопросов, светит тебе не уютный Мюнхен, а промерзлая колымская тундра. По прикидке
старого таможенника - на ближайшие пятнадцать лет.
- Осторожно, товарищ кооператор, здесь узкий трап, - протянул руку Савелову
чумазый офицер в танковом шлеме. - Мои хлопцы полезли в танк, а оттуда как шибанет,
виноват, говном... Смотрят, а он из башни белыми глазами лупает...
- По порядку, старлей. Кто глазами лупает?
- Пацан какой-то... Лупает белыми глазами, а сам весь, виноват, в говне. Видать, в
танковой башне с неделю просидел, а сортира в ней нету...
"Похоже, что провал операции "Рухлядь" пока отменяется", - с облегчением перевел
дыхание Савелов, спускаясь вслед за танкистом в трюм.
- Вон тот пацан, - показал офицер на сидящего у танковой гусеницы худющего
молодого человека с испитым бледным лицом и с отрешенными белыми глазами.
- Час от часу не легче, - чертыхнулся Савелов. - Это же репортер, которого должны
были держать на саратовской базе до особого распоряжения.
- Опять ты, придурок, под моими ногами путаешься! - схватил он его за воротник
куртки и отшатнулся от исходившей от него вони.
- Старлей, вон у борта пожарный шланг, приведите этого обормота в божеский вид, -
приказал он танкисту.
- Есть, товарищ кооператор! - нехотя отозвался тот и показал солдатам на шланг. -
Устройте чмошнику постирушку.
От ледяной струи белые глаза репортера быстро приобрели осмысленное выражение.
Сердобольные танкисты после жестокой экзекуции облачили его в сухой комбинезон и
накинули на плечи теплый солдатский бушлат.
- Ж-ж-жрать!.. Брат-т-тцы, ж-ж-жрать! - лязгая зубами, взмолился репортер.
Откуда-то мигом появился котелок с горячей солдатской кашей, а у офицера нашлась
даже фляжка с водкой. Не дожидаясь, пока белоглазое чмо утолит голод, Савелов с ходу
приступил к допросу:
- Как ты оказался здесь?
- Где здесь, в стране Лимонии и в городе Кенгуру, что ли? - основательно хлебнув из
фляжки, нахально поинтересовался репортер.
- Не корчи идиота, плохо кончится! - еле подавил охватившую его ярость Савелов. -
Слышишь, в борт волны бьют.
- Понял - не дурак, - заглянув в его глаза, кивнул тот. - Вы сами во всем виноваты,
не знаю, какая у вас там кликуха... Зачем было в Саратове вешать на меня статью за измену
родине... Я подумал, на хрена козе баян, и в ту же ночь дал деру из их подвала.
- Как дал деру?
- Как в кино, попросился в нужник. По дороге сопровождающему салаге-первогодку
погладил крышу кирпичом - и в кусты. Через забор лезть побоялся - пристрелят еще, козлы,
впотьмах, и через их КПП ломиться - дохлый номер... Слышу, собаки лают. С перепугу я, как
заяц, сиганул на платформу и в танке затырился. Кто знал, что перед отправкой башенные люки
снаружи задраивают. Эшелон тронулся - я туда-сюда - и все мимо... Поискал штатный
инструмент, чтоб гайки у нижнего люка открутить, а его, видать, кто-то из пузатых прапоров
скоммуниздил. Еду, еду в какую-то страну Лимонию и чувствую себя, как последний фрайер
без жратвы и без сортира...
- Что теперь делать с тобой прикажешь? - заорал Савелов.
Тот, хмелея на глазах, ухмыльнулся и развел руками:
- Говорил тебе, начальник, что с Арка-шей Колышкиным связываться себе дороже
выйдет.
- Чмо ты малохольное, а не Аркаша Колышкин. Неужели еще не дошло, что в дерьмо по
уши ты вляпался! - и отвернувшись в ярости, Савелов поднес к губам рацию: - "Купавна",
"Купавна", я "Щербинка"... Срочно ко мне в трюм, "Купавна".
"Купавна" появился через несколько минут. Савелов, пояснив ему ситуацию, озабоченно
спросил:
- Посоветуй, "Купавна", как избавиться от говнюка - не в море же его топить?
- Топить грешно и отпустить - лажа выйдет, - задумался тот. - Репортеры - народ
ушлый. Доберется до связи с Москвой, считай - вся операция псу под хвост.
Пусть уж лучше уплывает, говнюк, подальше от земли нашей грешной.
- Ты в своем уме?.. Он же за бугром хай поднимет.
- Той стране, которой груз адресован, не с руки будет его хай... Мои мужики в пути ему
популярно объяснят, что к чему. Ежели поймет, глядишь, через месячишка два мужики ему
ксиву нарисуют и на обратную дорогу билет купят.
- А если не поймет?
- Извини, "Щербинка", тогда выбора у них не будет...
- Спасибо, "Купавна"! - протянул руку Савелов. - Камень с души снял.
- А-а! - отмахнулся тот. - У самого растет такой же недоумок - все ковбоями и
прериями бредит.
Через несколько минут в трюме появились неулыбчивые мужики в одинаковых черных
куртках. Они молча запихнули орущего благим матом, захмелевшего Аркашу Колышкина в
башню танка и затолкали туда рюкзак с сухим пайком.
- Ведро с крышкой не забудьте ему поставить вместо параши, - напомнил Савелов и
протянул одному из них бутылку водки. - Способ варварский, но, как известно, память
отшибает.
Тот понимающе кивнул и, не обращая внимания на бурные протесты Аркаши Колышкина,
влил в его горло всю бутылку, без остатка. Через несколько минут, в жестком кресле
пушкаря-наводчика, Аркаша спал сном праведника.
- Если крыша в этой мышеловке у пацана не поедет, в конечный пункт мы его доставим
без проблем, а там не взыщите - по обстоятельствам, - сказал Савелову мужик, после того
как спустил в танк ведро с крышкой и задраил люк башни.
Выбравшись из трюма корабля, Савелов направился к эшелону, из которого стрелы трех
портальных кранов один за другим выдергивали танки. У эшелона его чуть не сбил с ног
взволнованный бригадир такелажников.
- Ищу, ищу, начальник, а ты как сквозь землю! - заорал он. - Моим ребятам,
бляха-муха, четверо каких-то крутых стволы в нос суют. Куда, мол, груз и кто отправитель,
говори, мол, бляха-муха, а то порешим на месте?
- Говоришь, четверо их?
- Ага, бляха-муха. Еще четверо за проходной в машине кантуются. Знай я такое дело, ни
в жисть, бляха-муха, с твоим грузом не связался бы, начальник.
- Ты их раньше когда-нибудь видел?
- Не-а. По говору и по номерам на машинах - не наши. Мабудь, зараз рэкетиры на порт
наехали, мать их Клавдю, суку неумытую!
- Задержи, Иван, гостей у вагонов минуты три, сейчас моя служба узнает, кто они и
откуда, - попросил Савелов, хватаясь за рацию.
- Лады! - без особого энтузиазма согласился тот. - Только, начальник, скажи своей
службе, чтобы по-черному их не му-дохали. Вы уедете, а нам жить тут и, почитай, у каждого
ребятишки малые.
- "Купавна", "Купавна", я "Щербинка", откликнись, прием, - повернувшись спиной к
ветру, заорал Савелов в рацию.
- Я "Купавна", что стряслось, "Щербинка"?
- Гости пожаловали, "Купавна", со стволами... Принимай меры.
- Сколько их?
- Четверо у вагонов и четверо в машине за проходной.
- Понял, "Щербинка". Конец связи.
Трое в штатском заломили бригадиру руки и прижали его к буферу между вагонами, а
четвертый, видимо, старший из них, наотмашь ударив в лицо, заорал ему в ухо:
- Кто отправитель и кто получатель груза, отвечай, козлятина?
- А я почем знаю, - рвался от них тот.
- Наряд на погрузку бронетехники от кого получал?
- Узнай в конторе, начальник! Мое дело, бляха-муха, грузить, а на остальное клал я с
прибором.
Старший всадил ему в живот кулак.
- Отвечай, сука, не тяни время!
- Убива-а-а-ают!.. Помогите-е-е-е!!! - заорал бригадир, увидев заплывающим взглядом
выползающую из темноты "вахтовку".
- Закинчуй базар, козел! - зажал ему рот один из державших. - Якшо мудацьки мозги
нэ варять, зараз Мыкола влупыть тоби и будэшь всэ остання життя кровью ссаты.
Вислоносый амбал Мыкола для острастки сплюнул в кулак, но замахнуться не успел -
сзади на его голову опустился приклад автомата. Закатив глаза, Мыкола спелым снопом рухнул
на шпалы, а выпрыгнувшие из "вахтовки" люди в черных масках наставили на остальных
кургузые "АКСы", потом, развернув их к вагонному борту, выхватили из их подмышечных
кобур табельные "Макаровы".
- Урою, суки! - не унимался старший. - Утром в ИВС вы у меня на коленях ползать
будете, свое говно жрать, долбаные отморозки!
Широкоплечий человек в маске и летной кожаной куртке хмыкнул и коротким посылом
кулака впечатал его лицо в металлический угол вагона. Бригадир отшатнулся от упавшего ему
под ноги человека и в страхе попятился.
- Вы чо, мужики, по полной программе мудохаете-то?.. Может, они и впрямь,
бляха-муха, из "Конторы"?..
- Рэкет, - бросил ему подошедший Савелов. - Обыкновенное бандитское говно, Иван,
а говно учить надо. Что с остальными за проходной? - спросил он человека в маске.
- Отдыхают на дебаркадере, - ответил тот спокойным голосом.
- Вам видней, но на бандюков они не похожи! - повернулся к Савелову совсем
ошалевший бригадир, увидев, что люди в масках тащат обидчиков к вахтовке. - Бляха-муха,
куда они их?
- На кудыкину гору, - жестко бросил Савелов. - Не трясись, бугор, в твоем городе они
больше не появятся. Время поджимает, - посмотрев на часы, озабоченно добавил он. - До
рассвета кровь из носу успеть надо.
- Этот состав, почитай, разгружен, - ответил тот. - Гони следующий, начальник.
Разгруженный состав с погашенными огнями уполз в тупик, а на его место сразу же вполз
следующий. И снова с треском стали отваливаться от вагонов доски-горбылины и грозные
боевые машины одна за другой, раскачиваясь в стропах, поплыли в ночном воздухе, чтобы
через несколько минут скрыться в трюмах корабля.
В его рубке, напичканной под завязку навигационной аппаратурой, Савелов протянул
хмурому пограничному офицеру кипу проштампованных таможенником накладных. Бегло
ознакомившись с ними, офицер кинул руку к козырьку зеленой фуражки и повернулся к
капитану сухогруза.
- Посторонних людей и грузов на вверенном вам судне пограничным нарядом не
обнаружено, - сказал он, не глядя ему в глаза. - Документы на груз в порядке - можете
выходить в море, товарищ капитан. Семь футов под килем вам и попутного ветра!
- Спасибо, майор! - кивнул тот и склонился над переговорным устройством.
- Палубной команде авра-а-ал! Всем стоять согласно швартовому расписанию! Команде
занять свои места! Приготовиться к выходу в море! - разнесся его хриплый голос над
затянутой сизым дымом палубой сухогруза.
Савелов проводил пограничника до трапа и, убедившись, что остальные его подчиненные
уже покинули причал, сунул в карман офицера запечатанную пачку долларов.
- Приказано, майор, передать вам это.
- Мать твою, так и знал! - выдохнул тот, и со злостью вложил пачку обратно в руку
Савелова. - Мне приказали, гражданин кооператор - я перепутал комбайны "Нива" с
танками Т-84. Тупой, понимаешь, я. Тупой, как сибирский валенок. Не могу отличить тяжелую
бронетехнику с боевыми комплектами от сенокосилок и культиваторов... Не могу, блин, и все
- хоть режьте меня, хоть ешьте меня!..
- Не выкобенивайся, майор...
- Мне приказали не отличить - не отличил. Приказали молчать - буду молчать, как
пионер на допросе, как карась в пруду. Что еще надо от меня?
- Мне тоже приказали...
- Пошел ты!.. - совсем вышел из себя майор. - У музея Айвазовского болтается на
приколе ресторан - шхуна "Алые паруса", спусти там на московских проституток свои сраные
баксы.
- Спасибо.
- За что?..
- За московских проституток спасибо.
- Честь имею! - козырнув, бросил пограничник и сбежал по трапу на причал.
К Савелову, оставшемуся стоять у борта, подошел капитан корабля.
- Пора отваливать, господин хороший, - просипел он простуженным голосом. - Будь
ласка, покинь к ядреней фене борт.
- В нейтральных водах, капитан, сразу поднимите либерийский флаг, - не обращая
внимания на его отчужденный, почти враждебный тон, напомнил Савелов и показал на
поднимающихся по трапу семерых мужчин в черных куртках с тяжеленными рюкзаками за
спинами. - Нравится вам или нет, капитан, но мои люди будут сопровождать груз до самого
порта назначения.
- Кто бы мне еще назвал его...
- Скоро назовут. Но учтите: в случае нештатной ситуации, грозящей осложнением
международной обстановки, мои люди имеют приказ на немедленное уничтожение судна. И не
сомневайтесь, капитан, - они выполнят его.
- Блин, обязательно вляпаюсь то в компартию, то в говно! В Анголу, в коробках из-под
сухого молока взрывчатку возил - знал, что, куда и зачем возил. В Ирак ракетные комплексы
таскал - знал, куда и зачем таскал, но до такого маразма, чтобы лайбу на дно пускать, еще не
доходило!.. Интересно, кому это в головку стукнуло: танки с боекомплектами за сенокосилки и
комбайны выдавать?
- Морской волк, разве вам не объяснили, что забывать, куда и что вы таскали, входит в
ваши служебные обязанности? - оборвал его Савелов и, не дожидаясь ответа, направился к
трапу.
- Вахтенным стоять на местах! - разнесся над причалом сиплый голос взбешенного
капитана. - Трап поднять!.. Носовые и кормовые отдать!
Заработавшие на полные обороты винты буксира подняли из глубины буруны
грязно-масляной воды. Толстый канат, связывающий его с носом осевшего по ватерлинию
сухогруза, натянулся, и под тоскливые крики разбуженных чаек его борт стал медленно
удаляться от причальных кнехтов. Скоро топовые огни буксира описали круг по левому борту
сухогруза и стали снова приближаться к причалу.
Не включая огней и не давая прощальных гудков, громадный сухогруз быстро скрылся в
ночном штормовом просторе. Следом за ним буксиры потянули от причала в открытое море два
других, загруженных по ватерлинию, корабля.
- Начальник, а ты сомневался, что до шести по нулям не управимся, - сказал
смотрящему им вслед Савелову подошедший бригадир такелажников и выразительно потер
пальцы друг об друга. - Я это... насчет картошки, дрова поджарить...
Савелов протянул ему несколько плотных пачек в банковских упаковках.
- Здесь на всех "картошки" с лихвой хватит, Иван, можешь не считать, а три ящика
водки у вахтера на проходной.
- Каждую смену, бляха-муха, такую бы пруху! - вяло отозвался тот и подмигнул
подбитым глазом: - Начальник, не побрезгуй с гегемоном с устатку по стопарику, а?
- Не могу, Иван, - служба.
- Лажовая твоя служба, начальник, - сунул пятерню бригадир. - Нынче грудь в
крестах, а завтра, бляха-муха, эти кресты, глядишь, к земле тебя придавят...
- Это ты о... о картошке, дрова поджарить?
- Не-а. О халявном куске сыра в мышеловке, начальник, - оглянувшись, сказал
бригадир. - Еще о том, что за водокачкой доска в заборе на одном гвозде держится.
- Думаешь, мне она пригодится?
- За проходной опять крутые нарисовались, бляха-муха, тобой дюже интересуются.
- Коли так, бывай, Иван.
- Бывай, начальник.
Дойдя до забора, отделяющего территорию порта от железной дороги, Савелов на ощупь
нашел болтающуюся на одном гвозде доску и отвел ее в сторону. Протиснувшись сквозь узкую
дыру, он оказался в полутора метрах от железнодорожной платформы. Путь до привокзальной
площади пришлось проделать под платформой на четвереньках. "Привокзалка", укрытая
налетевшими за ночь мокрыми листьями, была совершенно безлюдна. Держась ближе к
стволам облетевших каштанов, Савельев направился к гостинице "Астория", неприступным
утесом возвышающейся за площадью.
Осторожно заглянув через стекло двери в холл, он отшатнулся - у стойки бара
горбатились над бутылками пива несколько человек в похожих темно-серых плащах.
Под прикрытием кустов жасмина, отделяющих тротуар перед гостиницей от проезжей
части, Савелов на четвереньках добрался до ее угла, потом, вжимаясь спиной в стену,
короткими перебежками - до захламленного ресторанного двора и, перемахнув через
бетонный забор, попал на заросшую старыми липами параллельную улицу. У одного из
безликих домов Савелов нашел под кустами бузины отливающий черной эмалью "Мерседес".
Но прежде чем сесть за его баранку, он поднес к пересохшим губам рацию:
- "Купавна", я "Щербинка", отзовись!
- "Купавна" слушает "Щербинку"! - раздался из рации спокойный голос "Купавны", и
его спокойствие почему-то сразу передалось Савелову.
- "Купавна", я снова под колпаком.
- У кого?
- Я их не знаю.
- Понял, "Щербинка".
- Действую по плану. Добрался до немецкого сувенира. Ухожу на Север, прикрой,
"Купавна".
- Понял... Держи со мной связь, "Щербинка", прикрываю...
Промелькнула окраина Феодосии, растворилось слева в предутренней сумеречи серое
штормовое море, потянулись сразу за городом невысокие горы, и скоро за стеклом "Мерседеса"
слились в одну рваную линию башни и мощные стены Генуэзской крепости и придорожные
дома Судака.
За Судаком "Мерседес" неожиданно врезался в стену косого дождя. Потекли по лобовому
стеклу холодные прозрачные струи. Из них прорисовывалось размытое лицо Сарматова и под
негромкий перебор гитарных струн опять зазвучал его голос:
...Командирский приказ, офицерская честь.
Нас позвали в жестокий бой.
О судьбе нашей скорбная весть
К вам дойдет с той полынь-травой.
С той разрыв-травой, с той травой-бедой,
С травой памяти и забвения...
- Подожди, командир! - ткнув в кнопку магнитофона, остановил перебор струн
Савелов. - Вот ты об офицерской чести... А что она такое - офицерская честь? Архаизм
"времен очаковских и покоренья Крыма". В наш век она - поплавок для недоумков и
солдафонов, и не более того.
- Каждый ее на свои плечи примеряет, - печально ответил из дождевых струй
Сарматов. - Но лишь немногим тяжесть ее по силам...
- Так что же она такое, ответь?
- До креста могильного, до звезды фанерной служить Отечеству, которому присягал.
Отечеству служить, слышишь, Савелов, а не идеологиям и старшим по званию.
- И все?..
- Не все... Трусостью, глупостью и хамством не позорить честь Отечества, честь его
оружия и тем самым честь своих погон.
- Увы, я знал только одного такого офицера - тебя, Сармат.
- А Ваня Бурлаков?.. Алан Хаутов?.. А Шальнов Андрей?.. И даже минер Сашка Силин,
по прозвищу Громыхала.
- Силин - сволочь! Если бы он не предал нас тогда, может быть, все ребята и ты,
командир, были бы сейчас живы.
- Не предавал нас Сашка... Его рассудок просто не выдержал всего того. Старшему
лейтенанту Силину судья - только Бог.
- Только Бог?.. А мне, в стране, им проклятой, каково с офицерской честью в нынешнем
дерьме копаться?..
- В дерьме ли ты или в белом фраке, а честь или есть, или нет ее. Если есть - дерьмо не
пристанет.
- Еще как пристанет!..
- Тогда... кровь смыть все должна. Так у русских испокон было...
- Чья кровь?
- Твоя.
- Жизнь в России - такое дерьмо, Сармат!.. Карамазовщина в обнимку со
смердяковщиной, как говорит мой отец... Не хотим убивать, а убиваем. Грешить не хотим, а
грешим мелко, пакостно, как блудливые мартовские коты... и задницу у сильных мира сего
вылизываем усердней крепостных холопов.
- По себе всех меришь, Савелов?
- Все по себе мерят. Скажешь, комплекс неполноценности профессорского сынка, с
пеленок уверовавшего в свою исключительность и не выдержавшего ни одного экзамена,
устроенного жизнью? Все гораздо хуже, командир.
Из-за струй на несколько мгновений снова появилось лицо Сарматова.
- В Афгане было проще, капитан? - спросил он.
- Проще. Там был ты, командир! - Сарматов печально покачал головой, и его
изображение постепенно размыли струи усилившегося дождя.
Осеннее солнце высветило отвесную гряду белесых скал у небольшого крымского городка
Белогорска. От подножья гряды тянулись к горизонту обезображенные бульдозерами
плантации виноградников. Устав от многочасовой гонки по крымским проселкам, Савелов
свернул с основной дороги на каменистый проселок и остановил машину у одной из плантаций,
вернее, у того, что от нее осталось. Бульдозеры тут старались вовсю. В косых лучах солнца
виноградник теперь напоминал поле битвы гигантских чудовищ, оставивших после себя на
благодатном крымском черноземе перемолотую в труху лозу. Громадные стаи тревожно
галдящих ворон лишь усиливали сходство этого места со скорбным полем недавнего сражения.
- Пейзаж после битвы идиотов с дебилами! - вырвалось вслух у Савелова. -
Ненавижу!.. Какие все они сволочи!..
Неподалеку послышалось овечье блеянье, беззлобный собачий лай, и через минуту из
кустов терновника вышел опирающийся на посох старик-татарин с десятком овец и со старым
добродушным псом. Старик остановился в нескольких шагах от Савелова и, опершись на
суковатый посох, с детским недоуменным выражением на морщинистом скуластом лице стал
вглядываться слезящимися глазами в месиво, бывшее, по-видимому, когда-то опытной
виноградной плантацией, о чем свидетельствовали воткнутые в землю надписанные таблички.
Кое-где по краю плантации поверженным лозам каким-то чудом удалось сохранить по
несколько грузных, подернутых сизым налетом иссиня-черных кистей. Ступая с опаской по
изувеченной земле, будто по минному полю, старик поднял из травы одну из кистей и протянул
ее Савелову.
- "Черный принц" зовут, - по-деревенски смущаясь незнакомого человека, сказал он. -
Якши! Кушай, урус, якши!
- Спасибо, апа! - принял виноградную кисть из его натруженных рук Савелов.
- Коняз Потемкин-паша сапсем маломало "Черный принц" у франков покупал.
Гирей-хан пять лет мала-мала лоза сажал, потом много-много сажал... Джигит-татар тоже лоза
сажал - в набег сапсем забыл ходить... Прадед Ахметка и дед Ахметка, я сам тоже,
Ахметка, - стукнул старик в грудь высохшим кулаком. - Всю жизнь лоза сажал, маладой
вино, сладкий, как урус девка, делал, гость много ждал... Москва сказал - нет лоза. Нет лоза -
нет гость. Зачем, урус, теперь жить Ахметка?..
- Дураков не сеют - они сами родятся, апа, - горько усмехнулся Савелов, чувствуя
почему-то вину перед старым виноградарем.
- Лоза сажать - виноград вырастет, радость вырастет, - вздохнул тот. - Сапсем не
сажать, у татара, хохла, уруса душа емшан-трава зарастет, беда вырастет... Балшой беда скоро
вырастет, урус.
- Согласен, апа, - уронил Савелов. - На разоренном поле вырастает только
чертополох.
Старик покосился на него и перевел взгляд на стаю галдящих ворон:
- Ворон шибко кричит, собака нос в трава прячет - Аллах завтра снег дает. Цоб, цоб,
цобе! - прикрикнул он на овец и, не прощаясь, ушел по тропинке, шаркая по камням
резиновыми галошами с загнутыми носами.
- Цоб, цоб, цобе! - еще долго доносилось из зарослей терновника, обсыпанного
крупными, как слива, черными плодами.
После его ухода Савелов позволил себе часовой сон.
В доме за высоким забором на одной из окраинных улочек тихого Белогорска при
появлении "Мерседеса" двое мужчин, одетых по-домашнему, в шлепанцах на босу ногу,
раскрыли глухие металлические ворота. Савелова здесь явно ждали
...Закладка в соц.сетях
