Жанр: Боевик
Экстрасенс (скунс 12)
... когда печь топится
каменным углем.
— Давай, сердечный, снимай скорей мокрое свое. — И бабка
повернулась к мистеру Бэру. — Чего-нибудь тебе подыщу. А нет, так в
тулуп закутаешься. Ладно, они молодые, из них дурь не вышибли, а ты-то
куда на старости? Да хватани ты эту спиртягу скорей!
— Он иностранец, бабушка, с Аляски, — прервал ее монологи Николай
Николаевич.
— А по мне, хоть с Антарктики, все равно человек! — отозвалась
бабка.
Она завела мистера Бэра во вторую часть комнаты, отгороженную
занавеской, и он, предварительно хватив из кружки поднесенного ею
разведенного спирта, принялся распаковывать свой уже слегка
затвердевший снаружи рюкзак, чтобы переодеться в сухое. Его промокшие
унты были поставлены на некотором расстоянии от печки, и от них сразу
заструился пар. Теплые брюки тоже скоро были повешены на веревку над
печью.
Бэр вышел к ним в джинсах и в огромных серых валенках, которые
ему дала бабка. После второй порции согревающего он заметно
раскраснелся.
— Что вы так наспех, словно бродяги какие. Вы уж сядьте как люди.
Я огурчиков соленых подложу, капустку выложу, мороженую рыбу, —
внушала бабка Вите, принимая его за главного. — И вашего нерусского
тоже надо прогреть.
Через несколько минут на столе лежала нарезанная толстыми ломтями
та самая колбаса без мяса, которую выпускала жена городского
чиновника. Рядом в эмалированной миске поместилась мороженая рыбина.
Ее нарезали тонкими ломтями и она приятно таяла во рту.
— Сколько лет ем строганину, — заметил водила Витя, — всегда мясо
поутру отдает, а рыба — нет!
Он не только не чувствовал за собой никакой вины, а, пожалуй,
наоборот, играл чуть ли не героя. К тому же успел хватануть спирта
раза в два больше, чем остальные. И Николай раздумывал о том, как бы
его остановить, чтобы он вовсе не раскис.
— Ты не боись. — Витя, видимо, заметил настороженный взгляд
Николая. — ГАИ тут нет, менты тоже не суются. Тут один закон — тундра
и море. Щас твоего профессора распарим и тронемся.
Профессор, переодетый в валенки и застиранные джинсы, сразу
принял сходство с нормальным российским пенсионером, каких можно
встретить по всем городам и весям. Он с любопытством оглядывал стены
жилища, в котором уже несколько лет после закрытия станции ютилась
хозяйка, и доброжелательно улыбался. Потом его внимание привлекли
фотографии, нацепленные на большой лист картона. Фотографии,
по-видимому, отображали жизнь и приключения бабки, а также ее родных в
разные эпохи столетия.
— Как зовут хозяйку этого гостеприимного дома? — спросил Бэр и
добавил по-русски: — Имя-отчество?
Он протопал за занавеску и вернулся оттуда с блокнотиком и
фотоаппаратом-
мыльницей
.
— Простите, наш гость интересуется вашим именем и отчеством, —
перевел Николай. — Да и мы — тоже. А то не знаем, кому спасибо
сказать.
— Сам-то ваш, этот гость, он из какой земли, вы сказали? Из
Норвегии или подальше?
— С Аляски.
— Нет. — И хозяйка с сомнением покачала головой. — Я аляскинских
ни разу не встречала. Немецкие заезжали, японские — тоже заезжали
недавно, двое, а аляскинские — нет. Первый раз. В молодости —
американских с английскими жителями тоже в городе встречала, а
аляскинских — нет, не встречала.
— Так имя и отчество-то ваше как?
— Ну, пусть напишет Марфа Андреевна. Могу и сама латинскими
буквами записать, это я не забыла. — И она посмотрела на профессора,
который совал в руки свой аппарат-
мыльницу
Виталию. — Он что, еще и
сняться со мной рядом желает? — удивилась бабка, разгадав жест Бэра.
Николай взял из рук профессора фотоаппарат, поставил их с
хозяйкой у печи рядом, навел
мыльницу
и щелкнул вспышкой.
— Живу тут почти полвека. Муж у меня был начальник всего этого
дела. Теперь-то станцию закрыли, все ушли, старика я здесь на
территории и похоронила, а живу и живу, охраняю пустое место. Как
мальчик из рассказа
Честное слово
. Все ушли, а он — стоит, пост
стережет.
Мистер Бэр в это время, повернувшись к ним длинной тощей спиной,
продолжал с интересом изучать бабкины фотографии.
Николай Николаевич тоже подошел к ним и стал рассматривать, как
хозяйка на фотографиях постепенно молодеет. Рядом с ней часто стоял
плечистый мужчина с большой головой и умными глазами. Иногда он был
один: то во время запуска шара-зонда, то в компании мужчин, одетых в
военную форму.
— Это, по-видимому, ее муж, — сказал по-английски Николай.
Бэр согласно кивнул.
— Муж, муж, — подтвердила бабка, видимо уловившая смысл
сказанного. — Троих детей с ним нажила. Двое — во Владивостоке, один —
на Камчатке. Все пошли по геофизике. Когда их теперь увижу!
Муж тоже молодел вместе с супругой. А на одной фотографии они
стояли вместе с тремя мальчишками разных возрастов, поразительно
похожими друг на друга и на своего отца — такими же головастыми,
крепкими. Но в самом верхнем углу юная бабка, очень красивая, стояла с
другим молодым человеком, прижавшись к нему плечом, полная счастья.
Человек тот был явно не российского происхождения — в иностранной
военно-морской форме, высокий, худой, с лицом, переполненным юношеской
мечтательности.
— Ну, всю подноготную мою изучили? — с шутливой грубоватостью
спросила хозяйка. — Или чего дополнить? Садитесь-ка лучше к столу, еще
поешьте.
И она перевернула брюки Бэра, висевшие на веревке над печью.
Всякий раз, когда Николай Николаевич подъезжал к Беленцам, он
испытывал легкий трепет в душе от желания немедленно взяться за
любимую работу. Он всегда помнил то счастливое состояние, с которым
семнадцать лет назад нес по Невскому в дешевеньком пластмассовом
дипломате академический сборник
Проблемы биологии моря
с собственной
статьей. Для него, четверокурсника, это было сравнимо с тем, как если
бы безвестному молодому физкультурнику, впервые пришедшему в спортзал
на тренировку, дня через два объявили бы о зачислении в олимпийскую
сборную. В том сборнике фамилия студента Горюнова была в одном перечне
с фамилиями известных докторов наук и академиков.
Ему тогда казалось, что все радости жизни — пустяк по сравнению с
вечерами, которые он просиживал у мерно гудящего электронного
микроскопа в факультетской лаборатории.
А потом случилось еще одно чудо. Сам московский академик Ведищев,
которого называли основателем российской школы молекулярной биологии,
заехавший по делам в Ленинград, посетил их и вошел в аудиторию в
сопровождении заведующего кафедрой. Это был ссутулившийся от
многолетнего сидения за рабочими столами старикан с длинными руками и
громким голосом.
— Есть здесь Горюнов? — спросил он от дверей.
— Есть, есть, — подтвердил, показывая глазами на Николая,
заведующий кафедрой.
— Подойдите-ка, я на вас посмотрю.
Николай, смущаясь, приблизился. И, пожалуй, не только смущаясь, а
с жутким мгновенным испугом: вдруг кто-то еще в России сделал похожую
работу раньше него и теперь доказывает свое авторство.
Но Ведищев, схватив своей стариковской сухой ладонью его руку,
проговорил:
— Читал, читал. Оригинальная, по-настоящему интересная работа.
Многообещающий молодой человек. Если не собьется с пути. Не выпиваете?
— Нет, — хрипло выговорил Николай.
— Он у нас трезвенник! — подтвердили согруппницы в аудитории. — И
девственник! — хихикнул кто-то, не очень соображая, кто стоит у
дверей.
— Смотрите у меня! — Ведищев все еще не отпускал его руку. —
Птица удачи — очень капризная дама.
— Ты эту руку больше не мой, — советовали ему согруппники после
ухода академика. — А еще лучше — продай в музей.
Через два дня после того посещения Ведищев заснул в мягком купе
Красной стрелы
и не проснулся. Все центральные газеты напечатали его
портреты с большими некрологами. Так получилось, что Горюнов как бы
исполнил роль юного Пушкина в сцене
Старик Державин нас заметил…
.
Тот же заведующий кафедрой несколько раз уговаривал Николая
остаться в аспирантуре. Все-таки он был звездой факультета. По крайней
мере на тот год. Но Николай, к недоумению многих, выбрал забытую Богом
биостанцию на Дальнем Востоке, до которой добраться-то можно было не
всегда, — остров Русский. Зато там никто над ним не висел, не мешал
работать, что он и делал, иногда просиживая у микроскопа сутками, до
рези в глазах.
А потом появилась Вика. Из-за нее он перебрался поближе, поменяв
Японское море на Баренцево.
…Робкий огонек, который был сначала едва виден в белесой мгле,
довольно быстро размножился. На единственной улице в Беленцах фонари
горели по-прежнему.
— Как и обещал, доставили с ветерком, — похвалился водила Витя,
заглушив двигатель у жилого корпуса. — И что примечательно — совсем
здоровыми! С тебя колба спирта, Николаич.
— Ладно, — отмахнулся Николай Николаевич и повернулся к гостю. —
Здесь мы будем жить, мистер Бэр.
Баренцево море никогда особенно теплым не было. Но зато и не
замерзало: кое-какие струи от Гольфстрима доходили даже до их залива.
Перпендикулярно к берегу в море уходил низкий пирс, который при
хороших ветрах перехлестывали волны. Сейчас ветер был не настолько
сильным, хотя на волнах прыгали пенистые барашки. В конце пирса стояла
сколоченная наспех из ящиков будка. Ее раза два в году сдувало в море,
и Николаю Николаевичу приходилось строить новую. В будке он
переодевался. Там был высокий решетчатый пол, лавки, крючки для
одежды. На крыше будки зажигался прожектор — Николай поставил его с
тех пор, как однажды, потеряв ориентацию, отплыл далеко и не смог за
пеленой мелкого дождя разглядеть пирса, а также и берега. С тех пор,
поднимаясь на поверхность, он время от времени оглядывался, и свет
прожектора придавал если не ощущение комфорта, то по крайней мере
устойчивости мира. За ночь довольно сильно подморозило, и мелкая
снежная крупа, которую гнал ветер, колола щеки. Она сыпалась в море и
мгновенно в нем растворялась.
Профессор Бэр в окончательно высохшей одежде и высоких сапогах
прошел вместе с ним по осклизлому, покрытому ржавыми пятнами пирсу,
держа в руках ласты. Все остальные причиндалы нес Николай. Бэр остался
деликатно ждать около раздевалки, пока Николай повесил куртку, снял
джинсы, резиновые сапоги с войлочным вкладышем, а потом, привычно
поджимая босые ноги, стал натягивать поверх тренировочных штанов
вязаное шерстяное водолазное белье — свитер и штаны на резиновых
лямках. Поверх штанов он натянул водолазные чулки, которые доходили
ему до ляжек, и после этого стал всовывать свое тело, начиная с ног, в
гидрокостюм
Садко
, названный так в честь первого отраженного русским
эпосом путешественника на дно к царю морскому. Когда-то костюм был
новеньким, теперь же всю его поверхность покрывали белесоватые пятна,
местами он довольно сильно растянулся, и было ясно, что жизни его идут
последние сроки. Но видов на обновку пока не существовало. Поэтому
Николай старался натягивать его на себя с предельной осторожностью,
чтобы, не дай Бог, в каком-нибудь тонком месте не порвалось. На
переодевание уходило минут десять — пятнадцать. Еще полагалось
нацепить на руки несколько браслетов, чтобы под рукава не затекала
вода. Баллоны были проверены перед выходом, и Николай привычно навесил
их на спину, перекинул через плечи две лямки, затянул на поясе
брассовый ремень. К ремню был прикреплен и конец.
После этого, шлепая ластами по скользкой наледи пирса, Николай
выбрался наружу. Бэр поправил за спиной баллоны, которые, по его
мнению, были приторочены неплотно, и взял свободную часть свернутого
конца. Погружаться без второго человека, который
держал на конце
, то
есть страховал, было строжайше запрещено. Случись что, страховщик
быстро бы вытянул на поверхность тело кандидата в утопленники. Такое
действительно случалось. Даже сам Николай Николаевич когда-то вытащил
водолаза дядю Федю, у которого именно под водой начался инфаркт. И что
примечательно, водолаза удалось сохранить среди живых. Хотя в
последнее время, когда людей на базе не стало, Николай часто уходил
под воду один.
Но в этот раз у него был знатный ассистент.
Бэр, отворачиваясь от бьющего в лицо снежной крупой ветра,
похлопал Николая по плечу, и Николай, уже в маске, привычно зажав
загубник, взялся за шершавые, объеденные морем, солью и ветрами,
гнутые металлические поручни и шаг за шагом стал опускаться к
плескавшемуся внизу морю.
Там, в метрах шестидесяти от пирса, на глубине пяти — семи метров
тянулись его плантации. Оттуда ему и надо было собрать с нескольких
мест образцы культуры.
Когда-то по неопытности он прыгнул в воду солдатиком и получил
баллонами по затылку.
— А мог бы и сознание потерять, — сказали тогда ему, — и привет
предкам.
С тех пор он опускался только спиной к воде, и никак иначе.
Погрузившись, он ощутил холод неприкрытой шлемом частью щек,
дернул разок за канат, подавая сигнал Бэру, что все в порядке, и
привычно заработал ластами.
Эта сигнализация работала одинаково на всех языках мира: один
рывок — все в порядке, два — проверь воздух, три — экстренный выход.
Когда минут через пятнадцать он поднялся по той же изъеденной
металлической лестнице с сумкой в руке, в которой были образцы
водорослей, доктор Бэр быстрыми шагами ходил по пирсу около раздевалки
и вид у него был весьма замороженный.
— И так вы погружаетесь каждый день? — спросил он.
— Иногда по два раза в день, — подтвердил Николай, опершись
спиной о дощатую стенку раздевалки и сбрасывая ласты.
Бэр сокрушенно покачал головой:
— Вы — мужественный человек, мистер Горюнов. Но вам положена
двойная, или нет — тройная оплата.
Николай лишь грустно улыбнулся.
А потом они сидели вдвоем в лабораторном корпусе, стены которого
были хотя и облезлыми, но зато внутри сохранялось домашнее тепло, и с
упоением проводили все те эксперименты, которые Николай привык делать
один. Фиксировали в растворе культуру, добавляли реагент, наблюдали в
микроскоп за изменением хлоропласта. После этого вписывали данные в
табличку.
В этой общей работе Николай даже забыл, что он говорит с Бэром
по-английски, что перед ним восьмидесятилетний человек и что человек
этот — один из нынешних мировых светил.
— Ну-ка, дайте мне взглянуть, — торопил он замешкавшегося Бэра, и
тот послушно отодвигался от микроскопа, но зато, когда однажды Николай
неточно поставил стеклышко с культурой, воскликнул:
— Растяпа, давайте сюда быстрей, я это сделаю лучше!
Так они и проработали вдвоем до вечера под тихое бурчание радио,
которое то пересказывало последние новости, то философствовало о
распаде цивилизации, а то вдруг начинало наигрывать полузабытые
сладостные мелодии.
Беленцы строили в середине семидесятых на нефтедоллары. Как
академическую научную базу. И поэтому строили с размахом. Тогда все
здесь, по-видимому, было новым и не таким уж бедным. Каждый
приезжавший научный сотрудник немедленно получал жилье. Если
заманивали молодого человека без степени, но с женой, — он вселялся в
однокомнатную квартиру. Стоило ему защититься, как на виду у всех он
переезжал в двухкомнатную. Доктора наук жили в трехкомнатных. Таким
забавным способом директор поощрял научный поиск у своих кадров.
Николай Николаевич успел застать веселый детский гвалт в жилом
корпусе, где все знали друг друга и постоянно ходили друг к другу в
гости. Здесь же, метрах в двухстах, был детский сад, там работали жены
коллег. Рядом с детским садом — школа. Полноценная, с музыкальным,
художественным и научно-биологическим уклоном. В ней тоже преподавали
жены коллег. Только в классах училось по пять-шесть учеников.
Поразительно, но тогда стране хватало денег на все: их учителя
получали полновесную зарплату и северные надбавки. Роскошная жизнь
достигла апогея, когда в поселке собрались строить бассейн и зимний
сад с солярием, даже вырыли под них котлован. На том все и оборвалось.
Так и осталась зиять посередине единственной улицы огромная
ямища, загаженная всевозможным хламом. Хорошо, хоть зимой прикрывают
ее сугробы.
— Жаль, очень жаль! — говорил мистер Бэр, когда они с Николаем
Николаевичем вечером во время прогулки обошли котлован и повернули
назад, к лабораторным корпусам. — Так много домов, в которых никто не
живет! А ведь в каждом из них могла бы идти научная жизнь! Скажите,
Николай, у ваших знакомых могут найтись для меня лыжи? — неожиданно
спросил он. — Я бы хотел с утра пробежаться на лыжах. На Аляске я
каждое утро хожу — иногда пять, но чаще — десять километров.
— Постараюсь подобрать, — пообещал Николай. Когда они вернулись с
прогулки и сбивали в прихожей с обуви снег, позвонила Вика.
— Коля, ты только за нас не беспокойся, работай спокойно, —
говорила она. — К нам приходил экстрасенс. Сказал, что обязательно
вылечит. У Димки очень искривленное биополе, оттого что не точно
настроена карма. Он ее перенастроил, выправил поле, и, представляешь,
сегодня не было приступа. Ни одного! Здорово?
Николай Николаевич хотел сказать что-нибудь обычное, чтоб она не
слишком верила этим самым экстрасенсам, но у жены был такой легкий,
радостный голос, что он не стал портить ей настроение своими советами.
Тем более что Вика из-за Димки не спала уже множество ночей, а он тут
не слишком-то мог помочь.
— Вы очень любите свою жену, — улыбнулся Бэр, когда Николай
Николаевич положил трубку. — У вас лицо переменилось, когда вы
заговорили с ней. И хотя я не понял ни одного слова, кроме
здравствуй
и
целую
, но сразу догадался, что вы разговариваете с
любимой женщиной, — так посветлело ваше лицо.
У Бэра на эти три дня была своя квартира, однокомнатная, на той
же площадке. Но только в ванной комнате там были свинчены краны и
разбита раковина. И когда растерянный мистер через две минуты после
вселения зашел к Николаю, тот помчался к коменданту за ключом от
другой квартиры. На всякий случай он решил сначала обследовать ее сам.
Как директор накануне номер Бэра в институтской гостинице. И оказался
прав. Стены комнаты оказались настолько обшарпанными, забрызганными то
ли вином, то ли кровью, что Николай не решился даже вводить туда Бэра
и предложил ему вторую комнату в собственной квартире. На что
иностранная знаменитость покладисто согласилась.
Теперь они вместе почистили несколько картофелин, и Бэр принялся
запекать их в духовке в сковороде с крышкой.
Рыбы в Беленцах было по-прежнему вдоволь. Мороженой и
собственного посола. Когда-то здесь содержали боевой отряд
тюленей-камикадзе. Машку, Глашку, Сашку и Пашку. Николай так и не
научился их различать, но инструкторы-дрессировщики узнавали своих
подопечных издалека. Предполагалось, что тюлени, неся боевые заряды,
станут по команде подрывать вражеские подводные лодки. Предполагалось
также увеличить этот отряд до сотни.
Те времена закончились, тюлени сбежали к сородичам. А собственная
лицензия на отлов рыбы возобновлялась ежегодно. За
спиртом-ректификатом тоже не надо было далеко ходить. Он имелся в
каждой лаборатории.
— Мне очень неловко, мистер Бэр, что вам приходится жить в столь
скудных условиях, к тому же я не могу предоставить вам необходимого
набора овощей, — принялся в который раз извиняться Николай, после того
как они уже подняли маленькие хрустальные стопочки, в которых было по
чайной ложке спирта, за здоровье друг друга.
— Это все суета, — отмахнулся Бэр. — Вам этого не понять,
Николай. Вам даже нет сорока. И вы скорее всего не ощущаете радость
каждого мгновения жизни так остро, как я. Это может показаться
странным, но лишь где-то за шестьдесят я убедился в мудрости Эпикура.
Нет, не прожигать жизнь, а просто ценить каждое ее мгновение, находить
в каждом мгновении радость и благодарить Бога за каждое мгновение
жизни, которое он нам дарит. Вы ведь, наверное, атеист? Хотя, я видел,
у вас сейчас снова открыли много церквей и даже ваши президенты
молятся в храмах.
— Один раз в году.
— Когда мне было столько, сколько сейчас вам, я тоже был
атеистом. В нашей науке гипотеза о Творце может показаться излишней. А
чудес — я их не встречал ни разу.
— Честно говоря, я тоже.
— Но неожиданно я понял, что заблуждался всю прежнюю жизнь. Так
же и вы сейчас заблуждаетесь, отрицая чудо.
Они выпили по второй стопочке и по третьей.
— Я вам все объясню. Однажды среди ночи на меня снизошло
озарение. Примерно как на сидящего под смоковницей Гаутаму.
— Вот как? Очень интересно! — сказал Николай Николаевич, чтобы
сказать хоть что-нибудь.
Хотя ему и в самом деле было интересно слушать рассуждения
мистера Бэра. Даже про Будду.
— Так вот. Мы ждем, чтобы в подтверждение своего существования
Бог предъявил нам какое-нибудь чудо. И многие умирают, разочарованные,
так как, по. их мнению, никаких чудес они не увидели. На самом же деле
чудо с каждым из нас происходит постоянно! Бог являет нам чудо
посредством каждого мгновения нашей жизни. Если принять, что жизнь
человечества, а следовательно, и жизнь разума во Вселенной уникальна,
— то жизнь каждой личности озарена божественным чудом. Любой миг нашей
с вами жизни — это уже чудо! Я знаю, эта мысль может показаться
простой и, может быть, даже банальной, и слова
благоговение перед
жизнью
сказаны очень давно…
— Нет-нет, в этом и в самом деле есть мудрый смысл… Возможно,
самый главный.
— И может быть, именно после той ночи, когда ко мне пришло
просветление, я особенно сильно стал чувствовать радость за каждое
новое мгновение… В этом и спрятан сокровенный смысл жизни человека — в
ощущении радости и понимании чуда. Вот так, дорогой Николай.
Когда-нибудь это почувствуете и вы.
Они помолчали несколько минут, а потом мистер Бэр полез в задний
карман джинсов за бумажником и достал оттуда небольшую черно-белую
фотографию.
— Взгляните, — предложил он, протянув ее Николаю.
Это была та же самая фотография, которая висела на картоне у бабы
Марфы. Юная девушка, озаренная счастьем, стояла рядом с совсем молодым
морским иностранным офицером. Лица их освещало солнце, волосы раздувал
ветер.
Зачем вы ее сорвали?
— чуть не спросил Николай. Но его опередил
своим вопросом Бэр:
— Вам нужно объяснять, кто здесь изображен? И тогда мгновенная
догадка, осенила Николая.
— Догадываюсь, — сказал он, не решаясь признаться в ней.
— Марта — та самая девушка, которую я считал своей невестой в
сорок третьем году. Ее могилу я собирался искать вместе с вами на
городском кладбище. Чтобы положить на нее цветы. Как вы думаете,
Николай, она узнала меня?
— Думаю, нет, — ответил Николай не очень уверенно.
— А я узнал ее, как только вошел. У меня было немало знакомых
женщин, которых я не мог узнать всего-навсего через двадцать лет, так
они были обезображены возрастом. А Марту узнал сразу. И скажу вам
честно, испугался. Она прожила со своим мужем пятьдесят лет. Зачем ей
воспоминание о каком-то иностранце? Тем более что она меня странно
обманула. Вы представляете, Николай, сама назначила мне встречу и не
пришла. Я долго ждал, на улице было морозно. Тогда стояли очень
холодные зимы. Потом я пришел к ней домой, а меня даже не впустили
согреться, хотя видели, как я сильно замерз. Сказали, что она уехала
из Мурманска, потому что не желает больше меня видеть. Так нелепо
кончилась моя любовь, хотя я уже написал о ней своим родителям. Через
неделю мы уплывали. И больше я о ней ничего не знал. Она даже на
письма не отвечала, которые я ей писал еще несколько лет. Как вы
думаете, Николай, я повел себя правильно, притворившись, что ее не
узнал? Быть может, ей даже само воспоминание обо мне было бы
неприятно.
— Я не уверен, мистер Бэр, что это так. Ведь она же повесила
фотографию, где вы стоите вместе с ней.
— Это так. Но вы плохо знаете женщин. — И мистер Бэр лукаво
подмигнул седой мохнатой бровью. — Она повесила ее потому, что другой
такой фотографии, где она выглядела бы столь красивой, у нее, видимо,
нет.
Ритуальные нежности
Из всех клиенток, которые приходили к нему за последние полгода,
эта, пожалуй, была самая некрасивая. Первый раз Инга записала ее к
Ан
...Поділитися у соцмережах
