Жанр: Боевик
Экстрасенс (скунс 12)
... только ее.
— Мистер Бэр предлагает вам, баба Марфа, стать его женой. Он
говорит, что всю жизнь я, то есть он, любил только вас.
— Это как? Прямо сейчас замуж или можно погодить? — ответила она
вполне серьезно. — Нет, постой. Скажи ему, так серьезно скажи, что я
тоже помнила его всегда. Сказал? Теперь скажи, что и мужа, с которым
прожила вместе почти полвека, я не могу выбросить из жизни.
Николай еще не договорил до конца, как в его комнате
требовательно зазвонил телефон. Он бросился к трубке и услышал голос
директора.
— Николай Николаевич, ты? Ну как вы там? Без осложнений?
Осложнений, говорю, нет?
— Все нормально, Павел Григорьевич, работаем.
— Слушай, если там какие сложности, ты мне сразу звони, я
разберусь. Понял меня?
— Все понятно, Павел Григорьевич, спасибо.
— Теперь так. Посторонних у тебя там рядом нет?
— Я один.
— Тогда добро. — И директор вдруг заговорил совсем иным,
проникновенным голосом: — Николай Николаевич, родной! Спасибо тебе. Не
знаю, на какие ты там рычаги нажал, но спасибо тебе сердечное за сына.
Все. Он уже дома, дал подписку о невыезде, но говорит, что дело будет
закрыто. Спасибо тебе, дорогой. Я добро не забываю. Вот так. Ну, до
встречи. Своего гостя береги.
Связь оборвалась, Николай вернулся в соседнюю комнату и понял,
что Бэр с бабой Марфой каким-то образом объяснились до конца.
Баба Марфа, уже одетая в свои широкие фланелевые шаровары,
старательно писала на испорченном графиком листке свой адрес. Перед
нею лежала красивая визитка мистера Бэра. Сам он зашнуровывал лыжные
ботинки.
— Наш директор просит передать вам привет, — сказал Николай. — Я
сейчас тоже оденусь.
— Вам не надо этого делать. Я хочу проводить сам, один.
— Но я не могу вас отпустить одного, мистер Бэр. Вы
представляете, что произойдет, если вы заблудитесь?
— Это невозможно. Я должен побыть с Марфой один, — упрямо
запротестовал Бэр.
Николай вернулся в комнату и, порывшись в вещах, достал ракетницу
с единственной ракетой.
— Это все, что у меня есть. Но будет лучше, если я пойду следом
за вами. На небольшом расстоянии.
— Мистер Горюнов. Я хочу, чтобы вы остались здесь. — В голосе
Бэра Николай почувствовал неожиданное железо. — Марту буду провожать я
один.
— Пусть, пусть проводит, — вступилась вдруг баба Марфа. — Ты не
пугайся. Я ему далеко уйти не дам, скоро назад отправлю.
Ничего хорошего такие проводы Николаю не предвещали. Выйдя на
улицу, он хмуро смотрел, как они надевают лыжи. Потом, когда баба
Марфа поднялась, заставил себя улыбнуться.
Но улыбка, видимо, получилась вымученная, потому что Бэр
проговорил примирительно:
— Не смотрите на меня так, словно видите в последний раз, мистер
Горюнов, у себя дома зимой я хожу на лыжах каждый день. И каждый день
спокойно возвращаюсь.
— Если вас не будет здесь через полтора часа, я выхожу следом, —
только и мог проговорить Николай в ответ.
Он подождал, пока две фигурки лыжников, проехав бок о бок по
улице поселка, не растворились во мгле. И вернулся в дом.
На душе скребли кошки. Отпускать Бэра одного было категорически
нельзя. Случись что, рассказывай потом про упрямое выражение на лице
знаменитого гостя. И Николай Николаевич, вместо того чтобы засесть в
лаборатории, стал натягивать лыжный костюм.
Но тут снова зазвонил телефон.
Опять директор
, — подумал Николай.
Но это была Вика.
— Коля, милый! Ты представляешь, я даже радоваться боюсь, чтоб не
сглазить: у Димки уже две ночи нет приступов. Экстрасенс, Андрей
Бенедиктович, — ужасно хороший человек! Он даже не взял денег,
представляешь! Приходил, что-то такое там сделал, что Димка сразу
по-человечески задышал, и взял его фотографию, чтобы по фотографии
корректировать карму. Я же говорила, что он вылечит, а ты не верил!
Николай считал всех этих корректировщиков карм такими же
жуликами, как лохотронщиков: сначала поздравляют тебя с выигрышем,
потом выманивают деньги, потом исчезают.
Он даже и сейчас хотел предупредить Вику, чтобы она все-таки не
очень доверялась этому Андрею Бенедиктовичу. Потянула, сколько
возможно, с оплатой его камлания. Но Вика перебила:
— И еще, ты знаешь, Андрей Бенедиктович отменил все лекарства.
Сказал, что если и будет кризис, то небольшой и чтобы я ни в коем
случае не вызывала посторонних врачей. У него какая-то своя методика,
которая не допускает вмешательств. А у нас как раз консультация у
профессора послезавтра. Ты как думаешь, стоит ехать?
— Если так уж все в порядке, может, пока не стоит, — посоветовал,
поддавшись ее радости Николай. — Попробуй позвонить и перенести дней
на десять. А там, если все будет хорошо, тогда можно и отменить.
— Ты-то как?
— Хорошо. К Бэру вот знакомая приезжала. Бывшая невеста. Ей
сейчас семьдесят пять.
— Ты только смотри, один не погружайся! Слышишь! И в волну тоже —
не лезь, пожалуйста! Обещаешь?
— Обещаю, — сказал он, улыбаясь.
Он стоял одной ногой в штанине лыжных брюк и, когда положил
трубку, продолжая улыбаться, немедленно стал натягивать вторую.
Через несколько минут Николай уже застегивал крепления на лыжах
рядом с крыльцом, а потом, с силой отталкиваясь палками, заспешил в ту
же сторону, куда уехали Бэр с бабой Марфой.
Бэра он встретил довольно скоро. Тот двигался навстречу,
размеренно отталкиваясь палками, и нисколько не удивился, завидев
Николая Николаевича.
— Мы простились с ней навсегда, и она пошла дальше одна, —
объяснил он. И добавил: — Будем работать, мистер Горюнов. Довольно
грустно знать, что ничего нового меня уже не ждет. Не будет никогда. У
Марты свой долг перед прежней жизнью. И этот долг как крест она должна
нести одна, без меня.
В такой ситуации принято собеседника обнадеживать. И другому
Николай Николаевич объявил бы, что у него тоже все еще впереди. Но тут
промолчал.
Они снова сидели допоздна в полутьме лабораторного корпуса, по
очереди вглядываясь в окуляр микроскопа, время от времени включая
электрический чайник и опуская очередной пакетик
липтона
в
фарфоровые кружки с кипятком.
Данные эксперимента подтверждали предыдущие графики Николая и
наводили обоих на кое-какие новые мысли.
Письмо шантажиста
Владлен Парамонов готовил очередное письмо. В детективных
американских фильмах злодеи для этой цели все еще продолжают вырезать
из газет буквы, а потом наклеивают их с помощью пинцета на лист
бумаги. Это подтверждает мнение о том, что и в самой продвинутой
стране далеко не все успели овладеть компьютерной грамотностью.
Владлену тоже не сразу пришла мысль использовать в качестве
инструмента шантажа принтер.
Хирург, который обещал прооперировать и лечить матушку, сказал
вчера четко: пять тысяч баксов. И взять их Владлен мог только у этой
телевизионной сучки. Но она, известив его о согласии, опять
отмалчивалась. Хотя, в его представлении, выложить пять тысяч баксов
ей было все равно что ему чихнуть.
Это он, пашущий на фирму, да еще играющий по заданиям Андрея то в
водопроводчика, то в газовщика-электрика, не то что на приличную
иномарку не заработал, даже на лечение собственной матери.
И хотя Андрей имел к ним кое-какое родственное отношение, он
насчет денег был скупее скупого рыцаря.
Напущу на тебя Андрея — не пять, пятьдесят захочешь отдать, —
думал Владлен, составляя письмо, — всю жизнь будешь слезы наматывать!
Однако слезы были ему не нужны, а нужны баксы.
Что там делал Андрей с теми дамочками, к которым посылал
Владлена, — было неизвестно. Владлен не влезал в его дела, помня, что
знание — не обязательно свет, но иногда и срок.
Несколько дней назад, зайдя в магазин ритуальных услуг по работе
от фирмы, он незаметно приватизировал у них со стола несколько
бланков. И теперь внутренне хохотал, представляя, как эта сучка Анечка
будет читать его послание, напечатанное на похоронном бланке.
Послание он, по обыкновению, вложил в ее почтовый ящик и стал
ждать.
Уже две недели, как Анна Филипповна Костикова, перестав получать
письма от Костика, старалась гнать страшные черные мысли. Если бы не
шантажист, она бы уже давно была в Чечне или в каком другом месте —
может быть, в Назрани или в ростовском госпитале. Днем на работе она
держалась. И только верной подруге Ленке Каравай раскрывала тот ужас,
который поселился в душе.
— С солдатами только и делают, что гоняют по стране туда-сюда,
тут не то что матери написать, от собственного имени отвыкнешь! — в
который раз успокаивала верная подруга.
Ленка и стала первым человеком, перед которым Анечка раскрыла
свою страшную и стыдную тайну, показав одно за другим письма от
шантажиста. Это случилось после того, как она вытащила из почтового
ящика конверт с приглашением зайти в похоронное бюро.
В тот момент она прислонилась к стене и не смогла разобрать ни
одной буквы на толстом желтоватом листе бумаги, — перед глазами у нее
плавали темные круги. Потом она собралась, прочитала, сообразила, что
это — всего-навсего очередное послание шантажиста.
Но страшная надпись на бланке стала для нее ясным сигналом
судьбы. Тогда она и решилась рассказать все подруге.
— Ладно, в подробности не вдавайся, — хмуро перебила Ленка
плачущую Анечку. — Что-то такое я предполагала давно. Уж слишком вы
выделялись!
— Это все я сама, все сама наделала! Я же его тогда спасти
хотела! — продолжала рыдать Анечка. — И я его люблю, люблю! Понимаешь.
Если бы только как сына!..
Ленка полезла в сумочку, нашла там валидол и протянула большую
круглую таблетку Анечке:
— Кончай свои истерики. Положи в рот и соси.
— Ты меня теперь презирать будешь? — спросила Анечка с отчаянием
в голосе.
— Иди ты со своим презрением знаешь куда?! Не судите да не
судимы, понятно? Думаешь, я раньше не догадывалась? Или что, думаешь,
все уж всегда такие безгрешные? Главное — лишь бы этот подонок свою
запись в прессу не пустил. Сколько не хватает, чтобы заплатить этому
подонку, — три тысячи? — переспросила она по-деловому.
Ленка заставила Анечку вымыть холодной водой лицо, а сама стала
кому-то названивать.
— Есть у меня один мужик, он ради меня готов по стене
размазаться. Думаю, не откажет, — объяснила она.
Но человек этот оказался в отъезде и ждали его через несколько
дней.
— Ладно, не бери в голову. Ответь своему подонку, что через
неделю он точно все получит, — успокоила Ленка. — Месяца на три я
займу, а за это время найдем, у кого еще перезанять. И ты кое-что
получишь за свои Соловки. Выкрутимся, подруга. Заплатим, и лети сразу
в эту самую Назрань.
Но человек, который был где-то в отъезде, задерживался, его ждали
со дня на день. Ленка ей звонила каждый день.
От шантажиста тоже пришло очередное послание. Опять на бланке
бюро ритуальных услуг. Он требовал деньги до конца недели.
— Хочешь, я сама с этим подонком встречусь и все скажу, что о нем
думаю? Или просто глаза ему выдеру, чтоб не совал их, куда не надо?! —
предлагала верная подруга.
Анечка готова уже была согласиться. Но тут в ее жизнь ворвались
события, которые обрушили все.
Ждать и надеяться на письма стало уже попросту невозможно, и Анна
Филипповна, решившись, позвонила в военкомат. Со студии. Ей ответил
дежурный. Спотыкаясь, она стала объяснять:
— Вы понимаете, такого ни разу не было: он писал мне каждый день.
Может быть, послать запрос?
Дежурный, перебив, дал номер телефона, по которому тут же ответил
внимательный голос.
Она объяснила и ему.
— Не волнуйтесь, — стал успокаивать тот, записав номер части. —
Части теперь все время перемещаются, и почте за ними не угнаться.
Кстати, как раз в эту часть мы вчера посылали запросы на двух ребят.
Так что не вы одна.
Он записал ее телефоны, и домашний, и студийные.
— Как ответ получим, я сам вас оповещу, — пообещал он. — Уверен,
что с ребятами там все в порядке.
С тем она и пошла на передачу.
Анна Филипповна сидела за овальным столиком в состоянии
расслабления и одновременно особой собранности. Перед нею лежал
сценарный план. В нем были перечислены по порядку сюжеты, а также их
авторы. Все это и без бумаг держалось в ее голове, но таков уж был
порядок. Через несколько минут заканчивался выпуск центральных
новостей, и в ту же секунду в кадр входила она.
Оператор Гриша в наушниках стоял перед камерой, направленной на
Анну Филипповну, в позе готовности и ждал сигнала. По сторонам
располагались два монитора. В правом Анна Филипповна могла увидеть
себя и сейчас, а по левому шли те самые новости, которые показывали на
страну.
Она вздрогнула оттого, что, как ей показалось, московский ведущий
назвал ее фамилию.
— Мобильная группа боевиков была одета в камуфляж с российскими
знаками различия, — продолжал говорить ведущий. — Как рассказал
другой, чудом оставшийся в живых, солдат, Константин Костиков до
последнего выстрела не подпускал бандитов к своим раненым товарищам.
Расстреляв весь боезапас, он попытался подорвать себя гранатой, но она
по какой-то причине не взорвалась. Захватив высоту, боевики
надругались над телами раненых российских военнослужащих. Повторяю, мы
показываем лишь малую часть этой страшной пленки, которую снимали
боевики, пожелавшие зафиксировать свои действия во всех подробностях.
По всей вероятности, оператор находился среди наемников.
И дальше Анечка увидела своего Костика, который смотрел на нее
полными боли и ужаса глазами. Ей даже показалось, что он что-то
произнес одними лишь губами.
— Вы видите, как наемник, по-видимому арабского происхождения,
кастрирует рядового Костикова, — комментировал отстраненным,
подчеркнуто бесстрастным голосом ведущий. — Теперь он отрезает ему
уши, которые многие наемники используют как сувенир… Повторяю, мы
показываем лишь малую часть тех страшных кадров, которые были нами
получены…
До входа Анны Филипповны в передачу оставалось полторы минуты.
Ей показалось, что все ее тело умерло. Лишь один голосовой
аппарат действовал как заводной автомат. Он производил необходимые для
передачи звуки. Отдельно от разума и тела. Звуки складывались в слова
и фразы, содержание которых проходило мимо сознания.
Когда красная сигнальная лампочка над камерой оператора Гриши
погасла, она так же автоматически собрала листки сценарного плана и
вышла из студии.
За тяжелыми звукоизолирующими дверями возле низенького диванчика
толпилось несколько человек: главный режиссер Михаил Ильич, режиссер
Ёлка Павленкова, гримерша Валечка. По их застывшим лицам она поняла,
что они — _в_с_ё_ _з_н_а_ю_т_.
Им позвонили из Москвы в ту минуту, когда Анна Филипповна вошла в
кадр. До этого в Москве никому в голову не приходило соединить ту
ужасную пленку с петербургской ведущей Анной Костиковой.
Весть немедленно разлетелась по всем комнатам, и теперь Анна
Филипповна шла, автоматически передвигая одеревеневшие ноги, по
коридору из смолкающих и мгновенно расступающихся людей. Возможно, так
в прежние времена двигались приговоренные к казни.
Михаил Ильич сразу вызвал гримершу, которая у них выполняла и
обязанности медсестры. Та прибежала с какими-то успокоительными
средствами. Но Анна Филипповна, сев в привычное потертое кресло,
севшим чужим голосом проговорила:
— Не надо. Мне ничего в этой жизни не надо.
— Анечка, тебе надо туда лететь. Ты должна увидеть это место и
сохранить его в памяти.
Главный режиссер решил, что суетные заботы — полет в самолете,
посторонние люди — отвлекут ее от несчастья.
— В чьей памяти? — хрипло переспросила она.
— В твоей.
— А-а-а, в моей, — согласилась она. — Хорошо, я сохраню.
Теперь у нее появилась новая цель В жизни — немедленно лететь
туда, где страдал истерзанный Костик. Чтобы увидеть, чтобы запомнить
то место. Но нет, не только для этого. Ей надо, действительно надо
торопиться туда, чтобы его заслонить. Спасти от следующих страданий.
Ведь он же наверняка все еще там страдает. Говорят, душа еще долго не
уходит от своего тела. И ей необходимо ехать туда немедленно, чтобы
ощутить хотя бы душу Костика.
Анна Филипповна снова вспомнила его глаза, полные боли и муки. И
губы, прошептавшие в камеру всего одно слово. И она поняла, чтО это
было за слово: в последнее мгновение жизни он звал ее. Он верил, что
она придет и весь ужас останется позади, исчезнет. Ей надо, она должна
немедленно быть рядом с ним. Только это остановит его страдания. И она
решительно поднялась.
У студии был давний контакт с
Пулковскими авиалиниями
, и тот же
Михаил Ильич, Миша, быстро договорился о месте на ближайший рейс. Миша
позвонил и в военкомат. Они мгновенно врубились в ситуацию и сказали,
что через полчаса можно заехать за нужными бумагами. Миша даже
собрался лететь вместе с нею, но Анна Филипповна тем же не своим
голосом произнесла короткое:
— Нет. Я должна одна.
Когда она вышла из студии, Валечка произнесла почти что
восхищенно:
— Во — характер! Ни слезинки. Железная женщина.
— Что ты, Валя! Чего хорошего? Тут как раз разрыдаться надо.
Реветь во весь голос. А не молчать. Как бы у нее крыша не поехала от
такого молчания! — перебила ее Ёлка.
Все дальнейшее происходило как бы не с ней. Студийный водитель
завез ее в военкомат, где у дежурного лежала готовая бумага. Дома ей
понадобилось не больше получаса, чтобы захватить нужные документы и
детские фотографии Костика. Зачем она взяла эти фотографии, Анна
Филипповна не знала, но они показались ей очень нужными.
Все люди, встречавшиеся на ее пути в этот день, перешедший
сначала в вечер, а потом в ночь, немедленно понимали, в чем дело, и
бросались помогать ей — так сильна была энергия горя, которую она
излучала.
Бортпроводница, едва только заглянув в ее лицо при входе в
самолет, сразу повела на отдельное от всех место. И хотя в соседних
рядах тоже сидели какие-то люди, Анна Филипповна не замечала их,
словно отделившись невидимым экраном. Она перебирала фотографии сына и
повторяла одну только мысль:
Я лечу к тебе, Костик! Потерпи! Закрой
глаза, потеряй сознание, чтобы не чувствовать этого ужаса. Я лечу к
тебе! Уже скоро! Я помогу
.
На местном аэродроме тут же подвернулась машина, которая довезла
ее до пресс-центра. А дальше братья-журналисты стали передавать ее с
рук на руки по всему маршруту. Иногда приходилось ждать машину минут
сорок — час. И она молча стояла, прислонившись к стене и свесив руки,
или так же молча сидела, не участвуя в ни чьих разговорах.
Лишь на последнем этапе едва не возникла заминка. Полковник, к
которому ее привезли рано утром в штаб, стал выяснять, не появились ли
в районе этой высотки новые боевики.
— Мы это ради вас делаем, чтобы вашу жизнь сохранить! — твердил
он. — Слышите, что делается?!
Вдалеке послышалось несколько могучих взрывов.
— У нас тут всюду можно пулю, а то и мину схватить.
Так ничего и не выяснив, он наконец поддался силе ее горя, дал в
сопровождение двух солдат с автоматами и напутствовал водителя
газика
:
— Там внимательней присмотри!
Часть это была новая, не та, где служил Костик. Полк Костика, как
она поняла, вечером успел передислоцироваться на другое место.
Разговор на высоте
Анна Филипповна взбиралась на холм, и ее обдувал сырой ветер.
Вокруг была ровная земля, кое-где присыпанная грязным снегом. Холм
огибала дорога, и по ней время от времени приближалась, а потом
уезжала вдаль боевая техника, машины с солдатами, изредка проходили
пешие люди.
Выше, на плоской вершине холма, лежали убитые люди, и там ее
дожидался истерзанный Костик.
— Маманя, может, вам не надо туда? — стал заботливо уговаривать
шофер в пахнущем бензином бушлате, когда до вершины оставалось совсем
немного. — Посмотрели сблизи, и ладно. Скоро похоронная команда
приедет, соберет все тела, и вам вашего сына тоже пришлют.
Этот шофер был ровесником Костика, он и во время пути пытался
вступить с нею в разговор, но она отвечала ему лишь кивками. И сейчас
тоже, не ответив, наоборот, ускорила шаг.
— Там такое дело, — как бы извиняясь, стал объяснять один из
автоматчиков. — Вы не обижайтесь, что они все рядом лежат — и чеченцы,
и наши. Чеченцы, они в нашу форму оделись, и, когда их постреляли,
разбираться было некогда — кто наш, а кто — нет. Так и оставили.
— Хорошо еще, если лежат, — неопределенно проговорил шофер.
Скоро они увидели, как немного выше, сбоку от них, по холму на
вершину взбиралась какая-то пожилая женщина, одетая во все черное.
— Эй! Что тебе-то тут надо? — грубо окликнул ее автоматчик.
— Что надо, что надо? Сына надо, — с тоской в голосе ответила
женщина.
— Чеченка, — миролюбиво объяснил шофер. — Тоже своего ищет.
Чеченская женщина поднялась на вершину первая и, обхватив руками
лицо, неожиданно закричала дурным голосом.
— Во-во, так и есть, — проговорил шофер. — Маманя, не ходили бы
вы туда. Дали бы нам посмотреть сначала.
Но Анна Филипповна еще более ускорила шаг. А когда поднялась,
споткнувшись о чью-то оторванную ногу в изодранном сапоге, то Костика
она не увидела.
Вокруг на спекшемся грунте валялись обгорелые куски, лишь
отдаленно похожие на частицы человеческих тел, и любой из них мог
принадлежать ее Костику или быть куском кого-то другого.
Не понимая произошедшего, она огляделась по сторонам, а потом
закрыла глаза и простояла несколько мгновений в полной темноте, тихо
пошатываясь.
— Я про то и говорил, — негромко объяснял шофер автоматчикам. —
Слышали, утром из установки жахнули, так это тут и было. Я сообразил,
только когда подниматься стали. Сюда, значит, ночью бандиты снова
вскарабкались, утром колонну обстреляли, по ним и жахнули… А это, — и
он обвел рукой вершину, — то, что осталось. От всех.
— Ну и что делать будем? — спросил один из автоматчиков.
— Похоронить бы их вместе, — там бы Бог с Аллахом разобрались,
кто чей, — ответил другой.
— Аллах — это и есть Бог по-ихнему, — заметил шофер. И заботливо
предложил Анне Филипповне: — Маманя, вы сядьте, давайте я вам бушлат
подстелю. А то, может, в машину сразу, а? Поехали в часть.
— Нет, — замотала головой Анна Филипповна, — я должна быть здесь,
рядом с ним.
И она села на подстеленный бушлат. Кто-то из автоматчиков
подстелил также свою куртку для чеченской женщины. И они сидели молча,
каждая со своим горем.
— Во война, блин! — проговорил, отвернувшись, шофер. — Знал бы,
что такое будет, маманя, ни за что бы вас не повез!
Оба автоматчика отошли немного вниз. Один из них что-то
насвистывал.
— У тебя еще дети есть? — спросила вдруг хрипло чеченская
женщина, ритмично раскачиваясь вперед-назад.
— Больше никого. Совсем никого, — выговорила Анна Филипповна.
— У меня тоже — никого. Муж был, два сына было. Теперь — никого.
— Надо ехать, маманя, — тихо напомнил шофер.
— Мне плохо, а тебе — тоже плохо. Я там живу. — И чеченская
женщина показала на дома, стоящие недалеко в долине. — У меня теперь
здесь могила будет. Ты сама откуда приехала?
— Маманя, поехали, — снова встрял шофер.
— Сейчас, — выговорила Анна Филипповна. И ответила чеченской
матери: — Из Петербурга, Ленинграда.
— Из Ленинграда? — переспросила та. — Красивый город. Я была, по
путевке ездила. Дворцы смотрела. Этих, статуэток много. Мы с мужем
хотели сыновей свозить, показать… — Она помолчала несколько мгновений,
видимо соображая, как выразить мысль, внезапно пришедшую в голову, и
заговорила снова: — Слушай, ты это место помни. Тут будет могила наших
детей. Я, пока жива буду, ухаживать буду. Я умру — ты ухаживать
будешь. Так?
— Спасибо, — выговорила Анна Филипповна.
— Ты дай мне адрес, я тебе напишу, ты тоже напишешь.
Шофер вытащил из кармана огрызок карандаша, и Анна Филипповна на
обратной стороне детской фотографии Костика наспех написала
петербургский адрес.
— Такой он был, — сказала чеченская женщина, перевернув
фотографию. — У меня тоже…
И она снова обхватила лицо руками. Лишь простонала:
— Ты иди, иди… Тебе надо ехать. А я тут буду сидеть. Не бойся, я
все сделаю для твоего сына.
В самолете Анна Филипповна была снова наедин
...Поділитися у соцмережах
