Жанр: Боевик
Экстрасенс (скунс 12)
...е с фотографиями
Костика. Вот он, совсем малютка, у дверей роддома. Она держит его,
завернутого в одеяльце, и оттуда выглядывает лишь частичка лица. А
рядом растерянно улыбаются ее родители. А вот ему десять месяцев. Он
стоит, храбро держась за сиденье стула.
Она подолгу рассматривала каждую из них и, улыбаясь, вспоминала
все подробности, при которых были сделаны снимки. Вот ему двенадцать.
И они вдвоем на лыжах. А вот — через неделю после того рокового
вечера. Ему шестнадцать, и они снова на лыжах. Освещенные солнцем,
стоят вдвоем у сосны, слегка опираясь на палки. Она специально
захватила фотоаппарат и попросила проезжающего мимо незнакомого
человека, чтобы он их снял.
Тогда было счастье, а сейчас — расплата. Что тут скрывать: Бог
видит все. Она, она одна все подстроила, и она виновата во всем.
Только расплатился за ее счастье, за ее грех самый дорогой человек —
Костик.
Она виновата кругом. И в тот вечер, когда все решилось, и потом,
когда ей нравилось видеть в нем взрослого мужчину. А бедный мальчик
так старался соответствовать.
— Анечка, мне предлагают работу в фирме, — сказал он. — Только
говорят — надо перейти на вечерний.
Сейчас, в самолете, эти его слова прозвучали словно рядом. И
Костик, живой, красивый, любимый, тоже стоял рядом.
Эти слова надо было услышать тогда! А она думала про свой фильм о
Соловках. И что-то ответила ему весело. Она первый раз оставляла его
одного надолго, и Костик торопился совершить мужской поступок.
Не было бы ее греха, не было бы и армии.
Это ее грех, это она — грешница, совратившая своего сына. И это
ей должно было достаться возмездие, а не ему.
— Костик, милый, за что? — шептала она, прижимая фотографии.
И его изображение, его голос были реальнее, чем все, что она
видела и слышала в эти два дня.
По привычке, а точнее, уже по рефлексу, войдя в подъезд, она
потянулась к почтовому ящику. Там что-то белело. И безумная,
неожиданная мысль озарила ее на мгновение. Вдруг все, что случилось, —
неправда. Костик не погиб. Он даже не ранен. На той пленке был
несчастный, но чужой человек — не ее сын. А на холме она и вовсе
никого не видела. Да, там валялись куски тел. Но то были чужие тела!
Сын же ее жив. Командование части разобралось и послало домой
телеграмму, которая обогнала ее самолет. И может быть, даже Костик сам
скоро прилетит к ней, как доказательство глупого и трагического
совпадения. И она обнимет его. Она даже ощутила тепло и силу его тела.
Улыбаясь, готовая встретить счастье, Анечка открыла почтовый ящик
и вынула сложенный пополам листок. Похоже, это и в самом деле была
телеграмма. Анечка развернула его, но буквы печатного текста опять
разбегались, множились, и ей никак было их не соединить. Она поняла,
что это была вовсе не телеграмма. Наконец Анечка прочитала очередное
послание:
Анна Филипповна. Хватит крутить мочалку. О чем договаривались,
или сегодня вечером, или никогда. Если до ночи не найду посылочку,
кадры отдаю в прессу
.
Листок выпал из рук, и она не стала нагибаться за ним, просто
брезгливо перешагнула. Чуда не произошло. А без живого Костика все ее
страхи были мелкими и ненужными. И никаких денег она добывать не
станет. Ради кого — ради этого шантажиста? Ради типа, который столько
времени держал ее здесь, в городе, на коротком поводке, когда она
давно должна была лететь к сыну!
Анечка словно споткнулась об эту мысль и замерла. Лифт
остановился на ее этаже, двери распахнулись, и ей надо было выходить
на площадку. Внизу чей-то нетерпеливый голос требовал освободить
кабину, а она стояла внутри, прислонясь к деревянной стенке, и
обдумывала эту самую мысль. Наконец Анечка шагнула к своим дверям.
Лифт лязгнул и недовольно пошел вниз.
Вот кто виноват в том, что все случилось! Если бы не он, она бы
улетела к Костику, командиры дали бы ему короткий отпуск для встречи с
матерью, и он бы не попал на эту высоту. Она должна была заслонить его
от беды и так бы сделала, если бы не этот тип, не его шантаж.
Ведь она же собиралась так сделать, уже договаривалась!
Да, у них была грешная любовь. Но она никому не приносила
несчастья. Это было личное дело их двоих. И больше ничье. А потом
вмешался этот тип. Вот кто убийца ее сына!
Она ходила по квартире и все делала автоматически, не переставая
думать о шантаже.
Неожиданно позвонили в дверь. Второй раз Анечка уже не надеялась
на чудо. Но теперь она подумала о шантажисте. Ему не терпится получить
свои баксы, и он осмеливается ломиться уже не в почтовый ящик, а прямо
в квартиру. Она взяла большой кухонный нож, которым прежде они с
Костиком резали хлеб, и пошла на звонок.
Что ж, сейчас он свое и получит. Ей теперь ничего не страшно,
потому что ничего и не надо больше от этой жизни.
Анечка резко распахнула дверь, готовясь всадить нож мгновенно в
тело шантажиста, как только он перед ней появится.
Но это была пожилая соседка.
— А я звоню, звоню. Уж решила, что вас нет. Объявление-то
сорвали, так я так обхожу всех жильцов.
Соседка когда-то работала по профсоюзной линии. Она часто
объясняла это всем. И теперь была кем-то вроде председателя
лестничного совета.
— В воскресенье придут травить тараканов, просят, что бы во всех
квартирах были жильцы. А кто не будет — чтобы оставили ключи. Вы,
Анечка, как? Или еще не знаете?
И Анечка на автоматизме, на привычке держать лицо, что бы ни
случилось несколько минут назад, ответила, может быть, даже чересчур
беззаботно:
— Какие у меня планы — как обычно. С утра — дома, потом на
работе. Если до ухода не придут, я вам ключи занесу.
Соседка покосилась на нож, зажатый в руке, но беседу решила
продолжить:
— Вчера вечером приходили из фирмы. Предлагают стальные двери.
Если больше десяти квартир наберется, так в полтора раза дешевле. Вы
как? Нас уже восемь человек записалось. Давайте, я вас тоже запишу,
это разве двери — картонка крашеная! Ее же пинком вышибают. Вы
запишетесь, еще десятого найдем и всяко сэкономим.
— Хорошо, записывайте, я готова, — согласилась Анечка.
Она сейчас была готова согласиться на что угодно, даже на поход
босиком вокруг экватора, лишь бы ее оставили одну со своим планом
мести шантажисту.
— Так не забудьте про тараканов! — еще раз напомнила соседка и
пошла к своей квартире.
Таракан! Вот кто ее шантажист. Именно таракан. И с ним надо
поступить как с омерзительным тараканом.
План мести был прост и ясен.
Но неожиданно снова позвонили. Теперь по телефону.
Это был один из ее многих поклонников, которые возникали
постоянно, но, почувствовав, что тут им ничего не обломится, исчезали.
Она разговаривала со всеми ими легко и весело, но держала их на
расстоянии. Обычно они звонили на работу. И Ёлка даже вела их учет. Но
этот исхитрился добыть ее домашний телефон.
— Анна Филипповна! Я прямо из Нидерландов, с королевой общался и
вот вам звоню. — Видимо, он рассчитывал поразить ее своей близостью к
европейским монархам. — Завтра мировая премьера, билеты по особым
спискам, но у меня заказаны. Куда за вами подъехать?
И опять она разговаривала бодрым поставленным голосом. В том
смысле, что и рада бы и благодарна за внимание, но занята.
— Тогда послезавтра, еще лучше, — настырничал поклонник. — И я
раньше освобожусь. Погуляем до спектакля, посидим в ресторанчике. Или
лучше после спектакля.
Надо было соглашаться, чтобы он отстал, — какая теперь разница,
если она осуществит задуманное. Но даже в мнимом согласии была бы доля
измены. Этого Анечка допустить не могла.
И она отвечала в своей легкой манере, что — увы — послезавтра
тоже занята, такова ее работа.
— Давайте договоримся, что мы пока ставим многоточие в нашей
маленькой тайне, а я завтра вам позвоню, — не унимался поклонник.
Наконец отстал и он. И тогда Анечка приступила к выполнению
своего плана.
Анна Филипповна взяла большой конверт, написала на нем
фломастером:
5 тыс. долларов
и вложила туда две свернутые газеты.
Этот конверт она заклеила и оставила в своем почтовом ящике внизу, в
подъезде.
У них под лестницей было нечто вроде открытой кладовки. Там стоял
небольшой дощатый ящик, крашенный зеленой масляной краской. Женщины,
которые приходили убирать дом, хранили в нем под замком ведра, тряпки,
порошки. Рядом стояла палка, на которую они насаживали швабру. Летом
на этом ящике постоянно жила большая серая кошка. Куда кошка уходила
зимой — никто не знал.
Анечка спустилась на лифте, отошла к уличной двери и посмотрела в
сторону ящика. Под лестницей была темнота, и в ней ящик как бы
растворялся.
Это место и стало ее засадой. В руке у нее был тот самый нож с
большой пластмассовой ручкой, которым они с Костиком резали хлеб. Она
села на ящик, прислонилась к стене и, всматриваясь в лицо каждого
входящего — подъезд освещала свисавшая с потолка тусклая электрическая
лампочка, — стала представлять, как она сделает все задуманное.
К лифту, даже не взглянув на свой почтовый ящик, еле передвигая
ноги и натужно дыша, прошла старуха с палкой с третьего этажа. Анечка
так и не знала ее имени, знала лишь, что дети ее несколько лет назад
оставили, уехав в Америку.
Потом появилась юная пара. Они недавно переехали, видимо,
родители купили им квартиру. Эти, наоборот, долго копошились у ящиков,
потом, в ожидании лифта, стали целоваться.
Прошли двое мальчишек-близнецов с рыжим длинноухим спаниелем.
Все эти люди точно не подходили под шантажиста. Они даже, каждый
чем-то своим, напоминали ее Костика. Но Анна Филипповна старалась об
этом не думать, чтобы не расслабляться. Она терпеливо сидела со своими
горькими мыслями. И четким планом.
Потом она вспомнила старую чеченку, которая обещала беречь пустую
могилку на холме. И мысленно перед ней извинилась. Для чеченской
женщины тот холм — родное место. И даже, когда она уйдет из жизни,
кто-то все равно станет вспоминать о ее сыне. А что толку Анне
Филипповне с чужой могилы на чужой стороне. На этом холме терзали ее
Костика, надругались над ним. А потом сожгли и разметали взрывом его
тело. Может ли после всего этого такой холм быть для нее святым?
Наконец появился он. Странно, но что это — именно он, она поняла
сразу. Даже когда он еще не сунулся в ее ящик.
Но он сунулся, сначала пропустив мимо себя спускающихся по
лестнице людей. Это был человек с их же лестницы, с верхних этажей, и
его почтовый ящик находился на стене напротив. Анна Филипповна, слегка
перегнувшись, проследила, как он, порывшись, достал из кармана ключик
— ключики у многих жильцов подходили к ящикам друг друга, — просунул
его в отверстие, повернул, а потом стал шарить рукой в глубине ее
ящика, пытаясь вытащить большой толстый конверт, который она так
старательно заклеивала.
Стараясь ступать быстро, но тихо, с ножом в руках, она появилась
перед ним, и в этот момент он тоже повернул к ней свое круглое, тупое
пустоглазое лицо. Конверт был уже при нем. И он хотел скорее запихнуть
его под куртку.
— Так вот ты какой! — сказала она и почувствовала, что у нее
перехватывает дыхание. — Тебе наша грешная любовь понадобилась!
— Ты чего?! Ты чего?! — спросил было шантажист, увидев в ее руке
непомерно большой нож, но все понял, прижался к ящикам и, скребя по
ним спиной, стал медленно-медленно сползать на пол.
— Стой смирно! — скомандовала она.
И он, вдруг послушавшись ее приказа, выпрямился. Она посмотрела в
его мерзкое поросячье лицо и увидела, как у него от страха трясутся
толстые губы.
— Да, у моего мальчика была грешная любовь. А теперь нет никакой!
Из-за тебя! Никакой нет! И жизни — тоже нет, — повторила она яростно.
У нее снова все стало множиться и расплываться в глазах и,
торопясь, неловко, Анна Филипповна сунула огромный нож туда, где, по
ее представлению, шантажист должен был иметь сердце.
Мгновением раньше у Владлена от страха подогнулись ноги, и он
рухнул на грязный от уличных следов пол, прямо рядом с нею.
Она не стала даже проверять, жив он или мертв. Ощутив неожиданное
блаженство, Анна Филипповна крутила в руках свой нож, и электрическая
лампочка, свисавшая с потолка, отражалась в его лезвии желтыми лучами.
С последним в ее жизни делом было покончено. Теперь оставалась
она сама. Оставалось справиться только с собой, чтобы уйти туда, куда
ушел ее Костик, чтобы догнать его и снова встать с ним рядом.
Оттуда не возвращаются. Но это и хорошо — там их никто уже не
разлучит никогда.
И с блаженной улыбкой она нацелила кухонное орудие себе в грудь.
Крутые перемены
Мистер Бэр был чрезвычайно доволен результатами экспериментов.
Они совпадали с его собственными, полученными на Аляске. Это
подтверждало его же гипотезу о том, что цикл развития клеток подводных
растений зависел не только от степени освещенности и температуры
среды, но и от лунного цикла. Примерно о том же писал в своих статьях
и Николай Николаевич. Параллельно они поставили эксперимент с
водорослями, которые поощряли деятельность бактерий, разлагающих
нефтяные пятна, что было чрезвычайно важно для экологии Севера.
— На Аляске мы с вами продолжим эксперименты и представим общую
монографию.
Бэр говорил о совместной работе как о деле решенном.
— Думаю, вы не станете протестовать, если несколько солидных
ученых рекомендуют эту нашу работу по линии программы ООН.
Николай в ответ мог только развести руки и растерянно улыбнуться.
Это было вчера вечером. А сегодня с утра, когда вещи были уже
уложены и даже системный блок от захандрившего компьютера, замотанный
в одеяло, Николай успел закрепить на нартах, позвонил директор.
— Николай Николаевич, родной, ты не засиделся там в Беленцах? —
спросил он с какой-то странной, едва ли не заискивающей интонацией.
— Как раз отправляемся, Павел Григорьевич.
— Добро. Ты мне тут нужен. — Он помолчал немного, а потом
добавил: — А, чего резину тянуть. Скажу прямо сейчас. Вот тебе
информация к размышлению: как ты смотришь на место моего зама по
науке?
Вряд ли директор ждал мгновенного ответа и, не получив его,
продолжил:
— Ты только сразу не говори ни да, ни нет. Пока будешь, и.о.,
конечно. Но я как раз лечу в Москву и, думаю, сразу подпишу твое
утверждение.
— Не знаю, Павел Григорьевич, — неопределенно ответил Николай, —
это как-то очень уж неожиданно.
— А ты привыкай к неожиданным новостям. Предложение было и в
самом деле чересчур внезапным, чтобы на него сразу отвечать да или
нет.
— Ты мне очень нужен на этом месте. Именно такой человек, как ты.
Николая подмывало спросить: какой — такой? Но он себя удержал.
— Ладно, если вы сейчас выезжаете, сегодня и побеседуем. Как Бэр,
доволен?
— Очень! Результаты у нас сошлись.
— Ну а я что говорил? Ты еще боялся. Чего ему в Мурманске было
киснуть? Смотри, осторожнее там, береги старика. Он нам еще
пригодится.
Этот разговор Николай и обдумывал, сидя на нартах позади
системного блока.
Перед отправкой он, как мог строго, сказал водиле Виталию, чтоб
тот ни через какие озера больше не переправлялся.
— По бережку, только по бережку! — повторил он. И даже пошутил: —
Кто по бережку, того Бог бережет.
Виталий выбрал путь, который оставлял в стороне станцию бабы
Марфы. Николай ждал, что мистер Бэр подаст какой-нибудь сигнал и тогда
они сразу свернут к ней, но Бэр во время остановок для разминания ног
был хотя и доброжелателен, но молчалив и сосредоточен. А может, просто
его тянуло в сон, потому что ночью ему звонили из аляскинского
института едва ли не каждый час. И если о бывшей своей возлюбленной
сам старик не заикался, Николай посчитал неделикатным ему намекать.
Так они и тащились, временами соскакивая с нарт и то подталкивая
их, то выправляя.
Когда до города оставалось километров семь, они выехали на
наезженную снежную трассу, и их время от времени стали обгонять
машины. Дорога была узкой, время — часы пик, их неспешный караван
довольно сильно нервировал спешащих водителей. Тем более что Виталий
никак не желал прижиматься к обочине.
Наконец он доигрался. Джип, точно такой, с каким была стычка
несколько недель назад по дороге в аэропорт, долго мигал им фарами и
сигналил. Навстречу шли тяжелые фуры, и он никак не мог их обогнать.
Зато, едва обогнав, резко тормознул и преградил дорогу каравану.
Знакомая ситуация повторялась. Только теперь из джипа выскочили
не двое бандюганов, а трое. Четвертый же остался за рулем.
С перекошенными лицами, злобно матерясь, они бросились к Виталию.
Мистер Бэр тоже немедленно поднялся с нарт, по-видимому весьма туманно
предполагая, чтО может последовать вслед за бандитской руганью.
Только не хватало, чтобы его сейчас положили носом в снег и
прошлись сапогами по ребрам.
Николай на ходу соскочил со своих нарт и тоже оказался рядом.
Он не знал, что им скажет, но понимал, что за мистера Бэра будет
драться до последнего.
— Забирай Бэра, отъезжай в сторону, — негромко скомандовал он
своему водителю и постарался загородить иностранца.
Неожиданно ситуация резко переменилась.
— Ты, что ли? — весело спросил один из бандитов, который
матерился больше всех.
— Ну я, — хмурясь, согласился Николай, узнавая в нем того,
которому странный пассажир в тот раз оставил руку целой.
Остальные парни тут же замерли, разглядывая Николая.
— А где твой седой?
— А сейчас подъедет.
И снова Николай удивился тому, как преображаются только что
грозные бандюганы в обычных дворовых мальчишек с туповатыми курносыми
лицами.
— Ну он крутой! — повторил как бы старый знакомый. И повернулся к
своим. — Короче, так, садимся, едем. Ты извини, крикнул бы сразу, мы
бы и тормозить не стали. — И парень, улыбаясь, протянул руку для
пожатия. — У него друг, седой, — объяснил он своей компании. —
Конкретный мужик.
Они залезли в свой джип и, газанув, резко рванули с места.
— Я вижу, вы хорошо умеете ладить с молодым поколением, — заметил
мистер Бэр.
А лихой водитель Виталий с уважением посмотрел на Николая:
— Однако, Николаич, про тебя, значит, не зря слухи шастают.
Когда начинает слишком везти, это пугает еще сильнее, чем
невезение. Николай Николаевич такое уже прошел. Надежда живет даже в
печали. А при внезапном везении за каждым поворотом ждет внезапный
обвал.
В институт с автобазы их доставил директорский шофер.
— Наконец-то! — обрадовалась секретарша. — Павел Григорьевич уже
стал беспокоиться.
Сразу в дверях кабинета показался и директор.
— Прошу, прошу, прошу! — провозгласил он радостно, пропуская
вперед мистера Бэра.
И Николай увидел стол, украшенный закусками.
— А тебя, Николай Николаевич, дорогой, с утра поджидает один
господин.
И директор кивнул на двери напротив, где помещался давно
одряхлевший зам по науке Силантьев.
Уж не передавать ли сразу дела собрались, — подумал Николай. — Я
все-таки согласия пока не давал
.
— Я попросил там тебя не задерживать. Десять минут — и сюда.
Будут проблемы — сразу звони.
— Туда, туда, — подтвердила, странно улыбаясь, секретарша, увидев
колебания Николая.
Он открыл двойные двери и увидел вместо Силантьева сидящего за
его столом незнакомого человека лет сорока пяти с увядшим морщинистым
лицом. Человек тот что-то аккуратно переписывал с одного листа на
другой.
— Горюнов? — спросил он, подняв голову. — Что ж вы так долго? Я
вас тут давно поджидаю. Проходите, садитесь. — И, улыбаясь по-волчьи,
он показал на стул напротив.
Николай шагнул в его сторону и понял правильность тех слов, когда
говорят, что
сердце его упало
.
— Майор Творогов, — представился человек. — Давно собирался с
вами побеседовать.
— Хорошо, я готов, — проговорил Николай Николаевич, стараясь
выглядеть как можно свободнее.
— Паспорт у вас с собой? — И майор снова улыбнулся по-волчьи. —
Пустая формальность, понимаете, но необходимая.
— Я помню его данные наизусть.
Паспорт у Николая был при себе, но находился в кармане рубашки
под свитером. И лезть туда не хотелось.
— Вы все-таки его выньте.
Николай, слазав под свитер, вытащил паспорт.
— Теперь милое дело, — проговорил майор, переписывая его данные.
— А то был случай, человек продиктовал, так же как вы, наизусть, а
данные оказались неверными. Следовательно, и показания как бы не его.
Приходится учитывать любой пустяк.
— Да, я понимаю, — согласился Николай.
— Да вы не волнуйтесь, Николай Николаевич. Нам с вами
всего-навсего одну формальность надо исполнить. У нас к вам претензий
нет. Вы меня поняли? Никаких претензий у нас к вам нет. Мне это велено
передать. А то, я смотрю, вы напряглись. Генерал так и сказал:
Человек ученый, пускай своей наукой и занимается. Тюрьма у нас и так
переполнена. А что деньги своему институту помог вернуть, так это же
плюс, а не минус
.
Николай молча кивнул.
— Значит, так, мне мои коллеги — те, что беседовали с вами — уже
сообщали: с Гуляй-Голым вы увиделись случайно и, когда напомнили ему о
его долге вашему институту, он вам сразу все вернул. Так ведь было?
— Примерно так, — согласился Николай Николаевич.
— А место его жительства, телефон и другие координаты вам
по-прежнему неизвестны.
— Да, неизвестны.
— Вот это мы и сформулируем. Вы подпишете, и занимайтесь свободно
своей наукой. Никаких претензий у нас к вам не будет, — еще раз
повторил майор, словно намекая на какую-то общую тайну, и опять
показал свою волчью улыбку.
Николай молчаливо следил, как майор старательно выписывал слово
за словом.
— Теперь поставим дату. А потом, когда-нибудь, спустя год-другой,
за дружеским столом в уютном кругу вы мне расскажете о ходе этой
операции. Как вам удалось все провернуть. — И майор, дружески
подмигнув, подвинул исписанный листок Николаю. — Читайте, если хотите,
а хотите — сразу подписывайте. Тут никакого подвоха нет. Мне генерал
так и сказал…
Подвоха вроде бы и в самом деле не было. Николай перечитал дважды
и подписал.
— Николай Николаевич, дорогой, а мы уж тут с гостем по первой
приняли, — возбужденно сказал директор, когда, пожав руку майору, он
перешел в противоположный кабинет.
Вроде бы все кончилось благополучно, но ощущение упавшего сердца,
которое Николай испытал, увидев за столом следователя, не проходило.
Директор улетал первым.
— Больше трех дней в Москве не пробуду, — говорил он, когда они
отвезли в институтскую гостиницу Бэра и присели на пять минут в холле.
— Президиум большой Академии. Заодно попробую узнать, как дела с
институтскими грантами. Еще раз сердечное спасибо тебе, дорогой, за
сына. Ты в меня, можно сказать, новую жизнь вдохнул.
Николай Николаевич попытался было сказать, что он тут точно уж ни
при чем, но директор его прервал на первом же слове:
— И правильно говоришь, я все понимаю. Не надо нам этого знать…
Я, например, тебя даже не спрашиваю о твоих личных грантах. Знаю, что
прошли, а как, каким путем удалось — это уже твоя заслуга, и ничья
больше. На худой конец, если у нас даже ничего больше не выгорит,
институт и на них продержится.
Какие мои гранты?
— чуть было не переспросил Николай
Николаевич. Но промолчал, чтобы не выглядеть чрезмерным интриганом.
Какие — было понятно и так. Только откуда об этом узнал директор?
Видимо, уже успел получить факс.
— Знаю, ты — патриот института и, при возможности, другим тоже
поможешь. Я давно мечтал о молодом, современном энергичном ученом.
Можно сказать, у меня уже год фактически не было зама по науке. Ты не
спеши, осматривайся, вникай. Будут проблемы — я тебе помогу.
Американца проводишь, дома переночуешь — и назад. Добро?
— А может, не стоит, Павел Григорьевич, — попросил Николай
Николаевич. — Я практическую работу люблю. А руководить…
— А руководить пусть, значит, дураки руководят, — передразнил
директор.
— Меня Бэр хочет пригласить. Для общей темы.
— Знаю. Сказал, что приветствую. Никто тебе преград чинить не
будет. Поезжай. И вот еще что, чуть не забыл, пойдем-ка, проводишь
меня до машины…
Николай Николаевич вышел с директором к
Волге
, и Павел
Григорьевич достал из портфеля, лежавшего на заднем сиденье, увесистую
зеленую папку.
— Просмотри. Тут проект распределения лицензий на отлов рыбы.
После того как Пояркова с Антоныче
...Поділитися у соцмережах
