Жанр: Боевик
Экстрасенс (скунс 12)
...м не стало, завернули к нам. Нам с
тобой и решать. Причем срочно. Никому не показывай, напиши соображения
и, проследи, чтоб секретарша в сейф положила. В этой папке — миллионы.
В валюте.
Дома Николай Николаевич включил ноутбук и принял несколько
электронных посланий. Были они от коллег-приятелей из Москвы и Питера
и касались общих статей по материалам летних исследований, когда у
него в Беленцах работала уйма народу.
Но одно письмо прислал Лева.
Милостивый государь Николай Николаевич!
Поздравляю с положительным решением по Вашим грантам! Очень за
Вас рады. Я и мой патрон.
Соглашайтесь на все!
Ваш Лев
.
Это самое
соглашайтесь на все
могло поставить в тупик кого
угодно.
Николай Николаевич, тупо уставившись в экран, перечитал послание
несколько раз, пытаясь уловить в нем глубоко зашифрованный подтекст.
Пожалуй, лишь упоминание о патроне выпадало из системы прежних Левиных
посланий. Если оно было не случайным, то тем самым Лева сообщал, что
дело не свершилось бы само по себе, если бы патрон не приложил свою
руку. Но с чем или на что
на все
советуют ему теперь соглашаться —
Николай Николаевич так и не понял. Трудно представить, чтобы Лева и
его патрон знали о нынешнем его назначении, к которому он, кстати,
совсем не стремился.
И так же, как в первый вечер, спустя минут десять позвонил Бэр.
— Мистер Горюнов, я хотел бы выйти на последнюю в вашем городе
небольшую сентиментальную прогулку. Вы могли бы составить мне
компанию?
— С удовольствием, — ответил Николай Николаевич, одновременно
двигая мышкой по коврику, чтобы выключить ноутбук.
— Я буду готов через пять минут.
— Я приду в ваш холл, мистер Бэр.
Выключать компьютер он передумал и набрал короткий ответ Леве:
Спасибо. Привет патрону
.
Прогулка была и в самом деле небольшой. Задул довольно сильный
ветер, погнал в лицо снег, и Николай Николаевич порадовался, что эта
метель не прихватила их в пути.
— Зайдемте ко мне в номер, — предложил мистер Бэр, — я хочу вас
попросить об одном одолжении.
Они сбили на крыльце под навесом снег с обуви и снова вошли в
холл.
— Ваш веселый директор подарил мне бутылку водки. Я думаю, сейчас
самое дело ее попробовать.
Николай сходил в буфет за бутербродами и заказал чаю.
— Благодаря вам, я выполнил всю российскую программу, —
проговорил мистер Бэр, накапав в стаканы по чайной ложке водки. — Если
бы вы меня не помочили в озере, я бы не встретился с Мартой. И уже не
говорю о той работе, которую мы с вами удачно проделали.
— За вас, мистер Бэр. Для меня было большим счастьем работать
рядом с вами.
— Ну-ну. По-русски это называлось раньше заливать. Когда я
увлекался, Марта повторяла мне:
не заливай!
Я вам тоже скажу: не
заливай, мистер Горюнов!
Он порылся в своем рюкзаке, достал небольшой альбомчик и открыл
его. В альбомчике были цветные фотографии самого Бэра в разные эпохи
его жизни, а рядом с ним сидели, стояли, ехали на велосипеде, ловили
спиннингами рыбу женщины разных возрастов и мастей. Одна была даже
мулаткой.
— Это мои жены, дети и внуки. Здесь — вся моя жизнь после Марты.
Скажу вам честно, мистер Горюнов, я слишком увлекался наукой и был
небрежен со своими женами. Только недавно я понял, как был к ним
несправедлив. И все они были достойнее меня.
Николай слушал эту неожиданную исповедь и не знал, что ответить.
— Я боюсь, что вы можете повторить мой опыт с жизнью. Вы сказали
мне, что любите свою жену. Простите меня за совет, мистер Горюнов, но,
только оставшись в безнадежном одиночестве, я понял, как важно уметь
беречь свою жену и свой дом.
— Я это понимаю.
— Сейчас вы вернетесь к себе и позвоните жене?
— Обязательно.
— Передайте ей привет от одного пожилого джентльмена. И скажите,
что этот джентльмен просит у нее извинения за то, что оторвал вас на
несколько дней, но он постарается, чтобы по крайней мере на Аляске
ваша семья была неразлучной.
— Спасибо, мистер Бэр.
— А этот альбом передайте Марте. Мне будет приятно знать, что у
нее в избушке, — это слово он произнес по-русски, — есть и часть моей
жизни.
— Обязательно передам.
— И помогите ей тоже сделать похожий альбом. Из ее фотографий.
Пусть там будут ее муж, ее близкие люди. Я хочу, чтобы они
присутствовали в моем доме.
С альбомчиком в руках Николай перешел по улице на свою половину
корпуса. Уходя, он погасил свет. И когда вошел, в комнате на столе
лишь светился слегка голубоватым светом экран ноутбука.
Рядом с компьютером лежала зеленая папка с секретными бумагами.
Это было, конечно, зря. Такие папки полагается прятать.
Куда-нибудь под матрас или хотя бы под подушку.
Он решил опять подключиться к электронной сети и тут же получил
очередное послание.
Милостивый государь Николай Николаевич!
Сегодня Вам должны были сделать интересное предложение, связанное
с Вашей работой. Мы осмеливаемся просить Вас его принять. Благодаря
этому решению очень скоро Вы почувствуете значительное повышение
уровня своей жизни по всем направлениям.
Возможно, в круг Вашего внимания попадет научно-производственное
объединение „Астрея“. В этом случае мы надеемся на ваше
доброжелательное к ней отношение.
С неизменным уважением
Ваш Лев
.
Вот так. Наконец-то он получил первую настоящую инструкцию. А то
все надеялся, что его Лев помогает ему просто из бескорыстной любви к
представителям науки, и особенно биологии моря. Теперь, по крайней
мере, в их отношениях появляется ясность.
Астрея
была вроде бы одной из фирм, каких в Мурманске за десять
лет образовался легион. И что-то такое хорошее для нее его просили
сделать. А может быть, приказывали. Просто его Лев пока еще не имел
повода показать клыки. С другой стороны, почему бы и не сделать, если
все будет честь по чести. А если нет — можно и отказать. Хотя было бы
полезно узнать заранее, как они поступают в таких случаях.
Пошлый анекдот
Андрей Бенедиктович Парамонов хотел немедленно видеть клиентку по
имени Виктория Горюнова. Это желание приходило к нему приступами и
возвращалось раз за разом. Откинувшись на спинку кресла в своем
кабинете и глядя на отраженные в зеркале огни двух свечей, он долго
звал ее эфирное тело, но оно сопротивлялось, появлялось лишь на
мгновение и молча, трепеща исчезало в сумраке бесконечности. Вот что
значит срыв с внезапным переходом в сущностный мир. Из-за этого срыва
он лишился даже того невидимого крючочка, который оставил в ней при
первом ее посещении. Была фотография мальчишки. Но и она давала
немного. При желании он мог убить этого мальчишку довольно быстро, а
вот вызвать сущностное тело его мамаши, чтобы передать ей свою
энергию, не получалось. И это его раздражало.
— Потрахай другую, — советовала сочувственно Инга. — Давай я тебе
вызову кого ты хочешь. Но Андрей Бенедиктович лишь молча морщился.
— Ну пошли, так и быть, со мной потрахаешься.
В этом деле она по-прежнему была большая искусница, но считала,
что у нее наступил срок то ли кладки яиц, то ли их высиживания.
Поэтому исходящее от нее предложение можно было расценивать как подвиг
самопожертвования.
Такие подвиги были ему сейчас не нужны.
— Ну не знаю, чем тебе еще помочь.
Это знал Парамонов. Помочь ему могла только неподдающаяся
клиентка. И он решил отправиться к ней сам. Снова.
— Вика? — спросил он ее по телефону, чувствуя возбуждение от
одного только ее голоса. — Это Андрей Бенедиктович. Мне нужно еще раз
взглянуть на вашего сына. Я зайду к вам сегодня.
— Но, Андрей Бенедиктович, Дима сейчас в школе, — отозвалась
смущенно Вика.
Она ждала мужа и специально осталась дома.
— Вы меня неправильно поняли, — нашелся Парамонов. — Мне нужен не
он сам, а еще одна фотография Димы, и желательно также фотографии
членов вашей семьи. Придется как следует поработать над коррекцией
всей семейной кармы.
— Я буду дома весь день.
— Я знаю. Мне важно, чтобы вы были готовы к моему приходу.
На шестнадцать ноль-ноль у него была назначена еще одна клиентка,
сумасбродная девица. Сейчас было тринадцать, и он собирался
отправиться после того приема, но, узнав, что Вика дома, ощутил столь
сильное нетерпение, что решил выйти немедленно. Часов двух ему должно
было хватить, чтобы добиться наконец результата.
В самолете мистер Бэр читал японские биологические журналы.
Японский был мечтой Николая Николаевича. Еще во Владивостоке, на
острове Попова, где Япония была рядом, он пробовал запоминать смысл
иероглифов и учился выписывать их, так сказать, задом наперед по
сравнению с латиницей и кириллицей. Не зря однажды случайный попутчик
его уверял, что японцы — одно из колен Израилевых, прошедшее всю
известную тогда землю и расселившееся на островах.
Был момент, когда Николай Николаевич даже стал улавливать
основной смысл статей на темы биологии моря. Научный язык, как и любой
жаргон, не слишком многообразен, одни и те же термины повторяются в
нем часто. Но знание дальше не пошло, потому что возникали более
срочные и необходимые дела, среди которых японский язык казался
непозволительной роскошью. Как раз тогда Димке исполнилось полгода,
Вика стала прикармливать его полагающейся малышам пищей и началась
ужасающая аллергия.
Покрытого красной коростой, его по нескольку раз в день макали в
ванну с калиной. Николай Николаевич объезжал все аптеки города в
поисках необходимых лекарств. А знакомые из тогда еще советских
Севастополя и Ташкента везли ему огромные пакеты с миндалем.
На производство литра миндального молока в домашних условиях
уходило около четырех часов. Но лишь оно более или менее усмиряло
Димкину аллергию.
— Миндальное молоко — это лекарство особого сорта, — говорил ему
многоопытный врач-аллерголог. — Доктора Пирогова оно спасло от смерти,
а Толстой Лев Николаевич, вы думаете, почему он был столь крепок в
старческом возрасте? Почитайте дневники его супруги и узнаете ответ.
Софья Андреевна постоянно жалуется на дороговизну овсянки, которой
ежедневно питался граф. Я поначалу был в недоумении: овсянка самая
дешевая крупа, особенно на Руси. И лишь потом набрел на сведения, что
графу готовили эту самую овсянку не на коровьем молоке и не на козьем,
а на миндальном! Тогда и посочувствовал Софье Андреевне.
Тот год, когда Димку кормили, как графа Толстого, сильно подрезал
и планы и бюджет Николая Николаевича с Викой. У Вики даже присказка
появилась:
Когда Димка вырастет, мы…
и так далее.
Сейчас, в самолете, Николай Николаевич тоже достал журнал, только
американский. Но, обнаружив в нем на первых же страницах большую
статью Бэра, немедленно убрал его назад. Однако Бэр успел заметить его
телодвижения.
— Старая несуразная работа, не тратьте на нее время, —
посоветовал он. — Лучше послушайте, что пишет эта мадам, Сидзуко
Китахата.
И он, нисколько не затрудняясь, стал прямо с листа читать
японский текст по-английски.
— Я читал статьи этого автора, но считал, что он — мужчина.
— Нет, она — молодая дама, лет пятидесяти.
Работа японки по касательной соприкасалась с тем, что делали они.
Но кое в чем она, как ни странно, отставала.
— Думаю, она перестала пользоваться аквалангом, водолазы
уволились, а у мужа нет возможности лазать под воду так же часто, как
это делаете вы, — то ли пошутил, то ли сказал всерьез Бэр.
Аэропорт был пуст, как и в прошлый раз. Такси не обнаруживались,
и Николай Николаевич поймал частника, который согласился везти их в
академическую гостиницу на Миллионную, между Эрмитажем и Марсовым
полем.
По дороге Бэр пробовал сунуть Николаю доллары, но Николай
стоически отказался и расплатился с водителем сам.
Номер был экзотически дешев по нынешним временам, но зато —
аховый, с туалетом в конце коридора. Иных тут не существовало. Николай
чуть было не предложил поехать к ним домой, но не решился стеснять
свободу гостя и простился с ним до завтрашнего утра. В конце концов,
Бэр сам выбрал именно эту гостиницу как самую близкую к Эрмитажу, куда
он собирался отправиться немедленно.
Николай тоже отправился немедленно. К себе домой.
Он всегда звонил Вике с вокзала. И в этот раз позвонил из
аэропорта. Вика была дома и ждала его. С Димкой было настолько все
хорошо, что тот даже отправился в школу один.
Ему повезло с троллейбусом на Дворцовой — подошел сразу, был
почти пустым и не простаивал на перекрестках.
На свой третий этаж Николай взбежал мгновенно и открыл дверь
своим ключом.
Ключ мягко повернулся в замке, дверь тихо распахнулась, и только
Николай решил провозгласить что-нибудь зычное и радостное, типа:
Ого-го-го!
— как остолбенел и сразу задохнулся от того, что
происходило в коридорчике между прихожей и
взрослой
комнатой.
Незнакомый толстозадый лысоватый мужик, находясь к нему спиной,
тискал его жену. Вика в халатике, явно наброшенном на голое тело,
стояла лицом к прихожей и смотрела на собственного мужа невидящими
глазами. Халатик был расстегнут, и мужик, елозя руками по Викиному
телу, приговаривал:
— Перед вами ваш любимый муж, он только что вернулся из города
Мурманска. Вы его очень ждали. Покажите, как вы любите своего
единственного мужчину.
А Вика, словно плывя по воздуху, продолжала глядеть на Николая
широко раскрытыми, полными счастья глазами, улыбаясь так, как
улыбалась, только когда они были вдвоем в постели, и напевно — так
тоже она разговаривала только с ним — повторяла:
— Количка, любимый, как я тебя ждала!
И мужик, по-прежнему елозя одной рукой по ее телу, другой стал
лихорадочно сдирать с себя одежду, одновременно подталкивая Вику в
комнату.
Николай Николаевич поставил сумку с ноутбуком на пол и наконец,
вдохнув воздух, выкрикнул неожиданно громко, грубо:
— Может быть, хватит ломать комедию?!
От этого крика мужик дернулся и отпрянул от его жены. А Вика
стояла, словно, как сказали бы раньше, ударенная пыльным мешком из-за
угла. Наконец она проморгалась и стала стыдливо запахивать на себе
халат. Это Николая взорвало еще больше. Перед ним, значит, стесняется,
а перед мужиком — распахнулась. И только он собрался проорать
что-нибудь типа:
Убирайтесь немедленно! Оба убирайтесь отсюда!
— как
мужик, резко повернувшись к нему, спросил тоном, который можно было бы
назвать важным и строгим, если бы не нелепые обстоятельства:
— В чем дело? Кто вам позволил срывать психотерапевтические
сеансы?!
— Коля! — простонала в эти же секунды Вика и бросилась Николаю на
шею.
— Ах ты падла, — сказал Николай мужику, разжимая руки Вики. — Так
это у тебя сеансы?
Мужик странно шмыгнул носом и потянулся к вешалке за дубленкой.
Но Николай опередил его. Он схватил и чужую шапку, и ту самую
дубленку, распахнул незапертую дверь и швырнул их на лестницу. Потом,
сомкнув в кулаке расстегнутые борта пиджака и рубашку на груди мужика,
он поволок незваного гостя, который руками своими пытался подтянуть
спадающие брюки, туда же, к лестнице
— Колечка, Колечка, не убивай этого человека! — вдруг закричала
Вика. — Количка, милый, только не убивай! Это — экстрасенс Парамонов.
— Ты, сука, еще и экстрасенс! — хрипло проревел Николай и швырнул
мужика так, что тот загремел вниз спиной вслед за своей дубленкой.
Теперь, когда дверь захлопнулась и в квартире остались они
вдвоем, Николай не мог смотреть на свою жену, не мог сказать ей ни
одного слова. И поэтому сделал единственное, что мог, — не снимая
куртки, ботинок, прошел в комнату, сел на диван и закрыл лицо руками.
Гадостная сцена стояла перед его глазами, и думать ни о чем не
хотелось. Не хотелось жить.
Тихо вошла Вика, встала рядом и проговорила:
— Колечка, сними, пожалуйста, куртку!
— Уйди! — простонал он.
Она хотела нежно погладить его по голове — так, как он обычно
любил. Но он грубо сбросил руку и выкрикнул:
— Уйди, я сказал! Совсем уйди!
Такого грубого анекдота с клиентками у Парамонова не случалось
никогда. Только в Перми, когда он в своем Центре психического здоровья
несколько форсированно гармонизировал поля с дамой, которая оказалась
женой крупной прокурорской шишки. А муж, уже пронюхавший что-то
раньше, выследил ее на выходе из Центра и повез немедленно на анализ
спермы. Тогда его обложили со всех сторон так, что он уже чувствовал
запах тюремных нар. Хорошо, они сумели рвануть!
С тех пор они с Ингой старались вести себя аккуратно. И вот —
такой примитивный прокол. Типичный сюжет на тему мужа в командировке.
Этот длиннорукий угрюмый тип, посмевший прикоснуться к нему, был
Андрею Бенедиктовичу отвратителен. Идя по Невскому, он продолжал
чувствовать на себе его мерзостную хватку. Тип даже не догадывается,
какой властью над его жизнью, а точнее, смертью обладает экстрасенс
Парамонов. Но пусть он пока поживет. Пусть все растянется во времени,
как на картине Сальвадора Дали. Для начала можно вернуть приступы их
мальчишке. Тут все будет чище чистого. Потом, когда муж очень
занервничает, можно будет разобраться и с ним.
Еще ни одна клиентка не была так нужна Андрею Бенедиктовичу, как
эта — с неподходящим к ней именем Виктория. И, шагая по Невскому, неся
в себе чувство брезгливости от грубых прикосновений ее мужа, он
одновременно улыбался, предвосхищая ту торжествующую радость, когда,
войдя в ее трепещущее тело, начнет, толчок за толчком, передавать ей
свою энергию. И вся она — ее тело, ее мягкая нежность — попадет под
власть его воли. А он ощутит еще одно сладостное мгновение — начнет
закачивать в себя посредством ее тела энергию космоса. Она не
догадывается, какую особую энергетику в себе носит. Потому и угрюмый
муж держится даже на расстоянии как верный пес, не думая о любовницах,
потому и сына, сама не зная того, столько лет ограждала от смерти. А
ему эта энергия необходима время от времени, иначе его и без того
вялые экстрасенсорные способности вовсе зачахнут.
Ничего, все будет так, как он пожелает. Он успеет завладеть
снимком сумрачного супруга и сумеет отправить его в параллельный мир.
А пока у него есть прежняя мальчишкина фотография. И можно начать
с нее. Прямо сегодня!
Каждому, кто прочтет
В этот день плакали во многих петербургских квартирах. По
телевизору снова рассказывали о криминальном убийстве. На этот раз
убили любимую телевизионную ведущую — молодую, красивую, женственную.
В городе, который время от времени называли криминальной столицей, ее
лицо, ее голос, ее уютная милая интонация внушали мужчинам и женщинам
ощущение надежды на то, что в мире не все так уж плохо, что есть и
сегодня в жизни тихая, спокойная и честная радость. И вот — убили,
можно сказать, сам символ надежды.
Ведущая была убита при невыясненных обстоятельствах в собственном
подъезде. Зачем и кому это понадобилось — было непонятно. Эксперты и
комментаторы строили различные предположения и очень ее жалели. Тем
более что у несчастной женщины всего несколько дней назад вроде бы
погиб в Чечне сын, молодой солдат.
Все это тете Фире выложили соседи, едва она вошла в свою
коммунальную квартиру. Но у нее было собственное горе.
Тетя Фира и сама только что вернулась с похорон. Она собиралась
взяться за ужин, но снова вспомнила живую Ксюшеньку, какой та была
совсем недавно молодой и красивой. Опустившись на минутку на
обшарпанный табурет в своей комнате, она тихо проплакала весь вечер.
Кот Васька, хорошо понимающий состояние хозяйки, появился из комнаты
ее квартиранта Алексея Снегирева, запрыгнул к ней на колени и тыкался
во влажные от утертых слез руки.
Некоторые люди, приближаясь к преклонному возрасту, патологически
боятся всего, что связано с естественным концом жизненного цикла. Они
уходят от любого упоминания о чужом нездоровье, кладбища объезжают за
три версты и не пойдут хоронить даже собственную мать.
Эсфирь Самуиловна Файнберг, которой Бог подарил очень долгую
жизнь, такими страхами не страдала. Когда-то молоденькой девчушкой во
время страшной войны она была фронтовой медсестрой и столько
навидалась несчастий, что перестала бояться чужих смертей и болезней.
Она ходила на все печальные ритуалы: сначала хоронила старших подруг,
фронтовых врачей, потом своих ровесников, а теперь вот — пришло время
и к их детям.
Ксюшеньку тетя Фира знала и в самом деле с ее раннего детства. Да
что там с детства, с момента ее неожиданного рождения. Тогда она
работала тем, кем была всю жизнь, — хирургической медсестрой и пошла
на именины к своей подруге, тоже медицинской сестре. У подруги
заканчивался девятый месяц беременности, но это в тот вечер не мешало
им веселиться. И подруга, которая была моложе тети Фиры почти на
десяток лет, так лихо танцевала, что у нее начались срочные роды.
Когда приехала
скорая
, встреченная на улице у подъезда мужем
подруги, Ноем Авраамовичем, и вошел врач, тетя Фира уже держала на
своих идеально вымытых руках попискивающую новорожденную девочку.
Страшное дело — старость, когда затрепанная записная книжка
состоит из одних обведенных черной рамкой имен. Давно уже не стало и
Ноя Авраамовича, и подруги, но Ксенечка — ее уход из жизни был большой
несправедливостью! Особенно если учесть те радостные события, которые
наступили у нее в последние месяцы.
Ксенечка, к которой тетя Фира три с половиной десятка лет
относилась как к собственной дочери, неожиданно влюбилась. Она не
называла имя того человека, но прозорливая Эсфирь Самуиловна
предполагала, что это был доктор, лечебные сеансы которого Ксенечка
посещала. Если молодая женщина звонит по телефону своему доктору и от
одного только его голоса прямо на глазах расцветает, разве можно
предположить что-либо другое!
Эсфирь Самуиловна дважды за эти месяцы навещала Ксенечку, и оба
раза та звонила своему врачу. Врача звали Андрей Бенедиктович, и тетя
Фира даже сама собиралась посетить его лечебные сеансы, потому что все
уверяли: на женский организм они действуют оздоравливающе. В один из
выходных она пристроилась к длиннющей очереди в кинотеатр, куда по
воскресным утрам приезжали ради этих сеансов женщины со всего города,
но тогда неожиданно полил дождь, и Эсфирь Самуиловна решила, что
разумнее будет прийти как-нибудь в другой раз, в хорошую погоду, тем
более что в немедленной медицинской помощи она не нуждалась, а пришла
только из чистого любопытства.
Ксенечка в последние месяцы стала настоящей красавицей, даже
голос ее сделался звонким, совсем не таким, каким был в недавние
бесцветные годы. Эсфирь Самуиловна давно уже переживала от того, что
молодая женщина, встретившись однажды с каким-то прохвостом, поставила
крест на своей личной жизни. И радовалась, когда увидела, как она
преображается от одного только телефонного разговора.
К старшему медицинскому персоналу тетя Фира относилась с
неизменным уважением, хотя знала, что и среди них тоже встречаются
люди с подпорченной репутацией. Но такому человеку не доверили бы
проводить оздоровительные сеансы в большом кинотеатре, да еще в самом
центре города, на Невском проспекте.
В Петербурге у Ксенечки, то есть Ксении Ноевны не осталось никого
из близких родственников, и, когда она решила перевести свою
приватизированную двухкомнатную квартиру в Фонд психического здоровья,
которым руководил доктор Парамонов, тетя Фира ее одобрила.
— Он такой честный, такой благородный! — говорила Ксенечка о
своем докторе. — Он даже заставил меня подписать договор о пожизненном
проживании, как будто я и так ему бы не поверила. А если что случится
— ну зачем мне там-то квартира, правда, тетя Фирочка?
По привычке внимательно изучать официальные документы тетя Фира
изучила и этот договор и осталась им довольна. Фонд доктора
Парамонова, который занимался благотворительной помощью людям с
отклонениями психики, гарантировал Ксенечке пожизненное проживание в
ее квартире.
Доктор даже приобрел ей за счет фонда путевку в пансионат, где,
говорят, даже посреди зимы можно купаться в теплом бассейне и загорать
в солярии среди красивых растений.
Только что-то там у нее случилось на третий день жизни. Серьезный
сердечный приступ. Наверное, оттого, что слишком много купалась и
загорала. И она вернулась назад совсем не такая, какой уезжала. Хорошо
еще, случайно поблизости оказался врач, с каким-то иностранным именем,
вроде как Ассаргадон, который оказал ей медицинскую помощь и даже
написал непонятными знаками то ли рецепт, то ли инструкцию, как себя
вести. Этот рецепт надо было всегда держать при себе, а
...Поділитися у соцмережах
