Жанр: Боевик
Мертвая хватка серия: (Инструктор)
...ица была узкая, как это обычно бывает в
дачных поселках, и с обеих сторон вплотную к ней подступали заборы.
- Заезжайте во двор, - не очень охотно предложила Валерия Матвеевна. -
Ворота не заперты.
Забродов поспешно, пока она не передумала, откатил створки ворот и загнал
"лендровер" на травянистый пятачок перед
домом. "Волга", хрипло зарычав неисправным глушителем, тяжело проползла мимо.
- Ворота закройте, - сказала Валерия Матвеевна. - Ваш приятель там, за
домом.
- А что он там делает?
- Рыбу ловит, - хмуро ответила суровая полковничья теща. Это было явное
иносказание, смысла которого Забродов,
честно говоря, не уловил. - Вот бестолочь, прости меня господи! И за что мне
такое наказание?
Илларион не стал уточнять, кого из них двоих Валерия Матвеевна считает
бестолочью и своим наказанием - Сорокина или
его, Иллариона Забродова, - аккуратно прикрыл ворота, кивнул своей собеседнице и
отправился в обход дома на поиски
своего приятеля.
Сорокин обнаружился в кустах черной смородины у колодца. Одет он был по
последнему писку дачной моды - в
неизменные тренировочные штаны, нелепо пузырившиеся на коленях и на заду, драную
тельняшку без рукавов, какую-то
невообразимую панамку и растоптанные до последнего предела кроссовки без
шнурков. Склонившись над открытым
колодцем, полковник что-то там очень внимательно высматривал, время от времени
совершая некие сложные движения
руками, будто и впрямь вываживал крупную рыбину.
- Здравия желаю, товарищ полковник, - громко сказал Илларион. Сорокин
вздрогнул и ударился затылком о колодезный
ворот. Глухой стук столкновения несколько раз отразился от бетонных стенок и
заглох. - Ты что там делаешь?
Шипя от боли, полковник вытянул из колодца длинную веревку. На конце
веревки ничего не было, с него капала вода.
- Пропади ты пропадом, - сказал Сорокин, пожимая протянутую Забродовым
руку. - Из-за тебя я кошку утопил.
Теперь настала очередь Забродова вздрагивать. Он внимательно прислушался,
но в колодце никто не мяукал - очевидно,
кошка сразу пошла ко дну.
- Это что же, новая мода пошла - кошек в колодце купать? - осторожно
поинтересовался он. - Для улучшения вкусовых
свойств воды или как?
Сорокин хмуро и недоуменно вытаращился на него. Потом лицо его внезапно
просветлело, и он от души расхохотался.
- Ну, потешил! - воскликнул он, утирая слезы кулаком. - Ну, повеселил! Это
ж надо такое придумать! Кошку!
Кошку в колодец.
- Ой, не могу! Да не живую кошку, чудак!
Железную! С крючьями! Ведро у меня утонуло, хотел достать, и кошку тоже
потерял..
- Очень смешно, - проворчал Илларион, который догадался, в чем дело, за
долю секунды до того, как ему это
растолковали. - Недаром тебя теща бестолочью называет. Называется, выловил
ведро. Ты и преступников так же ловишь.
- А, - с усмешкой сказал Сорокин, - уже пообщались.
Нашли общий язык. Это как один мой знакомый спрашивал: против кого дружите?
Кстати, тебя каким ветром занесло в
наши края?
- Так, - неопределенно ответил Забродов. - Проезжал мимо, вижу - знакомое
лицо. Дай, думаю, остановлюсь, поболтаю...
- Любопытно было бы узнать, что это за знакомое лицо такое, - сказал
Сорокин. - Вот не знал, что ты знаком с моей
тещей!
- Я ее очень живо представил по твоим рассказам, - сказал Забродов, не
слишком заботясь о том, чтобы это прозвучало
правдоподобно. - Суровая женщина. Честно тебе скажу, против нее ты и впрямь
жидковат, полковник.
Сорокин вздохнул.
- Крутишь ты чего-то, Забродов, - сказал он. - Ну, да бог с тобой. Я все
равно рад тебя видеть, хотя сдается мне, что явился
ты не без камня за пазухой.
- Не без, - кротко согласился Илларион. - Но это не камень, а так, камешек.
Можно сказать, песчинка.
- Ладно, - сказал Сорокин, - разберемся. Только учти, лучше тебе было
подождать моего возвращения в город. Зря ты
сюда приехал, Забродов.
- Что-нибудь не так?
- Да как тебе сказать... Просто ты - человек новый, и иммунитета к семейным
сценам у тебя нет. А у нас тут последние два
дня не жизнь, а сплошная драма. Даже, я бы сказал, мелодрама. В духе индийского
кино, понял? И главный злодей, сам
понимаешь, я.
- И что же ты натворил? - без особого любопытства спросил Илларион,
заглядывая в колодец. Ему было как-то трудновато
представить, что полковник Сорокин мог по-настоящему крупно провиниться перед
своими домашними. По крайней мере,
вообразить себе провинность более крупную, чем его работа, было очень тяжело. -
Надеюсь, сыр-бор разгорелся не из-за
утопленного ведра?
Сорокин безнадежно махнул рукой.
- Ведро - это так, легкий гарнир, - со вздохом сказал он. - В том-то и
дело, что ничего я не натворил. Тещу в больницу
кладут, на обследование, жена, как на грех, в Сочи укатила, а дача, получается,
остается без присмотра в самую горячую
пору. Не лечь в больницу теща не может, она в очереди полгода стояла, а я не
могу сейчас взять отпуск. Вот и выходит, что я
кругом виноват. Извини, что я тебя этим гружу. Тебе, наверное, смешно и скучно
это слушать, но я же говорю, подождал бы,
пока я в город вернусь...
Илларион с покровительственным видом похлопал его по плечу, подумав про
себя, что там, наверху, все-таки есть что-то,
превосходящее человеческое разумение. Неважно, как это называть: богом, роком,
судьбой, фортуной или слепым случаем,
но проявления этой высшей малоизученной силы порой бывают очень любопытны.
- У тебя на участке есть тотемный столб? - спросил он, вынимая из кармана
камуфляжной куртки сигареты и закуривая. -
Нету? Тогда можешь сплясать ритуальный танец вокруг колодца. Возблагодари
Маниту, он сегодня к тебе милостив.
- Ты пьяный, что ли? - отбирая у Забродова сигарету и с удовольствием
затягиваясь, осведомился Сорокин. - И куда
только гаишники смотрят!
- Не пьяный, - сказал Забродов и закурил другую сигарету. - Но буду
непременно. Не может быть, чтобы у твоей тещи в
загашнике не хранилась бутылочка-другая. Если не для тебя, то для одного усатого
типа с соседней улицы. Такой, знаешь,
импозантный пузан в шляпе...
- Елки-палки, - сказал Сорокин. - Ты-то откуда знаешь?
- А ты помнишь, кто я по профессии? Разведчик!
- Ладно, разведчик. Скажи лучше, с чего это ты взял, что моя теща станет
тебя угощать?
- Посланников великого Маниту следует встречать со всем возможным
гостеприимством, - важно сообщил Забродов, - а
то они могут передумать и отдать милость великого духа кому-нибудь другому.
- Слушай, - морщась, как от зубной боли, сказал Сорокин, - иногда я понимаю
Мещерякова, который не перестает
повторять, что общаться с тобой - сущее наказание. Ну что ты несешь?
- Мир вашему дому, - торжественно объявил Забродов. - Больше я ничего не
принес. Честное пионерское.
- Ладно, - садясь на скамеечку у колодца, предназначенную для того, чтобы
ставить на нее ведра, устало сказал Сорокин, -
я подожду. Может быть, когда-нибудь ты все-таки снизойдешь до того, чтобы
заговорить по-человечески.
- Непременно, - пообещал Илларион и снова заглянул в колодец. Колодец
показался ему не слишком глубоким. Оттуда
ощутимо тянуло погребом - сыростью, промозглым холодком. - Я непременно все
объясню, причем, как ты выразился, почеловечески.
Но сначала давай достанем твое ведро и твою.., гм, кошку.
Он подергал намотанную на ворот веревку - не веревку, собственно, а толстую
брезентовую шлею, вроде тех, которыми
пользуются грузчики в мебельных магазинах. Шлея выглядела довольно потертой, но
достаточно прочной, чтобы выдержать
его вес.
- Эй, эй, - предостерегающе воскликнул Сорокин, увидев, что Илларион начал
решительно раздеваться, - обалдел, что ли?
Ведро того не стоит.
- А любовь тещи? - вкрадчиво спросил Забродов, снимая штаны. - А кошка?
- А чем я тебя буду доставать, если ты сорвешься? На тебя мне, положим,
плевать, но это же придется рыть новый
колодец!
Забродов уже стоял возле колодца в одних плавках и деловито обвязывался
шлеей. Он был жилист и мускулист, а шрамов
на его коже было столько, что Сорокин, никогда прежде не видевший Забродова без
одежды, невольно присвистнул.
Используя Забродова в качестве наглядного пособия, можно было читать лекции
по криминалистике, посвященные
отметинам, которые оставляют на человеческой шкуре различные виды холодного и
огнестрельного оружия. Впрочем,
шрамы эти не слишком бросались в глаза, и Сорокин подумал, что они должны
нравиться женщинам.
- Кстати, - сказал он, - как прошла твоя встреча с Бесединой?
Забродов молча уселся на край колодца и спустил ноги вниз.
- Нормально прошла, - сказал он через плечо. - Давай, полковник, берись за
ворот и начинай понемногу опускать.
Силенок-то хватит?
- Старый дурак, - сказал Сорокин, взялся за железную рукоятку ворота,
покрепче уперся ногами и начал медленно,
осторожно опускать этого сумасшедшего в колодец.
Через десять минут Забродов с мокрыми взъерошенными волосами, закутанный в
одеяло, все еще время от времени
непроизвольно лязгая зубами, сидел на самом солнцепеке, оседлав вынесенный из
дома специально для него стул, и с
удовольствием слушал, как Валерия Матвеевна очень сдержанно и интеллигентно
костерит зятя. В одной руке у нее был
граненый стакан, в другой - бутылка водки. Внутри бутылки плавал длинный
сморщенный стручок красного перца, при
одном взгляде на который хотелось попросить воды.
Теща полковника Сорокина намеревалась попотчевать Иллариона перцовкой
собственного приготовления, но это у нее
никак не получалось: она все время отвлекалась на зятя, находя все новые и новые
эпитеты для описания его окаянства.
- Не понимаю, как можно заставить человека, который заглянул к тебе в
гости, лезть в колодец из-за какого-то
несчастного ведра, цена которому - копейка, - говорила она.
- А я, например, очень даже понимаю, - осторожно огрызнулся Сорокин. - Изза
этого копеечного ведра, уважаемая теща,
вы меня вторые сутки пилите, впору самому в колодец прыгать. И без веревки,
чтобы уж наверняка...
Валерия Матвеевна, которая уже собралась было, наконец, налить Иллариону
перцовки, снова повернулась к зятю.
- Ax! Ox! - воскликнула она с сочувствием, в котором в равных пропорциях
смешались яд и насмешка. - Посмотрите на
него! Совсем заездили человека! Запилили насмерть!
Впору предъявлять мне обвинение по статье "Доведение до самоубийства"...
- Представьте себе, - буркнул Сорокин, до смешного похожий на школьника,
которого распекают на педсовете за разбитое
окно и который из последних сил пытается огрызаться, Валерия Матвеевна открыла
рот, чтобы окончательно добить
строптивого зятя, но тут Илларион решил, что полковника пора спасать, и
демонстративно лязгнул зубами. Полковничья
теща спохватилась и торопливо налила ему полстакана своего зелья. Илларион
выпил, и у него перехватило дыхание.
Сорокин смотрел на него с откровенным любопытством и не без легкого
злорадства; Валерия Матвеевна тоже
выжидательно смотрела на него, и потому Забродов содрогнулся, хватанул ртом
воздух, выпучил слезящиеся глаза и побежал
искать воду только мысленно, внутри собственной кожи. Внешне же он остался
абсолютно невозмутим, как будто ему
каждый день приходилось хлебать нечто среднее между расплавленным свинцом и
змеиным ядом. Сорокин почесал затылок,
ухмыльнулся и протянул Иллариону неизвестно откуда взявшийся соленый огурец.
- Мерси, - собрав последние силы, вполне обыкновенным голосом сказал
Илларион и торопливо захрустел огурцом.
По всему его телу растекалось приятное тепло, в голове легонько шумело, и
он подумал, что уже, пожалуй, и впрямь
староват для того, чтобы нырять в колодцы. Огурец был бочковой, очень вкусный, и
Илларион съел его с огромным
удовольствием, почти погасив пылавший в пищеводе пожар, - Вот настоящий мужчина,
- объявила Валерия Матвеевна,
победоносно глядя на Сорокина. - Даже не поморщился!
- Я бы тоже не поморщился, - обиженно проворчал Сорокин, - но вы бы тогда
сказали, что я настоящий алкоголик.
Законченный.
Илларион ухмыльнулся и за спиной Валерии Матвеевны показал Сорокину
безымянный палец своей правой руки, на
котором не было обручального кольца. Сорокин сердито отвел взгляд: он и без
Забродова прекрасно знал, чем отличается
жизнь женатого мужчины, отца семейства и примерного зятя, от жизни такого
закоренелого холостяка, как Илларион.
У обоих способов существования были свои плюсы и минусы, просто в данный
момент все совпало так, что Забродов
оказался на коне. Впрочем, приходилось признать, что Забродов, как правило,
оказывается на коне независимо от
обстоятельств и, более того, довольно умело ими управляет. Уж не для того ли он
полез в колодец, чтобы легче было
перетащить на свою сторону тещу?
- Хотите еще, Илларион? - спросила Валерия Матвеевна, наклоняя в сторону
Забродова горлышко бутылки.
Сорокину показалось, что Забродов слегка содрогнулся, но, чтобы это
заметить, его нужно было очень хорошо знать.
- Боюсь, вы и впрямь решите, что я алкоголик, - заявил этот хитрец, искоса
поглядывая на бутылку с выражением собаки,
у которой на носу лежит котлета и которой эту котлету есть запрещено.
- Сто граммов, чтобы согреться после такого купания, это никакой не
алкоголизм, - решительно Заявила теща полковника
Сорокина. - Ведь хочется же?
- Ну какой же мужчина откажется от выпивки, да еще из рук столь блестящей и
разумной дамы! - воскликнул Забродов.
- Не так уж я и разумна, как вам кажется, - кокетливо заявила Валерия
Матвеевна. - Видели бы вы меня лет десять назад!
Полковник Сорокин прикрыл глаза ладонью, чтобы не видеть, как его теща
кокетничает с этим завернутым в одеяло
проходимцем.
- Довольно, довольно, - говорил тем временем Забродов, решительно прикрывая
ладонью стакан. - Так я у вас опьянею, а
у меня, между прочим, дело.
- Сейчас я вас оставлю, - ответила Валерия Матвеевна, - и вы на свободе
обсудите свои мужские дела.
- Видите ли, - вдруг сказал Забродов, - дело у меня не столько к вашему
зятю, сколько к вам.
Валерия Матвеевна слегка приподняла брови и сделала внимательное лицо, а
Сорокин насторожился. "Это еще что
такое?" - подумал он.
- Понимаете, - с очаровательной улыбкой профессионального попрошайки
продолжал Илларион, - я затеял у себя ремонт,
и теперь мне совершенно негде жить. Одни знакомые разъехались, у других просто
нет места, третьи... Ну, вы понимаете,
кому нужен посторонний человек в доме? Одно дело - приятно провести вечер в
хорошей компании, и совсем другое, когда
эта компания днем и ночью, изо дня в день мелькает у тебя перед глазами... Так
вот я и подумал: а не сдадите ли вы мне на
время какой-нибудь угол? Я неприхотлив, могу спать на чердаке или, скажем, в
сарае...
- Стоя, - не скрывая иронии, вставил Сорокин. - Между граблями и лопатой...
- Помолчи, - прервала его теща и снова повернулась к Иллариону. - Голубчик,
да мне вас сам бог послал!
- Маниту, - вполголоса уточнил полковник Сорокин и пошел накрывать на стол.
Он еще не знал, что задумал этот
прохиндей, но вынужден был признать, что его появление оказалось весьма и весьма
кстати.
Глава десятая
Майкову снилось, что он расстреливает из своего пистолета сдобные булочки -
кладет их на полку и стреляет сначала с
торца, а потом разворачивает и палит сбоку. Интереснее всего было то, что пули
не пробивали булочки насквозь, а
застревали, дойдя почти до самого конца, уперевшись в корочку.
Майков выколупывал их оттуда, выдавливал пальцами и все удивлялся: как это
может быть, чтобы девятимиллиметровая
пуля увязла в свежей булочке? Потом пришел Простатит и все ему объяснил.
"Видишь, папа, - сказал он, - у "Макарова" пуля
тупоносая, вот она и вязнет. И вообще, "Макаров" - это не оружие, а так, пукалка
для ближнего боя. Он даже бронежилет не
пробивает, где ж ему булочку продырявить. И вообще, бросал бы ты это занятие,
Андреич, только зря патроны тратишь.
Слышишь, Андреич? Андреич! Папа, ты меня слышишь или нет?"
- Слышу, слышу, - вслух пробормотал Майков. - Отстань.
Но Простатит не отставал, все тряс его за плечи, спрашивал, слышит ли он
его, и чего-то настойчиво требовал. Наконец
Майков понял, что Простатит ему не снится, открыл глаза, отпихнул охранника и
первым делом посмотрел на часы. Было
пять семнадцать. Последний раз папа Май просыпался в такую рань лет пятнадцать
назад, и он, мягко говоря, удивился.
- Ты что, брюхан, офонарел? - спросил он у Простатита. - Ты скажи спасибо,
что я уже три года без ствола под подушкой
сплю, а то снес бы тебе сейчас твою репу, а потом сказал бы, что так и было. Ты,
в натуре, время по часам узнавать умеешь?
Или тебе одному спать страшно, так ты пришел ко мне под одеяло проситься?
Простатит терпеливо дождался паузы и, когда Майков замолчал, чтобы набрать
в грудь побольше воздуха, сказал:
- Хобот ушел.
Майков с шумом выпустил воздух сквозь зубы и сел в постели.
- То есть как - ушел? - спросил он.
- Так, - ответил флегматичный Простатит. - С концами. Нет его. Заступил с
вечера на ворота, Рыба час назад пришел его
менять, а в караулке никого.
Майков уже одевался. Его мохнатый красный с золотом халат лежал на спинке
стула рядом с кроватью - папа Май любил
по утрам пить кофе в халате и с газетой в руках, как это и полагается
приличному, обеспеченному джентльмену, владельцу
солидной фирмы и законопослушному буржуа, - но сегодня привычный порядок вещей
был нарушен в самом начале, и,
пройдя мимо халата в одних трусах, Майков достал из стенного шкафа спортивные
брюки и натянул их на себя.
- Куда этот отморозок мог пойти? - спросил он.
- Рыба говорит, у него вечером был с собой ствол, - вместо ответа сообщил
Простатит.
- Что?! - Майков замер, до половины натянув на себя футболку, потом
осторожно выпростал из круглого отверстия ворота
всклокоченную голову и поглядел на Простатита, как на какое-то невиданное диво.
- Ствол? Вы что, суки, с ума все
посходили? Я же запретил!
Простатит ничего на это не ответил, лишь пожал широченными покатыми
плечами, как бы говоря: а я-то здесь при чем?
И потом, мало ли, что ты, папа, говорил...
Слева на челюсти у него багровел здоровенный кровоподтек, и, взглянув на
этот бланш, Майков болезненно поморщился.
Вчера утром Хоботу досталось больше всех, вся левая половина его физиономии
чудовищно распухла и приобрела оттенок
спелой сливы, и Майков не удивился бы, узнав, что у Хобота после того нокаута
случилось небольшое сотрясение мозга.
- Куда ж его понесло с такой мордой? - растерянно спросил Майков.
Простатит опять промолчал.
- Ладно, вали отсюда, - сказал ему Майков. - Я сейчас спущусь. Дайте хоть в
порядок себя привести.
Простатит ушел, боком протиснувшись в дверь. После его ухода Майков не стал
приводить себя в порядок. Вместо этого
он взял со стола сигареты, несколько раз нервно крутанул колесико зажигалки,
закурил и стал у окна.
Дождь уже кончился, но небо все еще было затянуто тучами. На улице было
совсем светло, Майков видел, как
поблескивает мокрая трава газона и лоснятся разноцветные цементные плитки
дорожек. По случаю дождя и раннего часа
водопад был выключен, и продолговатое, не правильной формы зеркало пруда тускло
блестело, как брошенный в траву лист
оцинкованной жести. Мертвые - теперь уже, несомненно, мертвые - черешни торчали
на пригорке, нелепо растопырив голые
черные плети ветвей. Сейчас смотреть на них было вдвойне противно, слишком уж о
многом они напоминали. В частности, и
о том, куда мог посреди ночи уйти Хобот с разбитой физиономией и со стволом за
поясом."
Да, смотреть на черешни было чертовски неприятно, но взгляд Майкова все
время возвращался к ним, будто
намагниченный, и думалось ему почему-то не об исчезнувшем Хоботе, а снова об
этих проклятых деревьях, будь они
неладны. Папа Май хмурился и озабоченно грыз фильтр сигареты, пытаясь понять,
как это Букреев, солидный и, главное, понастоящему
авторитетный мужчина, мог решиться на такую мелкую пакость. Это ж,
как ни крути, западло - и по
нормальным, человеческим понятиям, и уж тем более по темным воровским законам. С
другой стороны, конечно, блатные
никого, кроме себя и себе подобных, за людей не держат, но все-таки, все-таки...
Ну были бы они с Алфавитом просто
соседями, тогда еще куда ни шло, но ведь они же, помимо всего прочего, еще и
деловые партнеры! Вряд ли Алфавит стал бы
рисковать своими - и, скорее всего, не только своими - деньгами ради столь
мелочной мести. Папа Май, к примеру, не стал
бы, да и никто из его знакомых не стал бы. И даже не столько из-за денег,
сколько потому, что это западло. Ну, западло же, в
натуре! После такого не то что охране своей в глаза - в зеркало по утрам
смотреть не сможешь, со стыда сгоришь. М-да. - Но
кто же тогда черешни-то загубил? Ведь бутыль с кислотой не с неба упала, принес
ее кто-то, и ушел этот кто-то через забор
на участок Букреева. Кто-то из его охраны? Да черт его знает... Сомнительно както.
Это ведь подвиг не из тех, которыми
можно похвастаться перед таким человеком, как Алфавит. Вот и получается, что
вчера папа Май поторопился устроить
скандал. Обидно, да, спору нет, до чертиков обидно, но надо было все-таки
дождаться Алфавита и обсудить эту проблему с
ним - спокойно, как полагается, и найти конкретного виновника и конкретное
решение.
Не воевать же с ним, в самом-то деле! А после вчерашнего мордобоя другой
выход найти будет очень трудно, поскольку
получить в рыло и молча утереться - это, братва, тоже западло... Вот так же,
наверное, и Хобот рассуждал своей отбитой
башкой. Не было в его, Хобота, биографии случая, чтобы он получил по морде и не
дал сдачи. Не такой это человек, чтобы
молчком утираться. Не надо, ох не надо было оставлять его сегодня без присмотра!
Вот где он теперь, псих этот
контуженный?
И тут Майков увидел лестницу.
Раздвижная алюминиевая стремянка стояла у забора, отделявшего его двор от
участка Букреева, и даже отсюда, со
второго этажа, с очень приличного расстояния было видно, что ступеньки ее
испачканы сырой землей. Майков закрыл глаза,
постоял немного, давая себе время успокоиться, и снова открыл их.
Нет, не помогло. Стремянка была на месте, и наполовину смытые ночным дождем
пятна мокрой земли по-прежнему
предательски темнели на светлых дюралевых ступеньках.
Майков вдруг припомнил свой предутренний сон - тот самый, дурацкий, где он
стрелял из пистолета по сдобным
булочкам. С чего бы это ему вдруг приснилась такая чепуха?
Сны папа Май видел частенько, и были они все в меру бредовыми, как и
полагается нормальным снам. Но фигурировали в
этих снах в основном бабы или, в самом крайнем случае, менты, а чтобы булочки,
да еще и приговоренные к расстрелу...
Была же, наверное, какая-то причина, толчок какой-то, что ли...
И тут ему вспомнилось - или показалось, что вспомнилось, - будто странный
его сон начался с выстрела. Папа Май напряг
память. Воспоминания тонули в сонной мути, путались со снами, так что и не
разобрать было, где сон, а где явь, но он
терпеливо распутал этот нематериальный клубок и пришел к выводу, что ночью
действительно слышал выстрел. Звук был
отдаленный, глухой, почти неслышный сквозь стеклопакет с тройным остеклением, но
такой знакомый, что тренированное
ухо папы Мая даже во сне безошибочно его распознало и послало в мозг сигнал
тревоги: атас, мол, где-то поблизости
стреляют. И мозг проснулся на мгновение, убедился, что вокруг по-прежнему тихо,
и снова заснул, и приснилась ему, мозгу,
белиберда с расстрелянными булочками...
"Ну, правильно, - подумал папа Май. - Я же знаю, что ночью в караульной
будке сидит мой человек, и, если где-то рядом
действительно начнется стрельба, он поднимет тревогу.
А раз вокруг все тихо, значит, мне показалось... Кто же мог предположить
такое, да еще, можно сказать, во сне!"
Он рассеянно сунул в рот сигарету и обнаружил, что все еще держит в зубах
истлевший до самого фильтра окурок.
Тогда папа Май ткнул бычок в пепельницу, скомкал незакуренную сигарету в
кулаке и тоже выбросил в пепельницу,
медленно отряхнул с ладони крошки табака и медленно же, с огромной неохотой
покинул свою спальню и спустился в холл,
где его ждали Рыба и Простатит.
- Бараны, - сказал он им устало, без злости, но с огромным отвращением, -
лестницу от забора уберите. Помойте и
поставьте в кладовку...
- Лестница? Где?! - спросили эти уроды чуть ли не хором.
- В п.де, - ответил им папа Май. - Вас за ручку отвести?
Простатит вышел первым. Рыба задержался в дверях и сообщил:
- Да, кстати, Андреич, около часа назад к Букрееву во двор заехала машина.
- "Мерседес"? - быстро спросил Майков.
- Нет, "черкан", на котором его быки ездят.
- Кому не спится в ночь глухую, - пробормотал Майков. Его одолевали дурные
предчувствия. - Ну, иди, иди, помоги
Простатиту. Да, и осмотрите все хорошенько, во все углы загляните. Может, Хобота
найдете. Ему вчера конкретно башку
отбили, мало ли куда он после этого мог забуриться...
Рыба сокрушенно вздохнул и вышел. Похоже, он тоже догадывался, куда именно
мог забуриться Хобот со своей отбитой
башкой, и о последствиях такого поступка он тоже не мог не догадываться. Майкову
показалось, что Рыба перед уходом
хотел еще что-то сказать, но, слава богу, передумал: папе Маю очень не хотелось,
чтобы кто-то озвучил его собственные
невеселые мысли.
Никакого Хобота они, естественно, не нашли - ни в гараже, ни в котельной,
ни в сарае, где хранились инструменты, ни тем
более во дворе. Сообщить об этом Майкову пришел Рыба. Был он весь мокрый после
долгого ползания по кустам, и на
светлом паркете за ним оставались грязные следы. Глаза у Рыбы нехорошо бегали,
разбитая во вчерашней драке морда имела
сероватый оттенок, и, доложив, что Хобота нигде нет, он все-таки сказал то, о
чем Майков думал в течение всего последнего
часа.
- Линять надо, Андреич, - сказал Рыба. - Заштукатурят они нас, как пить
дать, заштукатурят. Зря мы с ними связались. Не
подумавши. А тут еще Хобот, отморозок хренов...
- Ты, что ли, лучше? - с тоской спросил Майков. Не тосковать ему сейчас
полагалось, а орать и бесноваться, но на это у
него просто не было сил. - Ты почему мне еще вчера не сказал, что этот придурок
со стволом по дв
...Закладка в соц.сетях
