Жанр: Боевик
Мертвая хватка серия: (Инструктор)
... понадобилась. Ты видал, что за баней груша
засохла?
- Дедова? - быстро спросил Сова. - Ну, так это, наверное, от старости. Ей,
поди, лет сорок будет, а то и больше.
- От старости, ага, - издевательски закивал Савельев. - То-то, что от
старости! Цвести, понимаешь, начала, а потом
передумала. Ну вас, думает, на хрен, сколько можно вас грушами кормить,
дармоедов? И засохла. Из принципа.
Даже листья в одну ночь почернели от принципиальности.
Ты зачем дерево погубил, дурень?! - неожиданно заорал он, обращаясь на сей
раз непосредственно к Валерию. - Ему же
цены не было! Отец мой за ним к самому Куделину ездил, за полтыщи верст, а ты
плеснул от нечего делать кислотой, и
готово дело!
Валерий вздрогнул - и от этого внезапного яростного крика, и от того, что
груша, на которой он просто так, на всякий
случай, опробовал действие кислоты, оказывается, тоже была привезена от
Макарыча, как и те черешни, для которых
предназначалась кислота. Да, что и говорить, совпадение получилось
страшненькое...
- И что это на свете делается, мать? - горестно проговорил Савельев,
обращаясь к жене. - Что это за народ такой
народился, что глянешь на него и не поймешь - то ли человек перед тобой, то ли
нелюдь какой-то...
- Господи, - едва слышно ответила та. - Господи...
- Да вы что, обалдели все, что ли? - возмутился Сова.
Возмутился неискренне, просто потому, наверное, что не любил громких ссор и
ощущал настоятельную потребность както
вмешаться, прекратить творящееся безобразие. - Батя, нельзя же так! Ты же
толком ничего не знаешь, зачем же человекато
зря обижать?
- А ты на рожу его глянь, - хладнокровно посоветовал Савельев-старший. -
Глянь, глянь, не бойся! Сразу поймешь, зря я
его обижаю или, может, не зря.
Сова посмотрел на Валерия и увял.
- Валера, - сказал он почти умоляюще, - слышь, Лукьянчик, да ты чего? Скажи
что-нибудь, чего ты молчишь-то?
Валерий Лукьянов медленно встал, безотчетно сжимая в кулаке испачканную
картофелем ложку. Да, сказать хоть чтонибудь
было просто необходимо, объяснить, оправдаться, попросить прощения,
поблагодарить за кров и пищу, в конце
концов, но в голове ничего не было, кроме звенящей ватной пустоты, и слова,
которые вдруг вывалились из этой пустоты,
были, пожалуй, далеко не самыми подходящими в данной ситуации.
- Да пошли вы все!.. - сказал он, со звоном и лязгом швырнул ложку на
середину стола и, опрокинув стул, выбежал из
кухни.
...Примерно в полукилометре от околицы он услышал у себя за спиной
нарастающий треск тракторного выхлопа.
Не оглядываясь, Валерий приналег на педали, но его гоночный велосипед был
плохо приспособлен для скачек по
пересеченной местности, а тракторист, похоже, гнал своего железного коня во весь
опор, невзирая на вполне реальную
возможность опрокинуться, угробив при этом и себя, и машину.
Валерий знал, кто это, но оглядываться все равно не стал, ограничившись
тем, что прижался поближе к обочине.
Наконец трактор догнал его, вырвался вперед, описал короткую, очень опасную
дугу и резко затормозил, загородив
Валерию дорогу.
Когда поднятая колесами старенького грязно-голубого МТЗ густая пыль немного
рассеялась, Валерий, как и ожидал,
увидел в кабине Сову. На той стороне кабины, что была обращена к Валерию, дверцы
не было - черт знает, когда и куда она
подевалась, - и Сова был виден Лукьянову четко, до мельчайших подробностей -
таких, например, как застрявшие в его
кучерявой бороде крошки вареного картофеля.
Широкая загорелая физиономия Совы выражала растерянность пополам с
огорчением. Судя по этому выражению, бить
Валерия Сова не собирался. Впрочем, кто их разберет, этих пейзан, возьмет и
накидает по первое число, сохраняя на морде
скорбную мину Андрей Савельев легко выпрыгнул из кабины и подошел к Валерию. Тот
на всякий случай приготовился
бежать напрямик через поле, бросив все свое имущество, состоявшее из велосипеда
и тощего рюкзака, но Сова, кажется, и
впрямь не испытывал ни малейшей охоты драться.
- Кончай психовать, Лукьянчик, - сказал Сова, кладя коричневую мозолистую
лапу на руль велосипеда. - Ну чего ты
взвился? Батю моего, что ли, не знаешь? Побулькает и перестанет. Мало ли что в
жизни бывает! Да он уже жалеет, что на
тебя наехал. Не признается, конечно, но я по глазам вижу, что жалеет. Аида
обратно! Перемелется - мука будет.
Я тебя понимаю, обидно, конечно. Не знаю, что на него сегодня нашло. Нет,
серьезно, он сегодня самого себя превзошел.
Не упомню я что-то, чтобы он раньше таких коней швырял.
Это ж надо было додуматься: грушу - кислотой! Маразм какой-то, честное
слово! Лукьянов вдруг почувствовал
подкативший к горлу тугой комок и понял, что вот-вот заплачет - по-настоящему
заплачет, горючими слезами.
- Погоди, Сова, - с трудом совладав с голосом, сказал он. - Уж не
извиняться ли ты передо мной собрался? Это ты, брат,
напрасно. Все правильно. Батя твой прав на все сто, он еще и не все знает... Ты
прости меня, Сова, я ведь не нарочно, не со
зла. Так надо было, понял? А зачем надо, я тебе не скажу, меньше знаешь - крепче
спишь. Жаль, что все так коряво вышло.
Честное слово, жаль. Ты попроси у своих за меня прощения - и за грушу, и за
кислоту, и за То, что вместо "спасибо" я на них
наорал, как последний... Я за все заплачу, честное слово. Заработаю и вышлю,
адрес ваш у меня есть.
И." ну, в общем, спасибо тебе за все. Хороший ты мужик, Сова. Я раньше даже
не знал, какой ты на самом деле классный
мужик. Гидрокостюм я твой порвал, прости. Я тебе новый куплю, ладно?
- Дурак ты все-таки, Лукьянчик, - грустно сказал Сова. Ни капли удивления
или протеста не было в его голосе, и Валерий
понял, что возвращаться действительно не стоит.
Некуда ему было возвращаться, если честно. - При чем тут деньги?
- Да знаю я, что ни при чем! - с тоской проговорил Валерий. - Знаю! А что я
еще могу предложить? Слова? Так ведь это
просто сотрясение воздуха. И оставь ты меня, ради бога, в покое, не рви душу!
- И куда ты теперь? - совсем уже упавшим голосом спросил Сова.
- Домой, конечно, куда же еще? Хватит, погулял. Как говорится, где родился,
там и сгодился. Заскочу по дороге еще в
одно местечко, посмотрю, что да как, и домой. Маманя, наверное, соскучилась
совсем.
Сова недовольно поморщился.
- Насчет одного места, - нерешительно проговорил он. - Может, не надо,
Валера? Ты подумай хорошенько, а?
На хрена тебе эта головная боль? С этими новыми русскими связываться -
только проблемы наживать. Им ведь человека
убить - все равно что муху прихлопнуть.
"Золотые твои слова", - подумал Валерий.
- Да какие новые русские! - сказал он вслух. - С бабой я познакомился. Тут,
неподалеку. Не первый сорт, конечно, но для
временного пользования в самый раз. Так надо хоть с ней попрощаться почеловечески,
если уж с вами так нехорошо
получилось.
- Может, тебе помочь? - озабоченно спросил Сова, явно не поверивший ни
одному его слову.
- С бабой-то? - Лукьянов заставил себя усмехнуться. - Это, брат, тебе ни к
чему. У тебя такая жена, что я просто
обзавидовался. Чуть слюной не захлебнулся, ей-богу! Ты ей кланяйся. Пусть у вас
все хорошо будет, а я как-нибудь сам со
своими делами разберусь.
- Ну, как знаешь. - Сова полез в карман, вынул оттуда несколько свернутых в
трубочку купюр и протянул Валерию. - На,
держи на первое время.
Валерий шарахнулся от его протянутой руки, как от гадюки.
- Ты что?! - теряя остатки самоконтроля, плачущим голосом выкрикнул он. -
Ты что, гад, издеваешься? Ты что мне
суешь?!
Сова испуганно отшатнулся от него, но деньги не убрал.
- Как - что? - удивленно сказал он. - Деньги. Ты же все-таки почти месяц
вкалывал. Кто-кто, а уж я-то знаю, что это такое -
на земле горбатиться. За такую работу любых денег мало. И потом, они тебе сейчас
нужнее. А мне, если что, батя поможет.
Валерий открыл рот, чтобы послать этого растреклятого христосика куда
подальше, пока стоявший в горле ком и в самом
деле не пролился слезами, но в последний момент передумал и взял деньги. Не
потому взял, что они были ему так уж
необходимы, а потому, что понял: не возьмет - и Сова на него по-настоящему
обидится. Может и в морду дать, и, что
характерно, будет совершенно, прав...
...И, конечно же, окончательно успокоившись, он понял, что его попытка
отказаться от предложенных Совой денег была
чистой воды фанфаронством, глупостью несусветной и поганым, неумелым позерством.
Если Сове нравится жить по
правилам, которые вышли из употребления еще в позапрошлом веке, это его личное
дело. На ферме, в деревне такое
поведение, может быть, даже останется безнаказанным, и доживет Сова до старости
в блаженном неведении относительно
мира, который его окружает, и ребенка своего будущего воспитает, если получится,
таким же ясноглазым, улыбчивым и
наивным кретином, каким является сам. Интересно, в кого он такой уродился?
Папахен его, к примеру, на христосика
блаженного ни капельки не похож. В мать, что ли? Или Сова-старший тоже из этой
породы, только скрывает? А-а, черт их,
червей земляных, разберет! Ни к чему нам эти сложности.
Мы люди простые, и живем попросту, и принципы у нас тоже простые,
доступные. Дают - бери, бей и беги - вот и все
принципы, необходимые для хорошей, полноценной жизни в современном обществе.
Убедив себя таким образом в том, что ничего экстраординарного, из ряда вон
выходящего с ним сегодня не случилось,
Валерий принялся активно пользоваться благами цивилизации, купленными на деньги
Совы. Для начала он добрался до
Москвы, сдал свой велосипед в камеру хранения на Ярославском вокзале, купил
самый дешевый билет на утренний поезд,
погулял по городу, пару раз перекусил в кафе, а вечером вернулся на вокзал и,
имея в кармане билет, безбоязненно устроился
на ночлег в зале ожидания. Ночью у него пару раз проверили документы, а утром он
продал сослуживший свою службу билет
какому-то бедолаге в самом хвосте длинной очереди у билетных касс, купил билет
на электричку и покатил в пригородный
поселок, где обитал (а может быть, уже не обитал, а покоился) его обидчик Виктор
Андреевич Майков.
По дороге Валерий думал, как это было бы чудесно, если бы Майкова постигла
та же участь, что и его охранника Хобота,
и пытался изобрести способ разузнать об этом, не привлекая к себе внимания.
Он сошел с поезда, так ничего и не придумав, и решил положиться на случай.
Валерий не лгал Сове, говоря, что намерен
отправиться домой, к родным, так сказать, пенатам; не лгал он и насчет того, что
ему нужно заскочить в одно местечко -
посмотреть, что да как. Он действительно не мог навсегда уехать из Москвы, не
разузнав, чем закончилась его вендетта. Вся
эта затея с самого начала была ребяческой и при этом смертельно опасной - это
Валерий понял с пол ной ясностью в ту ночь,
когда на его глазах зверски убили Хобота, - но просто отчалить восвояси, даже не
попытавшись увидеть результаты своих
усилий, он не мог. Или, может быть, не хотел - разница в данном случае не имела
существенного значения.
Он добрался до дома Майкова пешком и занял свою излюбленную позицию в
кустах на противоположной стороне дороги.
Ворота в высоком кирпичном заборе, которым папа Май отгородился от всего света,
были заперты наглухо, из-за забора не
доносилось ни звука. Было очень похоже на то, что папа Май здесь больше не
живет. Валерий очень надеялся, что этот
подонок с некоторых пор не живет вообще.
Совсем не живет, окончательно.
Солнце поднималось все выше, становилось жарко. К разгоряченной коже
назойливо липли мухи, в кустах пахло
разогретой зеленью, асфальтом и пылью. Было чертовски скучно сидеть, ничего не
делая, и ждать у моря погоды. Так можно
было просидеть и сутки, и трое, и целую неделю и в результате ничего не узнать.
Время от времени по шоссе проезжали
машины, один раз проехал велосипедист с привязанными к раме велосипеда удочками
в чехле. Лицо у него было хмурое -
видимо, ни черта он не поймал в протекавшем на задах улицы ручье. Некоторое
время на ветке прямо над головой Валерия
сидел скворец - черный, блестящий. Скворец отвлекал Валерия от наблюдения за
дорогой и домом. Лукьянов шикнул на
него, и скворец улетел, обронив напоследок белую бомбочку - слава богу, не
попал.
Валерий посмотрел на часы и принял твердое решение: если ничего не
произойдет в течение девяноста минут, придется
что-то предпринять. Например, бросить в ворота камень и посмотреть, что из этого
выйдет. Или отловить какого-нибудь
пацана из местных, дать ему пятерку и попросить постучаться в калитку. А что,
чем плохо? Пускай спросит, дома ли его
папа, Виктор Андреевич Майков. Если дадут по шее - значит, папа жив и здоров. А
если удивятся и скажут, что такой здесь
больше не живет, тогда... Тогда хорошо.
Просто отлично!
Он засек время и стал ждать. Минуты тянулись мучительно медленно, но
полтора часа почему-то истекли до неприличия
быстро. Валерий всесторонне обдумал этот парадокс и решил для верности выждать
еще полчасика. Когда и этот срок
вышел, он понял, что ждать больше нечего: нужно было либо что-то делать, либо
уходить отсюда к чертовой матери. Что
толку торчать в кустах, как путало? За этим, что ли, он сюда приехал?
Валерий решительно поднялся с земли, раздвинул кусты и шагнул на дорогу.
При этом он чуть было не упал, наступив на
развязавшийся шнурок. Выругавшись сквозь зубы, он присел на колено и стал
приводить свою обувь в порядок.
Шнурок, как и следовало ожидать, лопнул, и его пришлось связывать.
Занимаясь этим, Валерий услышал какой-то шум и,
подняв голову, увидел прямо напротив себя распахнутые настежь ворота и
выезжающий из них знакомый серебристый джип.
Машина вывернула на дорогу, сверкнув гладкими серебристыми бортами и ярким
хромом наружной отделки, газанула и с
мягким приглушенным рычанием укатила в сторону Москвы даже раньше, чем Валерий
успел по-настоящему испугаться.
Ворота закрылись, и Валерий остался на дороге один.
Закончив возиться со шнурком, он встал и некоторое время, блестя стеклами
очков, смотрел вслед уехавшему джипу.
Все-таки папа Май как-то ухитрился выкрутиться, договориться со своим
жутким соседом, и это обстоятельство
неожиданно больно задело самолюбие Валерия Лукьянова. Как же так? Что же он,
выходит, зря старался?
Такое положение вещей было просто недопустимо и нуждалось в немедленной
корректировке. Валерий понятия не имел,
каким образом он станет эту корректировку проводить, но точно знал одно: спать
нынешней ночью ему опять не придется.
- А жалко Хобота, - неожиданно сказал Простатит, откидываясь на спинку
кресла. - Нормальный был пацан. Помнишь,
Андреич, как мы в девяностом все вместе на Рижском дань собирали?
Майков нарочито медленно положил на стол карты рубашкой вверх и посмотрел
на Простатита, как на внезапно
заговоривший стул. Он не любил, когда его охранники принимались вспоминать былые
веселые деньки, потому что они
были не только и не столько охранниками, сколько друзьями его лихой бесшабашной
юности - и громоздкий добродушный
Простатит, и болтливый Рыба, и даже отмороженный Хобот со своей справкой. Когдато
они действительно начинали вместе
- вместе трясли торгашей на рынке, вместе доили транзитников на дорогах братской
Польши, вместе перепродавали
угнанные тачки. Были они тогда совсем молодые, сопливые, и верховодил у них
поначалу именно Хобот, потому что в те
блаженной памяти времена на первом месте был не ум, как теперь, а тупая
носорожья наглость, которой Хоботу было не
занимать. Но времена менялись, и Майков, который сначала был просто Маем,
постепенно превратился в папу Мая, а потом
и вовсе в Виктора Андреевича, главу солидной фирмы, отца и благодетеля. А Хобот,
Рыба и Простатит так и остались
Хоботом, Рыбой и Простатитом - то есть, попросту говоря, обыкновенными быками. О
старой дружбе они теперь
вспоминали редко, а вслух о ней не говорили вообще - что было, то было. Раньше
было так, а теперь - этак...
- Помню, - сказал Майков и снова взял со стола карты. - И почему нам
пришлось с Рижского сваливать, тоже помню.
- Точно, - сказал Рыба. - Хобот тогда мента на пику посадил. Еле-еле ноги
унесли... Карту?
Майков бросил взгляд на свои карты, задумчиво пожевал губами и сделал
маленький глоток из низкого квадратного
стакана.
- Ну, давай, что ли, - нерешительно сказал он. - А Хобот просто получил то,
на что всю жизнь нарывался.
Рыба точным, отработанным движением сдал ему карту с верха колоды.
Простатит тяжело завозился в кресле, скрипя
кожаной обивкой.
- А я не верю, что это Хобот у Алфавита дерево стырил, - упрямо сказал он.
- Не вяжется это - Хобот и какие-то там
деревья.
- Перебор, - сказал Майков и раздраженно бросил карты на стол. - Вот
дерьмо!
- В любви повезет, Андреич, - сказал Рыба, ловко тасуя карты. - Вот Хоботу
конкретно не повезло.
Майков вдруг ощутил странный вибрирующий зуд в кончиках пальцев рук и ног.
Они потеряли чувствительность и
гудели, как провода под высоким напряжением. Из пальцев это непонятное, похожее
на анестезию ощущение перекинулось
на голени и предплечья, потом пошло еще выше; суставы почти приятно онемели,
живот подвело, по спине короткой волной
пробежали мурашки. Вскоре все тело стало легким, невесомым и до предела
наэлектризованным - так, что казалось, только
шевельнись, и от тебя во все стороны посыплются искры, даже не искры, а молнии.
Только голова пока оставалась такой, как
прежде, как будто где-то в глотке у папы Мая стояла прочная заслонка, не
пускавшая отраву выше, в мозг.
Майков знал, что это за отрава. Он просто терял контроль над собой и,
кажется, был этому даже рад. Слишком многое ему
пришлось пережить в последнее время, слишком часто приходилось сдерживать себя
из последних сил, чересчур много
нелепых, необъяснимых, совершенно идиотских неприятностей свалилось на его
голову за эти дни, и он смертельно устал от
этой унизительной необходимости все время контролировать себя - каждое слово,
каждый жест, каждый перепад настроения.
Он действительно был на пределе, и сейчас, когда способность думать и принимать
решения еще неокончательно покинула
его, когда еще можно было взять себя в руки и дать статическому электричеству,
от которого мелко вибрировала каждая
клеточка тела, спокойно стечь в землю, он вдруг подумал: "Да пропади оно все
пропадом!"
Он перестал сдерживать себя и для начала молча, с наслаждением запустил
стаканом в окно. Сначала он хотел швырнуть
стакан в стену, но у него еще хватило ума сообразить, что на обоях останется
пятно, которое потом ничем не выведешь.
Поэтому стакан, просвистев в опасной близости от головы Рыбы - тоже, между
прочим, не случайно, - ударился о
небьющийся стеклопакет, отскочил и с глухим стуком упал на ковер. По стеклу
текла жидкость бледно-янтарного цвета, на
ковре появились темные, медленно расплывающиеся пятна, в воздухе резко запахло
виски.
- Хватит! - бешено тараща глаза, проорал Майков прямо в побледневшее лицо
Рыбы. - Хватит, я сказал! Не хочу говорить
об этом ублюдке! И слышать о нем я больше не желаю, ясно?! И не надо песен про
старую дружбу! Никакой враг не смог бы
меня так подставить, как этот сраный друг! Туда ему, козлу, и дорога. Он, сука,
заварил кашу и подох, а я теперь должен за
него все это дерьмо расхлебывать!
Рыба отшатнулся и выронил колоду.
- Ты чего, Андреич? - пробормотал он, дрожащими руками подбирая
рассыпавшиеся карты. - Белены объелся?
Простатит опять тяжело заскрипел креслом и вдруг сказал, обращаясь к Рыбе:
- Слышь, братан, мне тут на днях место в одном коммерческом банке
предложили. Охранником. Бабки нормальные и,
главное, рабочий день нормированный. Проторчал в вестибюле свои шесть часов и
свободен. В белой, блин, рубашечке, с
галстучком, при всех делах... И никакого геморроя.
Я вот все думаю, пойти или не пойти? А ты как считаешь, брателло?
Майков вытаращился на него, не веря собственным ушам, потом грозно
нахмурился, но Простатит даже не посмотрел в
его сторону: он с заинтересованным видом ждал ответа Рыбы.
И Рыба, конечно, ответил.
- А чего? - ответил он, небрежно бросая на стол только что собранную
колоду. - Терять, в принципе, нечего. Работа
спокойная, риска почти никакого, не то что в других местах. И, главное, не
гавкает никто. Слушай, а еще один охранник там
не требуется? Я бы тоже пошел, если местечко найдется.
- Надо будет перетереть с пацанами, - сказал Простатит. - Может, и выгорит
дело. Жалко, Хобота нету. Втроем бы веселее
было. Как раньше, помнишь?
- Я вас понял, - сказал Майков сквозь зубы. - Вот так вот, значит, да? Вот
это вот, значит, и есть проверенные кореша,
боевые товарищи. Так?
Рыба и Простатит одинаковым движением повернули к нему головы.
- Какие кореша? - удивился Рыба. - Нет здесь никаких корешей. Давно нет.
Ты, Виктор Андреич, начальник, а мы, типа,
быки бессловесные. По найму, короче. Простатит, дай закурить. Ага, спасибо,
братан. По найму, понял? - продолжал он
невнятно, прикуривая зажатую в углу рта сигарету. - Рыба ищет, где глубже,
понял? Это про меня. А человек - где лучше, это
про Простатита, кореша моего. Был у нас еще один кореш незабвенный, так его
блатные замочили из-за чьих-то трахнутых
деревьев. Вот мы и думаем, как быть: уйти в нормальное место или подохнуть, как
Хобот, неизвестно за что? Да еще, блин, и
виноватыми оказаться, как Хобот - посмертно... За братана головой рискнуть -
дело святое, Виктор Андреевич. А за
начальника, да еще и хренового к тому же, - нет, извини-подвинься. И не надо на
меня таращиться, гос-с-сподин Майков.
Порядочек этот - ты начальник, я дурак - не я в твоем доме завел. И не
Простатит.
И тем более не Хобот. И гадить в корыто, из которого жрешь, тоже не мы тебя
научили. Так что обижаться тебе.., то есть
вам, уважаемый Виктор Андреевич.., господин Майков, не на кого.
Майков посмотрел на Простатита, но тот сидел с абсолютно непроницаемой,
каменной мордой и глядел на него как на
пустое место. Папа Май вспомнил, что точно такая же морда была у Простатита,
когда он обходил рынок, собирая дань с
торгашей, и когда ломал морды быкам из конкурирующих бригад, и когда выходил на
разборку, держа поперек толстого
брюха автомат, и когда вытряхивал из подержанных немецких тачек их зеленых от
ужаса владельцев - Вы что, пацаны? -
пробормотал Майков. - Вы что, в натуре свалить хотите?
- О, - сказал Рыба, - гляди, Простатит, нам повышение вышло! Были уроды, а
теперь уже пацаны. Растем, братан!
- Суки, - процедил Майков. - Где бы вы без меня были, бараны?
- Да уж где-нибудь были бы, - небрежно ответил Рыба. - Хобот, по крайней
мере, был бы жив. А если бы и помер, так
братва бы его хоть похоронила по-человечески. Ты не спрашивай, где бы мы были
без тебя, ты мне ответь, где мы сейчас? У
блатных на мушке, вот где! Я, между прочим, сразу предупреждал: не надо с
Алфавитом связываться!
А мне что было сказано?
- А что тебе было сказано? - заинтересовался Простатит.
- Что мое дело - крутить баранку и помалкивать и что блатные меня в СИЗО
опустили.
- Круто, - сказал Простатит. - Тогда вообще базарить не о чем.
Майков на секунду прикрыл глаза. На его корабле, кажется, назревал бунт. Да
что там - кажется! Какое там - назревал!
Бунт уже разразился, бунтовщики захватили корабль и теперь, рассевшись на винных
бочках вокруг связанного капитана,
решали, что с ним делать - вздернуть на фок-рее или по древнему пиратскому
обычаю заставить прогуляться по привязанной
к фальшборту доске.
А хуже всего было то, что эти два урода говорили чистую правду: связавшись
с Алфавитом, он загнал себя в такую щель,
из которой, кажется, уже не было выхода. Речь уже не шла о сохранении лица: не
пристрелили на месте - и спасибо.
Инцидент с украденным у Букреева деревом обошелся папе Маю в тридцать
процентов его доли в их общем с Алфавитом
деле, не говоря уж об унижении и о том, что ему не только не выдали убийц
Хобота, но даже не сказали, где искать его тело.
Что же до яблони, то ее решено было оставить в саду Майкова до поздней осени -
Алфавит, видите ли, боялся, что слишком
частые пересадки могут повредить драгоценному дереву. Так что теперь у папы Мая,
помимо иных забот, появилась новая
головная боль - следить за тем, чтобы проклятое полено было в порядке...
- Ну хорошо, - проговорил он, не открывая глаз. - Если вы такие умные,
скажите, что вы предлагаете.
Справа от него опять тяжело заскрипело кожаное кресло.
Он открыл глаза и увидел, что Простатит развернулся вместе с креслом и
теперь сидит не боком к нему, как раньше, а
лицом.
- А это от тебя зависит, - сказал Простатит. - Сам знаешь, дела твои -
говно. Завязывай дурака валять, Май. Либо мы тебе
кореша, и тогда давай решать проблемы вместе, либо надо разбегаться на хрен. Я
тебе сапоги лизать не нанимался.
Извини, брателло, но рылом ты не вышел, чтобы мы с Рыбой тебе сапоги
лизали. Ты даже с Алфавитом по-людски
разобраться не сумел, а туда же, в авторитеты.
- Разобраться, - передразнил его Майков. - Вот сам бы и разбирался, если
такой крутой! Он же мало того, что в законе, так
еще и чокнутый! Ты посмотри, что он с черешнями сделал! Плевать мне на эти
дрова, но обидно же, в натуре! Напакостил и
смылся, а как пришло время ответ держать, за свой авторитет спрятался. Как с
ним, таким, разбираться?
- А я тебе говорю, что тут что-то нечисто. Подставой это пахнет, если
хочешь знать, - упрямо набычившись, сказал
Простатит.
- В натуре, Май, - оживился Рыба. - Ты подумай, Простатит дело говорит.
Если бы Алфавит был не в себе, его бы блатные
сами давно в расход списали. А он в таком авторитете ходит, что тебе и не
снилось. И Хобот... Чтобы Хобот посреди ночи,
под дождем, землю копал, какие-то деревья пересаживал... Ну бред же собачий!
- Ладно, - сказал Майков. - Допустим, черешни кислотой поливал не Алфавит и
не его быки, а яблоню у него спер не
Хобот. А кто тогда - Господь Бог?
- Да кто угодно, - заявил Рыба. - Забор забором, охрана охраной, а при
желании через любой забор перелезть можно. Ты
подумай, может, на тебя кто зуб имеет?
- Фуфло, - с отвращением сказал Майков. - Я об этом уже думал. Ты сам
...Закладка в соц.сетях
