Жанр: Боевик
Мертвая хватка серия: (Инструктор)
...ору бегает?
Рыба сокрушенно развел руками.
- Кто же знал, Андреич? Я ему, пидору, сказал, чтобы он бросил херней
маяться, и он вроде послушал. Ладно, говорит,
братан, не дребезжи, типа, все будет путем. Сейчас, говорит, успокоюсь немного и
пушку спрячу. Она, говорит, меня
успокаивает получше валерьянки."
- А ты, мудак, и поверил, - сказал Майков.
- Так кто же знал? - повторил Рыба. - Линять надо, Андреич, конкретно тебе
говорю. Нам против них ни хрена не светит.
У нас ведь даже стволов при себе нет, одни пугачи газовые."
- Рот закрой, - с отвращением произнес Майков. - Обосрался, герой? Линять
будешь, когда я скажу. Сначала надо с
Алфавитом базар перетереть. Может, еще удастся замять это дело. И потом, сам
подумай: ну куда ты от него сбежишь? Он
же в законе, ему нас и в Антарктиде откопать - раз плюнуть. Договариваться надо,
а как договариваться, что говорить - ума
не приложу.
О Хоботе больше не говорили. Само собой разумелось, что Хобот вышел из
игры. Он либо был убит, либо сидел сейчас в
подвале у Букреева, а это все равно что был убит. И Майков, и его люди понимали,
что, даже если Хобот жив, его придется
отдать на расправу Алфавиту, попытавшись свалить всю вину на него. Это он первым
ударил охранника у ворот, и он же
посреди ночи полез через забор с пистолетом сводить счеты.
В конце концов, что с него, контуженного, возьмешь? У него же статья 7"б",
у него же даже справка из психушки есть.
Получил от вашего бычары по чайнику, вот у него крыша набок и съехала, мы-то
здесь при чем?
Одним словом, оставалось только сидеть тихонько и ждать неприятностей.
И они дождались.
В половине второго пополудни в кармане у Майкова зажужжал поставленный в
режим вибрации мобильник. Звонил
дежуривший на воротах Простатит. Он доложил, что приехал Букреев, и папе Маю
ничего не оставалось, как распорядиться
открыть ворота. Стоя у окна, он наблюдал за тем, как перед парадным крыльцом
мягко остановился "мерседес" Алфавита.
Машина была едва ли не до крыши забрызгана грязью - видно, Букреев вернулся
издалека.
И сразу же, что характерно, явился к папе Маю выяснять отношения...
Спохватившись, Майков полез в ящик стола, вынул оттуда пистолет, вставил
обойму и отдал пистолет Рыбе. Рыба взял
оружие неохотно, отлично понимая, что толку от него в предстоящей разборке не
будет никакого, зато неприятности в случае
чего, можно считать, обеспечены. Но Майков, конечно, был прав: если при таких
разговорах присутствует охрана, она
должна быть вооружена.
Букреев действительно приехал не одни. Вместе с ним из машины вышли двое
дюжих охранников, и Майков понял, что
разговор будет проходить, что называется, в официальном формате. Он вздохнул,
застегнул пиджак и, махнув рукой Рыбе,
вышел на крыльцо, чтобы встретить гостей там.
- Ну, и как это понимать? - холодно спросил Букреев, проигнорировав
протянутую папой Маем руку.
- Здравствуйте, Антон Евгеньевич, - сказал Майков и убрал руку в карман.
После того как Алфавит отказался ее пожать,
рука вдруг стала мешать папе Маю, и он попросту не знал, что с ней делать. -
Может быть, пройдем в дом?
Там все-таки удобнее. Посидим, выпьем, обсудим наши проблемы...
Букреев посмотрел на него так, будто папа Май только что сморозил
неслыханную глупость.
- Пьют с друзьями, - сказал он, - с хорошими знакомыми. С нормальными
соседями пьют, с деловыми партнерами... Я както
даже не слышал, чтобы кто-то, кроме сторожей в морге, выпивал с покойниками.
А после всего, что ты тут натворил в мое
отсутствие, ты, согласись, все равно что покойник.
- А ты, типа, на могилку пришел? - неожиданно для себя самого тоже переходя
на "ты", огрызнулся Майков. - Что-то я
венка при тебе не вижу. Или эти двое, - он кивнул на охранников Букреева,
неподвижно стоявших у того за спиной, - вместо
цветочков?
Позади него Рыба издал странный сдавленный звук - не то пискнул, не то
хрюкнул, - в общем, отреагировал на реплику
папы Мая, как мог.
- Есть такое выражение - юмор висельника, - сказал Букреев. Было видно, что
он сдерживается из последних сил. - Это
когда у человека петля на шее, а он еще хорохорится, подкалывает того, кто
держит в руках конец веревки.
Это нездоровое занятие, учти. И еще имей в виду, что ты меня крепко
разочаровал. Я, между прочим, уезжал по нашим
общим делам. На будущей неделе должна поступить крупная сумма, миллиона полтора
или что-то около того, а ты... Ты мне
в душу нагадил и еще имеешь наглость гавкать. Или я чего-то не понимаю?
- Боюсь, что так, - решив, что терять все равно нечего, сказал Майков. - И
вы не понимаете, и я тоже не понимаю.
Вышло какое-то недоразумение, и с этим обязательно надо разобраться. По
крайней мере я очень этого хочу. Ведь началто
не я!
- То есть как это - не ты? - удивился Букреев. - Мне сказали, что ты со
своими людьми пытался ворваться в мой дом...
- Это уже вторая глава, - непочтительно перебил его Майков и вкратце
изложил историю с погубленными черешнями, не
забыв также и про бутыль с остатками кислоты, я про грязные следы на заборе. - И
что я должен был после этого делать? -
закончил он свой рассказ.
- Думать, - тут же, без паузы, ответил Букреев. - Даже если это все не
фуфло, придуманное для отмазки, ты прежде всего
должен был сообразить, что такой человек, как я, вряд ли станет мараться,
поливая кислотой деревья в твоем дворе. Ты за
кого меня держишь? Понимаю, я со своей страстью к садоводству могу со стороны
показаться чокнутым, но это, поверь,
далеко не так. Ты, я вижу, все-таки плохо представляешь себе, с кем имеешь дело.
Пойми, если бы не наше партнерство, мы с
тобой разговаривали бы не здесь и не так. Как теперь говорят, бизнес прежде
всего, и только поэтому я с тобой
разговариваю. Другой на твоем месте был бы уже трупом, а тебе я даю возможность
оправдаться. Хотя мне даже слушать
тебя, извини, не в уровень.
- Хорошо, - сказал Майков, чувствуя, что голос вот-вот выйдет из-под
контроля и начнет предательски дрожать, как у
провинившегося мальчугана при виде отцовского ремня. - Хорошо, я все объясню,
хотя мне по-прежнему непонятно, кто,
кроме ваших людей, мог похозяйничать у меня на участке.
При этих его словах Букреев немного повернул голову и через плечо посмотрел
на пригорок, где торчали мертвые
черешни. Трава вокруг них все еще была белой от осыпавшихся лепестков, как будто
ночью выпал снег.
- Я шел к вам, чтобы разобраться с этим, - продолжал Майков. - Ну,
правильно, я был зол, раздражен и, может быть,
сказал что-то лишнее. В чем я по-настоящему виноват и за что готов извиниться,
так это за то, что не удержал одного из
своих придурков. У него, знаете, с головой не все в порядке, бешеный он, вот и
наскочил на вашего охранника.
Но это же дело житейское! Ваш-то еще лучше. Мало того, что он меня
покалечил, так еще и стволом угрожал, чуть не
пристрелил. Это, что ли, нормально, по-соседски? Вы меня извините, Антон
Евгеньевич, но здесь все-таки не зона, пускай он
свои замашки бычьи для барака побережет.
- Это ты ему сам скажи, если смелости хватит, - небрежно предложил Букреев.
Не глядя, он протянул руку назад, и один
из его охранников вложил в нее какой-то сложенный вдвое листок, уже изрядно
потертый и засаленный на сгибах. - Так,
говоришь, с головой у твоего парня непорядок, - продолжал Алфавит, разворачивая
листок. Майкову показалось, что листок
этот ему как будто знаком. - Да, действительно, статья седьмая, пункт "б" - в
связи с необратимыми последствиями черепномозговой...
Как же ты таких людей при себе-то держишь? Ему ведь даже государство
наше отмороженное побоялось оружие
доверить, а ты вот не побоялся, рискнул.
Рыба за спиной у Майкова коротко, прерывисто вздохнул. Ситуация с Хоботом
окончательно прояснилась: о носатом
ценителе творчества Ильфа и Петрова лучше всего было просто забыть.
- Я вижу, этот дурак все-таки забрался к вам во двор, - сказал Майков,
кивая на справку, которую везде и всюду таскал с
собой Хобот и которая теперь была в руках у Алфавита. - Вот кретин! Что ж, тут
уж ничего не попишешь. Он ваш. Делайте с
ним что хотите.
- Легко ты своих людей сдаешь, - заметил Букреев. - Хотя надо признать, что
это решение правильное. Только запоздалое.
Он теперь не твой и не мой. Он теперь ничей. Нет его больше, понял?
- Этого можно было ожидать, - спокойно сказал Майков. Он понимал, что
собирается полезть на рожон и что добром это,
скорее всего, не кончится, но это было необходимо - просто для того, чтобы
сохранить лицо. - Что ж, если с моим человеком
мы разобрались, может быть, поговорим о вашем?
- То есть? - удивленно поднял брови Букреев.
- Вы наказали моего человека, теперь я хочу наказать виноватого с вашей
стороны, - пояснил Майков и снова услышал,
как у него за спиной тихонько вздохнул Рыба.
- Это Пузыря, что ли? - небрежно уточнил Алфавит. - Ничего не выйдет, он
мне нужен. И не выкатывай на меня глаза,
меня на голый понт не возьмешь. Если хочешь, о Пузыре потолкуем потом, после
того, как до конца разберемся с тобой.
Ты учти, приятель, если с моим деревом что-то случится, я не тебе Пузыря
отдам, а тебя Пузырю. Он у нас лакомка,
любит свежие попки. Неразношенные, понял?
- Класс, - начиная понемногу свирепеть, сквозь зубы процедил Майков. - Я в
восторге от вашей манеры решать вопросы,
уважаемый Антон Евгеньевич. Просто торчу, честное слово. Вы, конечно, мужчина в
авторитете, и быков у вас хватает, а
только, по-моему, даже вам не понравится, если по городу слух пойдет, что
Алфавит - фуфло, беспределыцик.
При этих словах охранники Алфавита шевельнулись, синхронным движением
запустив правые руки под пиджаки, а сам
Букреев вдруг быстро шагнул вперед и, сграбастав Майкова за грудки, так резко
потянул его на себя, будто хотел вцепиться
зубами ему в нос.
- Беспредельщик? - бешено прошипел он в самое лицо папе Маю, обдавая его
запахами одеколона и табака. - Я
беспредельщик?! Ах ты сявка трамвайная, ах ты пидор гнойный! Да за то, что ты
сделал, тебя на куски порвать мало! Что ты
понимаешь в деревьях, мудозвон? Ты же... Я тебя, сучий потрох, предупредил: если
дерево погибнет, тебе тоже не жить, и
помрешь ты пидором конченым, понял?
Боковым зрением Майков видел, как охранники Букреева вдвоем удерживали
пытавшегося прийти к нему на помощь
Рыбу, и даже ухитрился разглядеть Простатита, который, размахивая руками,
торопился к месту событий от своей
застекленной будки. Но все это виделось ему как бы в тумане, будто сквозь
запотевшее стекло, и только перекошенное
яростью лицо Букреева было четким, объемным и реальным. Сейчас это лицо утратило
весь наносной лоск, превратившись в
то, чем оно являлось на самом деле, - в оскаленную клыкастую морду матерого
волчары, проведшего в лагерях и тюрьмах
три четверти своей сознательной жизни. А страшнее всего папе Маю показалось то,
что перед ним стоял не просто волк, а
волк бешеный, совершенно сошедший с нарезки и несущий какой-то горячечный бред.
И тогда, окончательно перепугавшись, уже почти уверенный, что Букреев вотвот
вопьется зубами ему в глотку, папа Май
оттолкнул его от себя обеими руками, поразившись тому, какой он легкий, почти
невесомый, и заорал во всю глотку,
надсаживаясь и вместе с криком выталкивая из себя унизительный страх:
- Да ты совсем рехнулся, что ли, старый хрен?! Какое дерево?! Что ты
привязался ко мне с каким-то деревом?! Не знаю я
никаких деревьев!
Периферийное зрение у него сегодня что-то уж очень обострилось, прямо как у
хамелеона, который, говорят, может
вертеть глазами во все стороны, сам при этом сохраняя полную неподвижность, и
этим своим обострившимся периферийным
зрением пала Май увидел, как охранники Букреева, выпустив Рыбу, одинаковым
движением вынули из-под пиджаков
пистолеты. Рыба тоже выхватил пистолет, но численное преимущество было на
стороне противника: один букреевский бык
держал на мушке Майкова, а другой целился в Рыбу, сам при этом глядя в ствол его
пистолета. Простатит торопился к месту
событий изо всех сил, на ходу выдирая из кобуры газовый пугач, который издали
тоже мог сойти за пистолет, но он был еще
очень далеко, и Майков мысленно приготовился прямо сейчас, сию секунду, получить
пулю в затылок. Единственное, что его
немного утешало в этой неприятной ситуации, это то, что он умрет, не потеряв
лица, не спасовав перед легендарным
Алфавитом.
Ну, скажем прямо, почти не спасовав.
Однако он не умер.
Алфавит вдруг отступил на шаг, выпустил лацканы его пиджака и поднял руку
ладонью вверх, останавливая своих людей.
- Стоп, - неожиданно спокойно сказал он. - Не настрелялись, что ли? Стоп, я
сказал! Так ты говоришь, что ничего не
знаешь про дерево? - обратился он к Майкову.
- Да ясный хрен, - сказал папа Май, отдуваясь и безуспешно пытаясь
разгладить мятые лацканы пиджака.
Некоторое время Букреев разглядывал его с каким-то непонятным сомнением, а
потом задумчиво сказал:
- Одно из двух: или ты говоришь правду, или у тебя мозгов даже меньше, чем
я думал. Но если тебе нечего скрывать, ты,
может быть, не откажешься прогуляться со мной по своему участку?
Разозленный Майков хотел было послать его подальше, но вовремя спохватился:
во-первых, умирать ему все-таки не
хотелось, а во-вторых, у них с Алфавитом, как ни крути, было общее дело, и
жертвовать им из-за пустячного недоразумения
было бы попросту глупо.
- Да сколько влезет, - проворчал он, сердито дернув плечом.
Они двинулись через мокрый после дождя газон к пруду.
Охранники шли за ними, настороженно косясь друг на друга и держа на виду
оружие. На пригорке, где росли черешни,
Алфавит остановился и внимательно осмотрел мертвые листья.
- Да, - задумчиво сказал он, - это кислота. Если выяснится, что ты сам
сгубил деревья только для того, чтобы запудрить
мне мозги, я тебя в клочья разорву.
- Ты же сам в это не веришь, - сказал папа Май, и Букреев ничего не
возразил.
Шурша туфлями по мокрой траве, они обогнули пристройку, в которой
размещался гараж, и тут Букреев вдруг
остановился как вкопанный.
- А это что такое? - спросил он каким-то не своим, странно изменившимся
голосом.
Папа Май не сразу понял, что он имеет в виду, а когда понял, вмиг облился
холодным потом и во второй раз за последние
десять минут мысленно простился с жизнью.
В неглубокой впадине между двумя округлыми насыпными холмиками, наполовину
скрытая от посторонних взглядов
кустами можжевельника, стояла, роняя в траву чудом уцелевшие розовые лепестки,
карликовая яблоня с идеально круглой
кроной. Даже плохо разбиравшийся в ботанике папа Май узнал ее с первого взгляда:
это была гордость Букреева, яблоня
Гесперид - яблоня, которой не было здесь еще вчера вечером.
Протолкавшись сквозь плотную толпу раздраженных людей в тамбуре, полковник
Сорокин сошел на перрон и с
облегчением вдохнул полной грудью теплый, пахнущий мазутом и разогретым
асфальтом воздух, показавшийся ему
необыкновенно свежим и душистым после царившей в вагоне электрички адской
духоты, от которой не спасали даже
открытые настежь окна.
Очутившись на платформе, полковник первым делом заглянул в туго набитый
полиэтиленовый пакет, который держал в
правой руке. Сваренные вкрутую яйца, конечно же, помялись, на треснувшей
скорлупе желтело, медленно тая,
размазавшееся сливочное масло, а бутерброды с колбасой приобрели такой вид,
словно их уже ели. Глубже полковник не
полез - не хотелось окончательно расстраиваться. По крайней мере главное было
цело: вагонная давка нисколько не
повредила двум коньячным бутылкам, надежно защищенным со всех сторон пакетами и
свертками с разнообразной снедью.
Убедившись, что все более или менее в порядке, полковник аккуратно
пристроил пакет между ног, вынул из нагрудного
кармана рубашки расплющенную в блин и неприятно влажную на ощупь пачку сигарет,
нашарил в брюках зажигалку и
неторопливо закурил, глядя, как разбегаются в разные стороны и исчезают в
придорожном перелеске его навьюченные
корзинами и длинными свертками с шанцевым инструментом попутчики. Светлый
березовый перелесок был буквально
изрезан тропинками, и по каждой из них торопливо шагали дачники. С высоты
платформы это здорово напоминало
деловитое движение муравьиных колонн или, к примеру, вереницы чернокожих рабов
на хлопковых плантациях
американского Юга.
Позади полковника протяжно свистнула электричка. Заныли электромоторы,
застучали компрессоры, двери зашипели и
захлопнулись с глухим стуком, электричка взвыла, как голодный демон, и отчалила
от платформы, напоследок обдав спину
Сорокина тугим теплым ветром. Потом железный грохот ее колес стих в отдалении, и
на полковника снизошла тихая
загородная благодать: жужжание проводов, стрекот кузнечиков в траве, шелест
молодой, еще не успевшей запылиться
листвы, птичий гомон в кронах берез и удаляющиеся голоса дачников,
сопровождаемые глухим лязгом сталкивающихся
лопат. Сквозь тяжелые запахи железной дороги явственно пробивались ароматы
цветения; на железную трубу ограждения
села лимонно-желтая бабочка-капустница.
Сорокин не спеша докурил сигарету до конца, наслаждаясь тишиной,
одиночеством и отсутствием суеты. Наверное, это
все-таки была неплохая идея - приехать сюда на электричке, а не на служебной
"Волге", как обычно. Да, теперь, на свежем
воздухе, на просторе, это казалось просто отличной идеей, хотя в электричке,
умирая от духоты, скользя в собственном и
чужом поту и поминутно ощущая ребрами то чьи-то потные локти, то твердый черенок
какой-нибудь лопаты, полковник
мысленно проклинал все на свете: и общественный транспорт, и дачников, и жару, и
Забродова с его идиотской, неизвестно
кому и зачем понадобившейся конспирацией, и в особенности себя - за то что, как
мальчик, поддался на провокацию.
Легкий ветерок холодил разгоряченную спину, на ребрах, под мышками и над
поясом брюк быстро подсыхал пот.
Людишки-муравьишки окончательно затерялись в березняке, их голоса и
бряканье шанцевого инструмента удалились за
пределы слышимости. Полковник бросил окурок на рельсы, подхватил пакет с
продуктами и выпивкой и стал неторопливо
спускаться с платформы по выщербленным бетонным ступеням. На его губах играла
тень довольной улыбки: в кои-то веки
он был один и, главное, мог не причислять себя к разряду рабочих муравьев и
чернокожих сборщиков хлопка; там, на
тещиной плантации, всю неделю сидел этот чокнутый Забродов, добровольно
записавшийся в муравьи и негры
одновременно. Сорокину было совершенно непонятно, зачем это ему понадобилось, но
он знал Забродова не первый год и
понимал, что расспрашивать его бесполезно. Захочет - сам скажет, а не захочет -
черта с два ты от него чего-нибудь
добьешься..
Тропинка вывела его через перелесок в поле, где уже почти по колено
поднялась какая-то зелень. Зелень красиво ходила
волнами, стелясь по ветру, и Сорокин наблюдал за переливами зеленого и
серебристого цветов с благожелательной улыбкой
горожанина, неспособного отличить ячмень от пшеницы, а рожь - от овса, не говоря
уж о какой-нибудь люцерне или,
скажем, рапсе, который, по слухам, в последнее время вошел в моду в Белоруссии,
прямо как кукуруза при Хрущеве. Для
Сорокина, как и для многих других горожан, редко попадающих в деревню, вся эта
зелень носила собирательное название -
хлеба. Хлеба колосятся; а хорошие в этом году уродились хлеба!
Поймав себя на этих мыслях, Сорокин поморщился.
"Свекла заколосилась", - подумал он и невольно ускорил шаг: чувствовать
себя этаким снисходительным городским
невеждой было как-то неловко. Тут ему пришло в голову, каково сейчас должно быть
Забродову, оставшемуся наедине со
сложным дачным хозяйством Валерии Матвеевны, и он злорадно ухмыльнулся: бывший
инструктор спецназа ГРУ был, если
только такое возможно, еще худшим земледельцем, чем сам Сорокин. Впрочем,
ухмылялся полковник недолго: представив,
что скажет ему теща, увидев результаты забродовского хозяйничанья на своем
огороде, он сразу погрустнел. "Вот ведь
человек, - подумал он о Забродове, - вот ведь змей гладкий! И как это
получается, что никто ему не может отказать? Прямо
как в песне: и какая вдова ему б молвила "нет"? Ну ладно, теща - она все-таки
женщина, да к тому же одинокая и не первой
молодости, ей простительно. Но я-то!.. Я, стреляный воробей! Почему я-то не мог
просто прогнать его взашей? А теперь он
тещин урожай загубит, а расхлебывать эту кашу кому? Вам, товарищ полковник!"
Но по-настоящему рассердиться на Забродова у него не получилось. Слишком
хороший выдался денек - солнечный,
зеленый, голубой и при этом совершенно свободный. Никаких обязанностей, сплошные
права! При таком раскладе даже
поездка на дачу могла доставить полковнику удовольствие - и, между прочим,
доставляла.
От пригородной платформы до дачного поселка напрямик было километров пять -
пустяк для еще не старого, крепкого
мужчины, каковым не без оснований считал себя полковник Сорокин. Он отмахал это
расстояние примерно за час, в полном
соответствии с памятными с детства условиями задачек из школьного учебника по
арифметике: "Из пункта А в пункт Б
вышел пешеход. Двигаясь со скоростью 5 км/ч, он достиг..." Ну и так далее.
День был будний, и на дачах было пустовато - не совсем пусто, конечно, но
все-таки не так, как в выходные. Не дойдя до
тещиного участка каких-нибудь ста метров, Сорокин буквально нос к носу
столкнулся с пенсионером Павлом Федотовичем,
или попросту Федотычем - тем самым усатым гунном, у которого Забродов спрашивал
дорогу к даче Валерии Матвеевны.
Насколько было известно Сорокину, лет пять назад Федотыч активно ухлестывал за
его вдовствующей тещей, но получил, по
его собственному выражению, "отлуп по полной программе". Мужик он, в принципе,
был неплохой, но имел один
существенный недостаток, присущий едва ли не всем пенсионерам, сколько их есть
на просторах бывшего Союза, -
повышенную общительность, временами переходящую в настоящую болтливость.
Федотыч с натугой толкал перед собой груженную выполотыми сорняками садовую
тачку. Из-под усов у него, по
обыкновению, торчала потухшая "беломорина", линялая фетровая шляпа с обвисшими
полями была сдвинута на затылок,
открывая изборожденный морщинами, лоснящийся от трудового пота лоб, а дряблое
стариковское брюхо подпрыгивало и
тряслось в такт толчкам и рывкам скакавшей по неровной дороге тачки. Увидев
Сорокина, Федотыч с видимым облегчением
выпустил ручки своего транспортного средства и с почти комичной обстоятельностью
пожал полковнику руку.
- Привет сотрудникам наших славных внутренних органов! - торжественно
провозгласил ядовитый старикан и принялся
чиркать спичкой о разлохмаченный коробок, пытаясь раскурить потухшую папиросу.
Сорокин поздоровался, дал ему огня и вознамерился было тихо смыться, но
Федотыч остановил его, поймав за рукав.
- Слушай, - сказал он, - я чего спросить-то хотел...
Этот, который сейчас у Матвеевны на даче обитает, он кто?
"Так, - подумал Сорокин с тягостным чувством, - начинается. Кто, кто...
Конь в пальто!"
- Да так, - туманно ответил он, - знакомый. Садоводлюбитель на пенсии.
Федотыч хмыкнул, не выпуская из зубов папиросы.
- Садовод... Не знаю, какой он садовод, но на пенсионера он как-то не
похож. Уж больно шустрый.
Сорокин все-таки не выдержал, поморщился. Федотыч заметил его гримасу и
замахал руками.
- Что ты, что ты! Ни боже мой! Мужик - во! - Он выставил перед собой кулак
с оттопыренным большим пальцем. Палец у
него был черно-зеленый от земли пополам с травой. - Тут, знаешь, целая история
вышла, пока тебя не было. Кстати, тебе, как
внутреннему органу, должно быть интересно. Во вторник дело было, точнее, в ночь
со вторника на среду. Сорокин подавил
вздох, аккуратно поставил в траву свой пакет, закурил и приготовился слушать.
Намек Федотыча на то, что дело может
представлять интерес для "внутренних органов", ему очень не понравился. Он-то
надеялся немного отдохнуть от этих самых
внутренних дел, а тут - снова-здорово... "Чертов седой дурак, - подумал он о
Забродове. - Никак ему неймется, вечно встрянет
в какую-нибудь историю. - "
- Приехали, значит, из города какие-то, - продолжал между тем Федотыч, с
места в карьер переходя на плавный
повествовательный тон среднерусского акына - то бишь, не акына, а гусляра-баяна,
- от которого Сорокина сразу потянуло в
сон. - Я их толком не знаю, они только в прошлом годе дачу купили - у
Солодовниковой вдовы, что ли..
Ну, сам знаешь, как нынешняя молодежь-то отдыхает - шум, гам, музыка на
весь поселок. Часов до двух они мне спать не
давали, а потом, слышь, затеяли на машине по поселку гонять. Ну и, натурально,
въехали с пьяных глаз твоей теще в забор.
Сорокин, который нацелился было зевнуть, с лязгом захлопнул рот. Упомянутый
забор он строил лично буквально
прошлым летом, и каждый метр этого забора был обильно полит полковничьим потом и
сдобрен отборными полковничьими
матюками. Елки-палки, подумал Сорокин. Одних гвоздей два кило ушло! Все руки
ободрал об эту чертову сетку. - А теперь
что же: лыко-мочало, начинай сначала?
- Два пролета начисто снесли, - продолжал бессердечный Федотыч, посасывая
"беломорину", - мало-мало до крыльца не
доехали. Мне-то со второго этажа все видать как на ладони. Ну, одним словом,
покуда они примерялись, как бы им машину
свою из вашего огорода на руках вынести, выходит на крыльцо этот твой."
постоялец. Пенсионер, значит, выходит. Чего-то
он им сказал, они ему, как водится, ответили... Жалко, не слыхал я, о чем у них
там разговор шел. Ну, да догадаться
нетрудно, пьяные ведь они были, да втроем, да с девками... В общем, слово за
слово, и полезли они твоего пенсионера
руками хватать. Знаешь же, как они, молодые, нынче драться начинают: сначала,
значит, надо за одежку человека потрясти,
чтобы он перепугался, да матом его хорошенько обложить. - Словом, схватить-то
они его схватили, да только я, честно
говоря, так толком и не понял, что дальше-то было. Да и они, по-моему, тоже не
поняли. Только что вроде стояли, а тут,
гляжу, лежат кверху ногами и вставать вроде не торопятся, А приятель твой стоит
над ними и вежливо так чего-то им
объясняет
...Закладка в соц.сетях
