Жанр: Боевик
Мертвая хватка серия: (Инструктор)
...ув тутой комок в горле. - Слушай, Сова, а
денег я тебе не привез.
- Да брось ты о деньгах! - воскликнул Сова. - Я же понимаю... Да у тебя еще
сроку почти три недели, чего ты
всполошился?
- Нет, Со... Нет, Андрюха, - с некоторым усилием припомнив имя своего
кредитора, сказал Валерий. - Денег нет.
И, наверное, не будет. Ни через три недели, ни через тридцать три.
Облажался я по полной программе. Делай со мной что
хочешь.
Сова заметно помрачнел, полез в карман и вынул оттуда мятую пачку сигарет
без фильтра. Он протянул пачку Лукьянову,
и тот машинально взял сигарету, не зная, куда девать глаза. Сова выудил из
просторных рабочих штанов разлохмаченный
картонный коробок, чиркнул спичкой, дал прикурить Лукьянову и прикурил сам.
- Выходит, прав был мой батя, - сказал он после продолжительной паузы и
вдруг фыркнул. - Только все равно он мне
бутылку проспорил. Он со мной, понимаешь, об заклад побился, что я больше тебя
не увижу - ни тебя, ни денег. Видишь,
проиграл, старый хрен.
Валерий невольно огляделся по сторонам: не подкрадывается ли откуда-нибудь
со спины "старый хрен" с суковатым
поленом наперевес? Папахен у Совы был крутой, за словом в карман не лез, да и на
расправу, судя по виду, был очень даже
скор. Словом, встреча с Савельевым-старшим в планы Лукьянова не входила - раньше
не входила, а уж теперь, когда
выяснилось, что тот полностью в курсе истории с долгом, и подавно.
- Что делать думаешь? - с деланным безразличием спросил Сова.
Лукьянов стер ладонью прилипшие к нижней губе крошки табака. На ладони
осталась коричневая полоска смолы, во рту
появилась едкая горечь.
- Не знаю, - сказал он. - Помнишь, ты меня к себе звал? Если твое
предложение еще в силе, я согласен отработать. Ты вот,
я вижу, строишься. Может, тебе участок оборудовать как положено? Ну, там,
альпийские горки, пруд с водопадом...
Он замолчал под удивленным взглядом Совы и смущенно отвел глаза.
- Если хочешь поработать в поле, - после паузы сказал Сова, - милости
прошу. Сезона за три, за четыре, я думаю, ты свой
долг покроешь. Это если жить нормально, не голодая.
А если немного поджаться да если с урожаем повезет, может, к осени и
расквитаешься. В общем, я не против. Да и батя,
думаю, возражать не станет. Поживешь пока у меня. Эх, жалко, денег нет! В
колхозе трактор списали, а на нем еще пахать и
пахать. Как раз тысячу просят. Председателю, понимаешь, приспичило компьютер в
правлении поставить, чтобы, значит, не
хуже, чем у людей. - А на бартер он не согласится? - с робкой надеждой спросил
Лукьянов. Кажется, впереди забрезжил
выход.
- Так, - сказал Сова. - Ну заходи, поговорим.
- Слушай, Андрюха, - поднимая с земли велосипед, как бы невзначай
поинтересовался Лукьянов, - а твой гидрокостюм все
еще у тебя?
Сова посмотрел на него с легким недоумением.
- Да, - медленно сказал он. - А что?
- Да так, - сказал Лукьянов, - ничего. Вспомнилось почему-то, как мы с
тобой за раками ходили.
- А, - рассмеялся Сова, распахивая перед ним скрипучую калитку с железной
щеколдой, - вон про что ты вспомнил!
Сходим на раков,. Валера! И на раков, и на рыбу, и ушицу сварганим, и
самогоночкой запьем... И на охоту сходим. Помнишь,
как уток стреляли и ты из лодки выпал?
- Хороший ты мужик, Сова, - пробормотал Лукьянов, под взглядами всей
деревни затаскивая в калитку бренчащий
велосипед.
- Не бойся, не обижу, - поняв его как-то по-своему, весело сказал Сова.
"Ты-то меня не обидишь, - подумал Лукьянов, ожесточенно пыхтя волглой
отечественной сигаретой. - А вот я тебя... Это,
брат, большой вопрос, смогу ли я провернуть это дело так, чтобы тебя не обидеть.
Большой вопрос. Большущий".
Глава шестая
Папа Май, обзаведясь собственным, вполне легальным и законным, как дыхание,
бизнесом, волей-неволей остепенился,
но считал полезным для себя поддерживать кое-какие из старых связей. Как
известно, живя в государстве Российском, от
сумы да от тюрьмы не зарекаются, и плох тот бизнесмен, который не может на
должном уровне перетереть базар с
реальными пацанами и не имеет знакомых в официальных кругах - в суде, в
прокуратуре, в милиции. Папа Май такие связи
имел; в частности, был у него один знакомый на Петровке, к услугам которого,
слава богу, папе Маю приходилось прибегать
все реже и реже. За последний год такого вообще не случалось ни разу - к
обоюдному удовольствию, надо сказать. Папе Маю
был очень приятен тот факт, что Петровка наконец-то перестала интересоваться его
колоритной фигурой, а его знакомый
оперсос, кажется, тоже не мог опомниться от радости: стукачество - вещь
рискованная, и, если бы его замели за этим
малопочтенным занятием, мало бы ему не показалось.
Эта обоюдная радость послужила отличной основой для ровных, приятельских
взаимоотношений. Папа Май убедился в
этом, неожиданно столкнувшись со знакомым оперсосом в кафе, куда заскочил
перехватить чего-нибудь на скорую руку, и
испытав при встрече с ним неожиданно теплое чувство, чуть ли не восторг, как
будто встретил друга детства.
Они с большим удовольствием раздавили на двоих бутылочку коньяка, поболтали
о пустяках и расстались, довольные
друг другом. Папа Май предложил оперсосу денег - просто так, на всякий случай.
Тот деньги не взял - тоже, надо полагать,
на всякий случай. Это, опять же, было хорошо: папа Май сохранил свои бабки, а
опер с Петровки - свою чистую совесть, или,
вернее, то, что от нее еще осталось. Как говорится, на развод...
Болтали они, как уже было сказано, о пустяках. Но абсолютных пустяков не
бывает. Все в этом мире относительно, и то,
что кому-то кажется пустяком, не стоящей выеденного яйца мелочью, для кого-то
может составлять весь смысл
существования. Папа Май осознал эту простую истину, сидя на заднем сиденье
своего джипа, куря облегченную сигарету с
двойным фильтром и рассеянно разглядывая стриженый затылок сидевшего за рулем
Рыбы. Выпитый коньяк плескался у
него в желудке, распространяя по всему телу приятное тепло, как будто папа Май
проглотил электрическую грелку; дым
тонкой извилистой струйкой тек с тлеющего кончика сигареты и убегал в
приоткрытое на два пальца окно, добавляя малую
толику к синеватому облаку смога, висевшему над городом; в динамиках
квадрофонической системы бренчал, звенел, хрипел
и завывал Розенбаум, любимый певец папы Мая, - словом, все было хорошо, все было
в кайф, и вот тут-то папу Мая и
осенило.
- Рыба, - сказал он негромко, как следует все обмозговав, - давай-ка домой.
Только не сразу домой, а сначала к Ал. - К
Букрееву, в общем.
- А в офис? - удивился Рыба.
Майков не поленился привстать и ощутимо ткнул разговорчивого водителя
кулаком в затылок. Затылок у Рыбы был
круглый, упругий и колючий, как платяная щетка.
- Ну, чего? - проныл Рыба, втянув голову в плечи.
- Ты когда уразумеешь, что, если я сказал "домой", значит, надо ехать
домой, а не устраивать тут думские дебаты? До тебя
когда дойдет, баран ты пучеглазый, что ты не советник, не визирь и не
заместитель мой, а просто водило?
Вот выгоню на хрен, будешь пьяным лохам в такси объяснять, куда им лучше
ехать - на вокзал или сразу в вытрезвитель...
- Ну вот, - пробормотал Рыба, - чуть что, сразу "выгоню, выгоню"... Чего я
сделал-то? Ты же сам в офис собирался. Если
бы ты забыл, а я тебе не напомнил, ты же потом меня за яйца повесил бы.
- Не "ты", а "вы", - остывая, сказал Майков. Рыба был прав, да и настроение
у Майкова сейчас было не то, чтобы тратить
время на перебранку с водителем. - Будешь хамить - так и сделаю. Сначала за яйца
повешу, а уж потом выгоню. Планы у
меня изменились, понял? Надо мне с Букреевым срочно повидаться.
- Ты смотри, Андреич, - не удержался от очередного совета болтливый, как
все водители, Рыба, - поосторожнее с ним.
Алфавит - мужчина конкретный. Схавает тебя вместе с твоей фирмой и даже не
подавится. Не люблю я этих блатных.
Знаешь, на кого они похожи? На динозавров. Не понимают, что их время давно
прошло, и все пыжатся, все перьями вертят,
волынами во все стороны тычут: мы, мол, в законе, а вы зато говно,
беспредельщики, вам всем бубну надо выбить. Я в
следственном изоляторе на них насмотрелся! Тупые, наглые, ни хрена не понимают и
понимать не хотят... Короли, блин!
Рассядется такая вот гнида на шконке и командует: ты, фраерок, парашу вынеси, ты
пол подмети, ты песню пой, а ты танцы
танцуй. А я спать буду...
- Рот закрой, - лаконично оборвал Майков излияния пострадавшего от
произвола блатных Рыбы. - А то я решу, что они
тебя там опустили. Не хватало мне еще пидора за рулем.
Рыба обиженно замолчал. На перекрестке он стал в крайний левый ряд и, когда
на светофоре зажегся желтый свет,
ухитрился лихо развернуться перед носом у встречных автомобилей. После этого он
газанул и помчался в сторону дома,
провожаемый нестройным хором возмущенных гудков.
Майков снова откинулся на спинку сиденья и попытался еще раз трезво все
обдумать. Впрочем, думать тут было не о чем.
Судьба неожиданно дала ему в руки козырь в опасной игре с Алфавитом.
Сотрудничество сотрудничеством, но Алфавиту не
помешает знать, что его новый партнер в курсе некоторых его не совсем пристойных
делишек. Вот именно. Были бы дела, а
то - делишки... Перед людьми бы постеснялся, вор в законе!
Это с одной стороны. А с другой, если Алфавита вовремя предупредить, что
под него копают, он этого не забудет. Даже
если придется ему, не приведи господи, когда-нибудь стрелять папе Маю в затылок,
он и тогда, наверное, вспомнит: а ведь
этот паренек мне когда-то здорово помог. И выстрелит именно в затылок, а не в
колено или, там, в позвоночник. Чтобы,
значит, хороший человек попусту не мучился...
"Ну, дела, - подумал папа Май, озадаченно качая головой. - Ну, блин, дела!
Нет, верно говорят, что все коллекционеры
немного сдвинутые по фазе. И тут уж неважно, что именно человек коллекционирует:
золото, старинное оружие, картины
или этикетки со спичечных коробков. Или вот, как Алфавит, плодовые деревья. Тут
важно одно: коллекционирование - это
болезнь, и, когда имеешь дело с коллекционером, об этом всегда следует помнить.
Не дай бог, скажем, у Алфавита в саду на
землю харкнуть или, боже сохрани, бычок под дерево бросить. Ведь замочит,
наверное, на месте и под этим самым деревом
закопает, псих ботанический. Не-е-ет, ребята, меня теперь в эту компанию калачом
не заманишь! Ну, достал я эти черешни. С
трудом достал, и, кажется, орлы мои чего-то там, в Брянске, наколбасили. А
зачем? Ни жарко мне от них, ни холодно, а так...
Никак, в общем. Ну, умыл я Букреева, показал ему черешни, а он мне в ответ
яблоню свою показал...
Дальше чего? Ананасы у себя на клумбе разводить? Кокосы в открытом грунте
выращивать? Груши по два килограмма
весом? Так я их терпеть не могу, эти груши, у меня от одного их вида понос
Начинается. На хрена мне все это сдалось? Со
скуки? Так я лучше баб коллекционировать буду, с ними веселее, чем с деревьями.
А черешни эти по осени отдам Алфавиту -
типа, в подарок. Комплимент скажу: дескать, только вы способны оценить по
достоинству, а я уж как-нибудь обойдусь...
А на место этих черешен дурацких я канадские ели посажу, по четыре косаря
за саженец. И круто, и выглядит солидно,
как на Красной площади-"
Молчаливый тип, карауливший ворота усадьбы Букреева, отлично знал джип папы
Мая, но открыл все равно только после
того, как созвонился с хозяином. Папа Май не обиделся: Алфавит есть Алфавит. В
его положении при всех его плюсах есть и
свои минусы. Например, приходится все время беречься. Мало ли кто к его воротам
на соседском джипе подъехал! Мало ли
сколько там, внутри джипа, стволов и гранатометов...
Наконец стальная пластина ворот заскользила по направляющим. Не дожидаясь,
пока она откроется до конца папа Май
выпрыгнул из машины и сказал Рыбе:
- Езжай домой.
Рыба с недовольным ворчанием дал задний ход и укатил.
Вскоре стало слышно, как он нетерпеливо сигналит у соседних ворот, требуя,
чтобы его впустили.
Проходя мимо охранника, Майков без напоминаний отдал тому свой газовый
пугач и подставился под щуп
металлоискателя. Осмотр был поверхностным: его здесь знали. Букреев уже ждал его
на крыльце с вежливой и вместе с тем
слегка удивленной улыбкой: это был первый случай, когда Майков явился к нему
сам, без приглашения и даже без
предварительного телефонного звонка.
- Какие гости! - воскликнул Букреев и спустился навстречу Майкову ровно на
одну ступеньку. Папа Май ни к селу ни к
городу вспомнил, что короли будто бы иногда тоже спускались навстречу особо
почетным гостям с тронного возвышения -
на ступеньку, на две, в зависимости от ранга гостя...
Король, блин! Вор в законе... В натуре, лучше бы он в трамвае кошелек
украл, чем такое учудить... - Какими судьбами,
дружок? - продолжал хозяин, пожимая протянутую Майковым ладонь.
"Какой я тебе дружок, - подумал папа Май, сердечно и немного смущенно
улыбаясь. - Еще бы Шариком обозвал".
- Здравствуйте, Антон Евгеньевич, - сказал он вслух. - Извините, что я так
неожиданно, без приглашения и даже без
звонка... Поверьте, если бы не крайняя необходимость, я бы не стал вести себя
подобным образом.
- Ну, что это еще за китайские церемонии между соседями? - благожелательно
проворчал Букреев, кладя ему на плечо
сухую твердую ладонь. - Заходи в любое время. Мы же не просто соседи, мы же
деловые партнеры, так? А раз так, то и веди
себя соответственно. Наглеть, конечно, не следует, но и кланяться каждому столбу
в моем заборе тоже не надо. Так что это за
крайняя необходимость такая? Надеюсь, твоя фирма не прогорела?
Сказано это было с улыбкой, даже со смехом, но глаза Букреева в этот момент
напоминали две холодные льдинки, и
читалось в них недвусмысленное предупреждение папе Маю: дескать, смотри, парень,
не надо со мной шутки шутить.
Помни, что стало с твоим предшественником...
И именно в этот момент, как назло, папа Май заметил, что левую руку
милейший Антон Евгеньевич держит в кармане
своих просторных светлых брюк. Там, в кармане, помимо руки, угадывалось еще чтото
объемистое, продолговатое - то ли
фонарик, то ли бумажник, то ли недоеденный огурец... То ли пистолет.
Скорее всего, пистолет. Какие еще там к дьяволу огурцы?
И только теперь Майков вспомнил, что в офис свой он ехал не просто так, от
нечего делать, а специально для того, чтобы
узнать, как там поживают Алфавитовы денежки. Первая партия грязных этих денег
только что пошла в один оффшор в
качестве оплаты несуществующих товаров, якобы полученных от зарегистрированной
там предусмотрительным Маем
липовой компании. Платеж проводился через фирму папы Мая, и до последнего только
сейчас дошло, как должен был
воспринять Алфавит его столь поспешное появление у себя дома и что он, этот
старый крокодил, должен был по этому
поводу подумать.
- Елки-моталки, - сказал папа Май и звонко хлопнул себя по лбу. - Совсем из
головы вон! Вы же, наверное, подумали, что
с платежом какая-нибудь чепуха вышла? Фу-ты, черт! Извините, Антон Евгеньевич. С
деньгами все в порядке, я к вам совсем
по другому вопросу.
- Правда? - с видимым спокойствием сказал Алфавит. - Да я, в общем-то, и не
сомневался, просто ты так сюда влетел, что
я подумал: чем черт не шутит? Знаешь, как оно бывает: живет человек, живет, и
вроде бы все у него в порядке, а потом на
него будто затмение находит, и начинает он, болезный, творить невесть что -
другим на удивление, а себе на погибель...
С этими словами он вынул из кармана и совершенно спокойно переложил за пояс
брюк сзади большой черный пистолет с
непривычно толстым, квадратным в сечении стволом - кажется, семнадцатизарядный
австрийский "глок". Майков всухую
сглотнул и криво улыбнулся внезапно онемевшим ртом. Заходи, значит, в любое
время, по-соседски... Всегда рады видеть, и
угощение у нас, значит, постоянно наготове. Девятимиллиметровое такое угощение.
- Тяжелый, зараза, - перехватив взгляд Майкова, с очаровательной улыбкой
голливудского киногероя пожаловался
Алфавит. - Не поверишь, иногда кажется, так и вшил бы кожаный карман. Ну, пойдем
в сад, там воздух чище.
В саду, под цветущими вишнями, стоял светлый дощатый стол. Букреев смахнул
со скамейки белые лепестки, уселся сам
и предложил сесть Майкову. В воздухе стоял густой аромат цветения, кроны
деревьев гудели, как провода высоковольтной
ЛЭП: там, в белой цветочной кипени, деловито суетились пчелы. Повернув голову,
Майков разглядел в дальнем конце сада
то, чего не видел раньше, - парочку ульев, по старинке выдолбленных из цельных
деревянных колод.
Откуда-то бесшумно возник здоровенный амбал в белой рубашке, молча поставил
на стол бутылку, два стакана,
пепельницу, положил рядом трубку мобильника и так же молча исчез, будто его и не
было. Габаритами он, пожалуй,
превосходил даже Простатита, но двигался с удивительной легкостью, выдававшей в
нем очень опасного противника.
- Итак, - сказал Букреев, точным движением на четверть наполняя сначала
один стакан, потом другой, - что же это за
срочная необходимость такая? У тебя какие-то проблемы, дружок?
После того как между ними установились деловые взаимоотношения, Алфавит
повадился именовать папу Мая дружком. В
силу разных причин папа Май по этому поводу помалкивал, но в отместку стал звать
Алфавита старым педрилой -
разумеется, только мысленно.
- Проблемы не у меня, - сказал он, выкладывая на стол сигареты, зажигалку и
свой мобильник. - Да и проблем особенных
пока нет. Но они могут возникнуть.
И он вкратце пересказал Алфавиту содержание своей беседы со знакомым опером
- вернее, ту часть беседы, которая, как
ему казалось, имела прямое и непосредственное отношение к невинной страсти
Антона Евгеньевича Букреева - садоводству.
Букреев спокойно выслушал его и пожал острыми костлявыми плечами,
выступавшими из-под ткани полосатой
спортивной рубашки.
- Любопытный анекдот, - сказал он. - Да ты кури, кури, не стесняйся. Вот
пепельница. Да-а-а... Что же, выходит, с
преступностью у нас в стране, можно сказать, покончено, а?
Если уж Петровка занялась поисками каких-то пропавших саженцев, значит,
больше ей заняться нечем. Просто царствие
небесное на земле! Рассказать бы эту историю некоторым моим знакомым, они бы
животики со смеху надорвали. Н-да...
Что ж, спасибо, ты меня действительно развеселил. Я только не пойму, с чего
это у тебя такое озабоченное лицо?
Майков почесал в затылке.
- Извините, Антон Евгеньевич, - сказал он, - но я, с вашего позволения,
буду говорить прямо. Не знаю, может, что не так
скажу, так вы уж не обессудьте, я не со зла, а просто потому, что порядков ваших
толком не знаю. Понимаете, нам с вами
работать и работать. Деньги ваши через меня уже пошли, и на середине дела менять
партнера мне бы не хотелось.
Понимаете, не хочется мне, чтобы вместо приятного соседа по участку у меня в
офисе объявился стриженый консультант в
татуировках с головы до ног, сел в мое кресло и стал бы там по фене
распоряжаться. Я-то его, может, и сумею понять, а вот
служащие мои - вряд ли. Конечно, не мне вас учить, но, может, вы не в курсе:
полковник Сорокин - мент серьезный, и самое
поганое в нем то, что с ним договориться нельзя. Если этот пес вцепится, то уже
не отстанет. А к вам, насколько я понимаю,
кто только не мечтает прицепиться покрепче! Тут и Петровка, и ФСБ, и я не знаю,
кто еще. Придут они к вам яблоньку
искать, а у вас, к примеру, волына за поясом. Это уже статья.
Лиха беда начало, так сказать. И пошло, и поехало... Вы-то, как я понимаю,
по любую сторону забора королем будете, а
мне что тут без вас с вашими деньгами делать?
- Что-то ты, дружок, не то говоришь, - развел руками Букреев. - Говоришь,
говоришь, а о чем - не пойму.
Папа Май начал понемногу злиться. "Вот козел, - подумал он. - Ему добра
желают, а он корчит из себя святую простоту.
Не понимает он, видите ли! Ничего, сейчас поймешь!"
- Неудобно может получиться, - сказал он, глядя прямо в глаза Алфавиту. -
Такой человек, как вы, и вдруг погорит на
краже деревца из ботанического сада. Люди не поймут. Авторитет, знаете ли, может
пострадать. Вы же сами мне сказочку
про Геракла и молодильные яблочки рассказывали. Сами сказали, что такая яблоня
на всем свете одна. Яблоня Гесперид. А
теперь, типа, не понимаете, о чем я вам толкую. Ну вы же знаете ментов! Они,
если по-настоящему захотят, любой клубок
распутать могут. А тут, в общем-то, и распутывать нечего. Дерево выкопали, на
его место пень воткнули, опилок кругом
накрошили - типа, спилил кто-то. Так не позаботились даже пень такой же толщины
подобрать! И как только вокруг этого
пня кипеж поднялся, тут же его обратно выкопали и спалили от греха подальше.
Улик меньше, зато подозрений у Сорокина
больше. Называется, перевели стрелки, запорошили ментам глаза! Халтурно кто-то
сработал, Антон Евгеньевич. Вы, небось,
большие деньги заплатили, а работа сделана из рук вон плохо. Если Сорокин и
впрямь начнет по этому делу свидетелей
трясти... Не знаю. Может, я обидно говорю, может, вы не привыкли, чтобы вам
указывали, но на вашем месте я бы
задумался. Прежде всего, повторяю, о собственном авторитете.
- Ты бы, дружок, поменьше мой авторитет трогал, - ласково сказал Букреев, и
папа Май почувствовал, что внутри этой его
ласковости, как стальной клинок в мягких ножнах, скрывается холодная угроза. -
Какое тебе до него дело, до моего
авторитета? Где ты, а где мой авторитет...
- Извините, - сказал Майков, вложив в это слово как можно больше холодной
твердости. Он должен был оставаться
твердым и независимым хотя бы внешне, чтобы не превратиться в мальчика на
побегушках у этого чокнутого садовода в
законе. - Наверное, это действительно не мое дело. Я хотел как лучше...
- Да, - неожиданно меняя тон, перебил его Букреев. - Да, ты прав, Виктор, и
прощения тебе просить не за что. Это я
должен извиняться. Спасибо тебе за заботу. За информацию тоже спасибо. Вот ведь
идиоты криворукие! Ничего нельзя
поручить, буквально ничего! Да, брат, и на старуху бывает проруха.
Представляешь, не смог удержаться. Ты ведь не
коллекционер? Ну, тогда тебе меня не понять. Настоящий коллекционер душу дьяволу
готов продать за какую-нибудь
безделушку, а настоящий садовод - это, Виктор, еще хуже, чем коллекционер,
потому что дело он имеет не с мертвыми
вещами, а с живой природой. Дерево - как ребенок. Его вырастить надо, выходить,
выкормить, воспитать, чтобы из него чтото
путное вышло, а не урод корявый, не растопыря какая-нибудь, на которую
смотреть противно. А как наше государство
детей воспитывает, не тебе рассказывать. Ребенок в семье должен расти, в заботе,
в ласке. А человек, который за этой
яблонькой ухаживал, погиб. Да не смотри ты на меня так, я тут ни при чем. Под
машину он попал. Случайно. Осиротело
деревце. А я его, можно сказать, не украл, а усыновил. Но ты, конечно, прав,
мусорам это все безразлично. Они, волки
позорные, богу свечку поставят, если найдут, чем меня зацепить. А я за проволоку
не хочу. Года мои не те - за проволокой
сидеть. Да и на кого я сад оставлю? В общем, спасибо.
Не волнуйся, я приму меры. Дело не пострадает, это я тебе гарантирую.
- Именно это я и хотел от вас услышать. - Майков солидно наклонил голову и
сделал микроскопический глоток из своего
стакана. - В конце концов, главное - это дело.
- С этим я мог бы поспорить, - возразил Букреев, - но не стану.
Теоретические споры плохи тем, что отнимают массу
времени, и никакая истина в них, увы, не рождается.
Майков понял намек. Он потушил в пепельнице сигарету, отодвинул в сторону
стакан и решительно поднялся.
- Хорошо тут у вас, - сказал он. - Так бы и сидел круглые сутки. Но это,
увы, мечты. Дела! Труба зовет, так сказать.
Вынужден извиниться и откланяться. Надо бежать.
- Да и мне с тобой приятно, - тоже вставая, сказал Букреев. - Есть, по
крайней мере, с кем поговорить, поделиться...
Не с охраной же мне беседовать! И потом, ты парень умный, воспитанный и
наверняка понимаешь, что содержание наших
с тобой бесед никого, кроме нас двоих, не касается.
- Разумеется, - сказал Майков.
А что еще он мог сказать? Видно, Алфавит все-таки считал, что он может
проговориться, раз с таким упорством
напоминал ему о том, что молчание - золото.
Покидая участок Букреева, папа Май между делом подумал, что Алфавит когданибудь
плохо кончит. Человек его
профессии не должен иметь слишком сильных привязанностей. Привязанность - она и
есть привязанность. Получается, ты к
чему-то привязан, как Тузик к будке, прикован, как каторжник к своему ядру. А с
ядром в случае чего не очень-то побежишь.
И уж тем более с будкой...
Александр Иванович Егоров покинул свой кабинет ровно в восемнадцать нольноль,
строго по регламенту. Секретарша
была на своем месте, в приемной. Без дела она не сидела.
Ее пальцы с бешеной скоростью порхали по клавишам электрической печатной
машинки, и та отзывалась дробным
стуком, жужжанием и звяканьем. При появлении Александра Ивановича секретарша
прервала работу и встала.
- Сидите, сидите, - благодушно разрешил Егоров, который потратил немало
времени и сил, чтобы как следует
выдрессировать подчиненных, совершенно распустившихся при его предшественнике,
покойном профессоре Азизбекове. -
Закончите печатать, и можете быть свободны. До свидания.
- До свидания, Александр Иванович, - сказала секретарша, снова принимаясь
неистово барабанить по клавишам. - У, змей
гладкий! - с ненавистью процедила она, когда за Егоровым закрылась дверь
приемной.
Александр Иванович не слышал этого замечания, но предполагал, что
секретарша вполне могла обронить что-нибудь
подобное. Для Егорова не было секретом, что в коллективе его не слишком жалуют.
Он не особенно волновался по этому
поводу: во-первых, новое начальство всегда вызывает у подчиненных определенное
отталкивание, отторжение и глухое
недовольство, которое со временем проходит. А во-вторых, какое ему дело до чьейто
там нелюбви? Взаимоотношения в
трудовом коллективе должны строиться не на любви, а на правилах трудовой
дисциплины. Любовь - это, как говорится, для
дома, для семьи, а на рабочем месте сантиментам н
...Закладка в соц.сетях
