Жанр: Боевик
Мертвая хватка серия: (Инструктор)
.... В общем, всю среду они забор твоей теще латали, к вечеру только
управились и в город укатили. А в четверг
вернулись на двух машинах - шестеро их там было или семеро, я не разглядел. И
прямиком к вашей даче. Ну, брат, на это
поглядеть весь поселок сбежался. Как он их, понимаешь!.. Любо-дорого глянуть,
ей-богу. Насилу ноги унесли, а одного так и
вовсе волоком тащили. Так в машину и загрузили, как мешок со свеклой. Вот тебе и
пенсионер!
Сорокин вздохнул и решительно поднял пакет.
- Да, - сказал он, - это за ним не задержится. Упечь его, что ли, на
пятнадцать суток? Эх, Федотыч, знал бы ты, как он мне
надоел!
- Ну, правильно, - проворчал Федотыч. - Как порядок в поселке навести,
хулиганье приструнить, так вас нету, а как
хорошего человека на пятнадцать суток в кутузку упрятать - это вы тут как тут,
не заметишь, откудова нарисовались.
Сорокин, не оборачиваясь, махнул рукой и зашагал к своей даче, провожаемый
стариковской воркотней раздосадованного
Федотыча. Впрочем, у полковника было сильное подозрение, что ворчит старик
просто для вида. В поведении Федотыча нетнет
да и проскальзывали ухватки бывалого стукача и провокатора, так что Сорокину
временами очень хотелось как-нибудь
осторожненько разузнать по своим каналам, кем был его сосед до выхода не пенсию,
где работал и чем занимался. Хотя, с
другой стороны, старик мог и не иметь прямого отношения к "внутренним органам",
над которыми так старательно и
демонстративно потешался. Во времена его молодости стукачей и провокаторов было
хоть пруд пруди, и далеко не все они
носили погоны и служили на Лубянке. А привычки, приобретенные в юности, остаются
с человеком на всю жизнь. Как
говорится, куда ветка гнется, туда и береза растет. Взять хотя бы того же
Забродова. Ведь не мальчик уже, скоро вся голова
седая будет, а все туда же - нет-нет да и даст кому-нибудь промеж глаз.
Квалификацию, что ли, боится потерять?
Да нет, подумал Сорокин, не то. При чем тут квалификация? Просто ему,
Забродову, наверное, очень сложно
адаптироваться на гражданке. Он всю жизнь воевал, всю жизнь имел дело с
реальным, четко обозначенным противником, и
всю жизнь у него были развязаны руки, так что с противниками своими он мог
разбираться по собственному усмотрению, без
оглядки на уголовный кодекс и общественное мнение.
А представления о мирной жизни, о том, какой она должна, по идее, быть,
черпал из своих чертовых книжек, в которых
нет ни слова правды. Реальная же жизнь намного грубее и одновременно сложнее,
чем ее описывают в книгах, а Забродов
давно уже сложился, закостенел - ив достоинствах своих закостенел, и в
недостатках, - и меняться ему поздно. Он как старый
дуб на ветру: сопротивляться урагану трудно, того и гляди, переломит пополам, а
то и вырвет с корнем, а гнуться, стелиться
по ветру тоже не получается - конструкция не позволяет...
"Давай-ка честно, - мысленно сказал себе полковник, перекладывая увесистый
пакет с продуктами из правой руки в
левую. - Ведь, если разобраться, получается странная штука. Забродова можно
жалеть, можно злиться на него, раздражаться
по его поводу и насмешливо обзывать его книжным червем. Можно, да, но
исключительно за глаза.
А стоит только столкнуться с ним лицом к лицу, как неизменно оказывается,
что он кругом прав, а ты и все, кто вместе с
тобой над ним потешался, наоборот, кругом не правы.
И не жалость к нему начинаешь испытывать, а зависть, и если о чем-то
жалеешь, глядя на Забродова, так это о том, что не
повезло тебе стать таким, как он.
Да и везение тут, пожалуй, ни при чем. Не везение тут нужно, а мужество,
чтобы выйти из стройных рядов, из чеканящей
шаг, с детства родной, привычной колонны, отойти в сторонку, глянуть и сказать,
качая головой: "Елки-палки, ну и стадо'" А
потом повернуться к стаду спиной и спокойненько пойти своей дорогой.. Конечно, в
стаде уютно и безопасно и думать ни о
чем не надо, и на такого вот ренегата-одиночку стадо смотрит с жалостью и
удивлением: идиот, самоубийца, волчья сыть...
Тупое, покорное, полуголодное стадо...
Но ведь, с другой стороны, если каждый станет вести себя как Забродов, это
же будет полнейшая анархия! Ведь коров для
того и держат в стаде, чтобы они не разбредались куда глаза глядят, не попадали
в зубы волкам и не жрали посевы.."
Сорокин почувствовал, что снова запутался в своих рассуждениях, и
немедленно разозлился на Забродова. Ну что за
человек! У самого всю жизнь шило в заднем проходе, так он еще и другим житья не
дает..
Он повернул за угол и с большой опаской посмотрел в сторону тещиной дачи.
Забор был на месте и выглядел, как
показалось полковнику, лучше прежнего. Он пригляделся: да, действительно лучше.
Ровнее как-то, аккуратнее, даже сетка не
ржавая, как раньше, а зеленая, цвета хаки, как ставни на окнах. Краска вроде бы
в сарае стояла, литра три ее там было, что
ли... Сорокин ею как раз забор и собирался покрасить, да все как-то не
получалось - то одно мешало, то другое. Ну, теперь
хотя бы эта забота с его плеч свалилась. И на том спасибо. Как говорится, с
паршивой овцы хоть шерсти клок...
Да, забор получился - загляденье. Да и то сказать - армейская выучка!
Сорокин вдруг представил себе, как э10 было: трое
мрачных с перепоя качков, угрюмо переругиваясь, ремонтируют и красят тещин
забор, а вдоль забора, заложив руки за
спину, прохаживается бывший капитан Советской Армии Забродов и развлекает их
разнообразными сентенциями, которых
навалом в запасе у любого прапорщика: "Здесь вам, товарищи, не тут, так что
красим вот от этого столба и до вечера..."
Полковник поймал себя на том, что ухмыляется, смакуя подробности этой
воображаемой картинки, и сделал серьезное
лицо. Если каждый...
Впрочем, если бы каждый обыватель мог постоять за себя так же, как
Забродов, преступники и хулиганы давно уже
вымерли бы, как динозавры. С голодухи, блин...
Во дворе играла музыка - старый добрый рок-н-ролл.
Потом музыка прекратилась, и Сорокин услышал знакомые с детства позывные
"Маяка". Толкнув калитку, он вошел на
участок и почти сразу увидел висевший на ветке груши транзисторный приемник.
Приемник был старый, выпущенный
отечественной промышленностью чуть ли не в конце шестидесятых, в пожелтевшем от
времени двухцветном пластмассовом
корпусе со скругленными углами, с архаичными клавишами и ручками и с круглой
шкалой настройки.
Антикварная эта вещица валялась на чердаке тещиной дачи в ящике с
разнообразным хламом столько, сколько Сорокин
себя помнил, и, насколько ему было известно, никогда не работала - во всяком
случае, на его памяти. Короче говоря,
слышать доносящийся из этой заведомо мертвой коробки жизнерадостный голос
ведущей "Маяка" было странно - так же
странно, наверное, как столкнуться на Красной площади с мумией, которой
наскучило лежать в стеклянном гробу в мавзолее.
Полковник огляделся, ожидая увидеть сплошь заросший сорняками огород или,
наоборот, голую, без единой травинки,
землю. Ни того, ни другого он не увидел. Грядки с аккуратно, под одинаковым
углом скошенными краями напоминали
эталонные образцы фортификационного искусства, а из них ровными, будто
проведенными по линейке рядами торчали
необыкновенно дружные всходы, похожие на выстроенные для прохождения
торжественным маршем войска. Сорокин
поймал себя на том, что в голову ему поневоле лезет какая-то армейская
терминология, но как быть, если тещин огород и
впрямь выглядел не хуже парадного плаца в образцовой войсковой части! Это было
загадочно, потому что растения, в
отличие от людей, устным приказам не подчиняются и плевать хотели на дисциплину.
"Черт подери, - подумал Сорокин. - Он что же, и в этом разбирается?
Приемник починил - это ладно, это я понять могу,
хотя и с некоторым трудом. Но ведь и огород вылизан так, как даже теще не
снилось! А я-то был уверен, что Забродов
петрушку от крапивы не отличит-Выходит, он не врал, когда говорил теще, что
знает толк в земледелии. Интересно, откуда?
Из книжек своих, что ли? Ох, сомневаюсь..."
Он поставил пакет на ступеньки веранды, закурил и еще раз огляделся по
сторонам. Оказалось, что изменения коснулись
не только огорода - саду тоже досталось. Огромная и неопрятная куча спиленных по
осени с плодовых деревьев сучьев, до
которой у Сорокина никак не доходили руки, куда-то исчезла, зато у стены сарая
появилась аккуратная стопка тонких,
одинаковых по длине круглых полешек и прутьев. Свежевыбеленные стволы деревьев
буквально резали глаз, а подгнившие и
покосившиеся деревянные рамки, в которые были заключены кусты смородины и
крыжовника, сменились новыми -
прочными, аккуратными, выкрашенными все той же краской защитного цвета.
Вымощенная красным кирпичом дорожка
была старательно расчищена, подметена и даже, как показалось Сорокину, промыта
водой, так что ему захотелось разуться и
пройти по ней в носках, как по ковру. Словом, тещин участок, и прежде служивший
многим соседям образцом для
подражания, теперь сверкал, как бриллиант, только что вышедший из рук опытного
огранщика. На минуту Сорокин даже
засомневался: полно, да туда ли он попал?
Тут из-за угла дома вышел какой-то человек. Сорокин растерялся: ему вдруг
показалось, что он действительно каким-то
чудом ухитрился заблудиться и забрался на чужой участок. Стоявший перед ним с
лопатой в руках мужчина был ему
решительно незнаком. На его верхней губе и подбородке густо серебрилась
седоватая щетина, которой оставалось всего
ничего, чтобы превратиться в бороду и усы, на голове криво сидела испачканная
землей соломенная шляпа с широкими,
разлохмаченными по краям полями.
Абориген был раздет до пояса, и кожа его уже успела приобрести краснокоричневый
оттенок пережженного кирпича.
Ниже пояса имели место старые, безобразно растянутые трикотажные спортивные
шаровары и отчаянно просившие каши
кроссовки. Слова извинения уже готовы были сорваться с губ полковника Сорокина,
но тут он немного оправился от
растерянности и узнал сначала свои собственные штаны и кроссовки, затем
соломенную шляпу покойного тестя, в которой
тот любил ходить на рыбалку, а потом и хитрые, смеющиеся глаза под обгрызенными
мышами полями этой шляпы.
- Тьфу на тебя, - сказал он, пожимая Забродову руку. - Ты прямо хамелеон
какой-то, ей-богу. Идеально сливаешься с
фоном.
- Ну, разница все-таки есть, - засмеялся Забродов. - Хамелеон меняет
окраску независимо от своего желания, а я как-никак
могу сознательно управлять этим процессом.
- Мещеряков тебя не видит, - сказал Сорокин. - Он бы тебя зажигалкой
побрил, наверное.
- Да, небритых в армии не любят, - согласился Илларион. - Но мы же не в
армии, правда? Помнишь Козьму Пруткова? Не
все стриги, что растет. Ты пожрать привез? А то у меня тут все кончилось еще на
прошлой неделе. В деревню три раза ездил,
но там магазин почему-то все время закрыт.
Если бы не добрые люди, совсем пропал бы.
- Добрые люди?
- Ага. Приезжали сюда такие молодые симпатичные ребята. Забор помогли
починить, продуктов подкинули...
- В счет репараций? - уточнил полковник.
Забродов запустил пятерню под шляпу и озабоченно поскреб затылок.
- Ну, Федотыч, - сказал он, - ну, дятел-энтузиаст!
Сдал, как стеклотару...
Они прошли в сад, и Сорокин начал раскладывать привезенные из Москвы
продукты на вкопанном в землю под яблоней
дощатом столе. Он заметил, что почерневшие от непогоды доски выскоблены почти
добела, и в очередной раз поразился
неожиданной хозяйственности и трудолюбию Забродова.
- Я смотрю, ты тут как рыба в воде, - заметил он вскользь. - Участок
вылизал, как кот свои причиндалы.
Хоть ты бери его в рамочку под стекло и помещай в отдельном павильоне ВВЦ.
И надпись: "Образцовый дачный участок
начала двадцать первого века". Вот не знал за тобой таланта к земледелию! Тут
ведь одной аккуратности мало, нужны и
знания, и опыт, да и любить это дело надо... Когда же ты успел-то?
Забродов оторвался от изучения этикетки на коньячной бутылке и задумчиво
поскреб ногтями щетину на подбородке.
- Как тебе сказать... Нет, не могу я этого объяснить.
То есть могу, конечно, но боюсь показаться, мягко говоря, нескромным.
- Ну, а все-таки? - спросил заинтригованный Сорокин.
Забродов уселся на скамейку, расправил на столе мятую газету и принялся
счищать с раздавленного, сплющенного яйца
остатки скорлупы.
- Ты верно заметил, что учиться всем этим землепашеским хитростям мне было
некогда, - задумчиво проговорил он, глядя
в стол. - Да, честно говоря, и желания такого у меня никогда не возникало. Но
понимаешь, какая штука... Изредка, не чаще
раза в столетие, а обычно гораздо реже, природа от щедрот своих дарит
человечеству... Черт, как бы это выразиться?.. Ну, в
общем, людей, одаренных самыми разнообразными талантами, одаренных всесторонне и
щедро. Если хочешь,
универсальных гениев. Самый известный пример такого гения - Леонардо да Винчи.
Были еще и другие, но они не так
знамениты.
Он замолчал и стал с аппетитом поедать яйцо, приправляя его кусками
раскрошенного бутерброда. Сорокин немного
подождал, ничего не дождался и осторожно спросил:
- Ну? А дальше что?
Забродов перестал жевать и поднял на него удивленные глаза.
- Что - дальше? Все.
Сорокин закряхтел.
- Да, - сказал он, - ты не зря боялся показаться нескромным. Выходит, ты у
нас и есть этот самый универсальный гений?
- Ага, - просто сказал Забродов и принялся чистить второе яйцо. - Вот
видишь, как ты реагируешь. Зачем спрашивать, если
заранее готов принять ответ в штыки?
Универсальный гений - это же не ярлык, не почетное звание и не должность.
Это просто термин, обозначающий
совершенно определенное, конкретное явление. Это, если хочешь знать, не подарок
судьбы, а тяжкая ноша. И потом, я же не
виноват, что так получается. Ну, не знаю я, откуда это берется! Сроду я этим
огородничеством не занимался.
Меня от него, если хочешь знать, всю жизнь с души воротит. А стоило только
попробовать... В общем, это все как-то само
собой получается. Я просто знаю, когда, что и как делать.
- Врешь ты все, универсальный гений, - неуверенно сказал Сорокин.
- Вокруг посмотри, - посоветовал Забродов, сосредоточенно сколупывая яичную
скорлупу. - И будь так добр, принеси
рюмки.
Сорокин медленно поднялся и поплелся к дому, ломая голову над тем, что
услышал. Что это было: откровение или
очередная дурацкая шутка? В целом Забродов выглядел серьезным и даже печальным,
и потом, когда, каким образом он мог
освоить хитрую огородную премудрость? Ведь до сих пор он если и брал в руки
лопату, то лишь для того, чтобы выкопать
себе укрытие или треснуть кого-нибудь этой лопатой по черепу за неимением иного
оружия. Тогда как он ухитрился?.. С
соседями советовался? М-да... Соседи - народ сложный. Такого могут насоветовать,
что на этом месте потом двадцать лет
даже бурьян не вырастет. Тогда что же получается? Выходит, он и вправду
действовал по наитию, по вдохновению,
повинуясь таинственному голосу свыше?
Чертовщина какая-то, подумал Сорокин, входя в кухню и озираясь по сторонам
в поисках рюмок. А вы знаете, один мой
знакомый - универсальный гений. Представьте себе!
Непризнанный... А вообще-то, если честно, похож. И людей он сторонится,
наверное, потому, что ему с нами, серыми
мышатами, разговаривать не о чем... Гений... Ну да, конечно, понять м принять
это трудно. Просто слово такое... Никто ведь
толком и не объяснит, что оно обозначает, это слово. Нас с детства приучили
считать, что гений - это что-то такое, высшее,
из заоблачных сфер или, как минимум, из учебника истории.
Ныне здравствующих гениев гениями, как правило, не называют, это звание
посмертное. А гении, между прочим, тоже
люди, и живут они среди нас и почти так же, как мы. Почти, но не совсем. Отличия
все-таки имеются, и из-за этих отличий
мы называем гениев в лучшем случае чудаками, а в худшем - идиотами...
Тут он вспомнил, что рюмки должны быть в буфете, и двинулся в угол, где
мирно доживал свои дни этот реликт
хрущевской эпохи. Здесь ему бросился в глаза вырванный из школьной тетради в
клеточку двойной лист, приколотый к
дверце буфета обыкновенной швейной иголкой. Лист был густо исписан с обеих
сторон знакомым убористым почерком,
принадлежавшим, несомненно, любимой теще. Сорокин скользнул глазами по тексту и
закусил нижнюю губу.
Здесь было все: когда, что и как высаживать, пропалывать, подкармливать и
поливать, каким образом вносить удобрения,
за какой конец следует держать грабли и как бороться с нашествием гусениц и
колорадских жуков. Все действия были
расписаны по дням, едва ли не по часам; перед Сорокиным была подробнейшая,
буквально всеобъемлющая инструкция для
начинающего огородника, предусматривавшая любые превратности погоды, за
исключением разве что ураганов, наводнений,
извержений вулканов и прочих природных катаклизмов. Здесь, черт подери, имелись
даже сделанные от руки незатейливые
иллюстрации, рассчитанные на то, чтобы даже законченный дебил во всем как
следует разобрался и, упаси боже, ничего не
перепутал. На стене подле буфета рядышком висели отрывной календарь огородника и
лунный календарь, вырезанный из
какой-то газеты, оба со сделанными рукой Валерии Матвеевны пометками.
Некоторое время Сорокин тупо разглядывал эту краткую садово-огородную
энциклопедию, потом медленно, будто не
веря собственным глазам, покачал головой.
- С-с-с-стер-р-рвец, - с чувством произнес он и полез в буфет за рюмками.
Глава одиннадцатая
Утро началось с неожиданного скандала.
Строго говоря, упомянутого скандала можно и должно было ожидать, но
скандалы - странная вещь: они всегда
происходят неожиданно и очень некстати.
Случилось все за завтраком.
Завтракали в семье Савельевых рано, сразу же после утренней дойки, и
завтракали плотно - так, чтобы хватило сил
вкалывать до обеда. Во главе стола, прямо как в каком-нибудь патриархальном
семействе, восседал Сова-старший.
Справа от него сидел сын, напротив сына - жена, а рядом с Совой-младшим
разместился Валерий. Жена Совы ходила по
кухне, подкладывая всем картошки и подливая простокваши. При этом ее огромный
круглый живот то и дело задевал спину
Валерия, и всякий раз Валерий испытывал приятное возбуждение. Раньше ему никогда
не приходило в голову, что
беременность может сделать женщину такой чертовски привлекательной и
сексуальной, теперь же он сдерживался, чтобы не
начать подбивать клинья к жене приятеля, который по доброте душевной простил ему
все долги и дал крышу над головой.
Жена Совы была на восьмом месяце и на полевые работы не ходила, так что
завтракала она после всех, в одиночестве.
На завтрак, по обыкновению, было подано огромное количество рассыпчатой,
курящейся горячим паром вареной
картошки со сливочным маслом - не магазинным, а своим, настоящим, - а к ней
целая гора свиной колбасы домашнего
приготовления, огромная сковорода яичницы, море простокваши и сколько угодно
свежайшего ржаного хлеба собственной
выпечки. Савельевы ели быстро и много, и Валерий от них не отставал. Работа на
свежем воздухе волшебным образом
повлияла на его аппетит, и в последние дни он стал замечать, что начинает
заметно поправляться.
Словом, все было как всегда, за исключением того обстоятельства, что
Савельев-старший вышел к столу в дурном
расположении духа и на протяжении всего завтрака смотрел на всех волком. Такие
приступы беспричинной угрюмости
случались с ним и раньше, особенно по утрам и во время обострений его
застарелого артрита. В подобных случаях нужно
было просто не подворачиваться ему под руку, а если уж подвернулся, терпеливо
выслушивать его ворчливые сентенции и
ждать, когда у него, как у музыкальной шкатулки, кончится завод. Размотав
пружину своего раздражения до конца, поганый
старикан снова превращался в почти нормального человека, с которым можно
запросто посидеть на бревнышке за сараем,
выкурить за разговором полпачки сигарет и втихаря раздавить бутылочку
термоядерного самогона.
Но сначала до этого момента нужно было дожить, так что за столом в это утро
царила настороженная тишина,
нарушаемая только стуком ложек о тарелки и звуками, которые обычно издают
торопливо жующие люди, спешащие
поскорее насытиться и идти работать и потому пренебрегающие некоторыми
тонкостями застольного этикета. И в этой
тишине неожиданно грянул гром.
- Андрюха, - сварливо обратился Савельев-старший к сыну, - ты мою бутыль с
кислотой не видал?
- Видал, - жуя, ответил Сова. - В сарае, на второй полке, в углу.
Сзади к нему бесшумно подошла жена и положила на его тарелку новый кусок
колбасы - румяный, скворчащий, только
что со сковороды. Сова благодарно кивнул и на мгновение прижался щекой к упругой
округлости ее живота. Савельевстарший
пронаблюдал за этой сценой с явным неодобрением, но комментировать ее не
стал. Вместо этого он с достойным
лучшего применения упорством вернулся к избранной теме.
- Нет ее там, - проскрипел он. - Я вчера весь сарай как есть облазил -
нету! Как корова языком слизала.
- Сам же куда-нибудь и переставил, - легкомысленно ответил Сова, который
один из всех домашних не боялся вспышек
раздражения своего папахена.
- Я еще в своем уме, - веско заявил Савельев-старший, - и на память покуда
не жалуюсь. С чего бы мне ее переставлять?
Как поставил ее туда три года назад, так она и стояла.
- Ну что ты, отец, в самом деле? - робко вмешалась мать Совы. - За столомто...
Люди завтракают, а ты про какую-то
кислоту. Горит, что ли? Кому она нужна-то, кислота твоя?
- Мне! - громыхнул Савельев. - Мне она нужна, ясно тебе, дура старая? Для
дела нужна, не для забавы. Вот я и спрашиваю
по-человечески: никто мою бутыль не видал?
Здоровенная такая, на двадцать литров, пыльная, в сарае стояла. Не видали?
Ну, правильно, где ж вам увидать, вы же
собственную задницу без очков найти не можете, а тут бутыль, да не с самогонкой,
а с кислотой... Только жрать и умеете,
растопыри слепошарые...
- Батя, - предостерегающе произнес Сова.
- Чего - батя? Ну, чего?
- Ничего, - сказал Сова. - Шумно очень.
- А ничего, так и молчи. Вон, колбасу трескай, которую жена тебе
подкладывает. Жена у тебя заботливая, моей не чета.
Шумно ему... Потерпишь! Валерка, а ты не видал?
Валерий молча помотал головой, глядя в тарелку. Конечно, для убедительности
ему следовало бы при атом честно и
открыто смотреть папахену Совы прямо в его поросячьи гляделки, но заставить себя
поднять голову Валерий так и не смог,
потому что знал: испытующего взгляда Савельева-старшего ему не выдержать ни за
что. Ни при каких обстоятельствах не
выдержать, ни за какие коврижки. Даже если бы Валерий не знал, куда подевалась
злосчастная емкость с электролитом, он и
тогда не рискнул бы встретиться с раздраженным Совой-старшим взглядом. А
поскольку из всех присутствующих судьба
исчезнувшей бутыли была доподлинно известна ему одному, Валерию сейчас и вовсе
хотелось провалиться сквозь землю.
- Значит, не видал, - задумчиво произнес Савельев-старший. - Ну, это само
собой... И никто, значит, не видал.
Беда! Нечистая сила, что ли, у нас в доме завелась? Три года вещь на месте
стояла, а когда понадобилась - что ты будешь
делать! - нету! Две недели назад была, а тут вдруг взяла да и растаяла. Да кабы
только бутыль! Чего ни хватишься, ничего
нету. Прямо из-под рук все пропадает. Ей-богу, нечистая сила! Или этот, как это
теперь говорят.., полтергейст.
Валерий все-таки рискнул поднять глаза и тут же снова опустил их в тарелку,
потому что Савельев-старший, хоть и
говорил, ни к кому персонально не обращаясь, смотрел при этом почему-то прямо на
него - не смотрел даже, а прямо-таки
сверлил Валерия своими мутными недобрыми гляделками. И еще одну неприятную вещь
заметил Валерий: Сова перестал
пихать в себя колбасу с картошкой и переводил встревоженный взгляд с отца на
Валерия и обратно.
- Вот, давеча, к примеру, - продолжал разоряться пакостный старикан, -
хотел я в сарае лопату взять. Была у меня лопата
старая, в самый раз сечку для свиней рубить.
Поискал-поискал - нету! Вот куда, спрашивается, она могла подеваться?
- Ну, перестань, отец, - попыталась прикрутить фонтан его красноречия мать
Совы. - Далась тебе какая-то лопата...
- Представь себе, далась! И не далась, между прочим, а купилась. За свои,
за кровные. На меня, чтоб ты знала, лопаты с
неба не сыплются. И бутыли с кислотой не сыплются, и фонарики...
"И гидрокостюмы, - с тоской подумал Валерий, старательно пряча глаза. -
Интересно, знает ли Сова, что его гидрокостюм
тоже пропал?"
Он украдкой посмотрел на Сову и понял: знает. Знает и молчит, до самой
последней минуты надеясь избежать скандала.
Сова больше не переводил взгляд с Валерия на отца и обратно, теперь он смотрел
только на Валерия - в упор, с выражением
тягостного недоумения на круглом простоватом лице.
- Да кончай ты, батя, - с трудом оторвав от Валерия удивленный взгляд,
сказал Сова. - Дай поесть спокойно.
Что ты, ей-богу, как маленький? Лопата, бутыль... Тоже мне, сокровища
капитана Флинта! Что-то я тебя сегодня ни хрена
не пойму. К чему ты клонишь-то, а?
- А к тому я клоню, сынок мой дорогой, единственный, - неожиданно спокойно,
почти ласково сказал Савельев-старший, -
что, к примеру, недельки две, две с половиной назад этих безобразий у нас дома и
в заводе-то не было. Раньше не было, а
теперь, понимаешь, завелись. С чего бы это?
Это уже было прямое обвинение, и Валерий медленно, через силу поднял
голову, чувствуя, что щеки и уши у него
предательски алеют. Смотреть этим людям в глаза он по-прежнему не мог и потому
прибег к старому, испытанному трюку:
до предела расфокусировал зрение, так что присутствующие теперь представлялись
ему просто темными расплывчатыми
фигурами без лиц, вроде поясных мишеней в стрелковом тире.
- Кончай, батя, - сказал Сова, делая последнюю отчаянную попытку отрицать
очевидное. - Ты сам подумай, на кой черт
Валерке старая лопата? Или, того чище, двадцать литров кислоты? Валера, ну скажи
хоть ты ему!
Валерий молчал.
- Ни хрена он тебе, сынок, не скажет, - после продолжительной паузы заявил
Савельев-старший. - А я скажу.
Я знаю, зачем ему кислота
...Закладка в соц.сетях
