Жанр: Боевик
Завтра в россии
... Урала и Сибири
немедленную помощь в размере одного миллиона тонн
зерна. Кроме того, я предлагаю выделить им из фонда помощи слаборазвитым странам
масло, мясо и другие продукты на сумму в триста
миллионов долларов. Это продовольствие может быть доставлено во Владивосток и
другие русские порты по мере перехода их в руки тех,
кто обратился к нам за помощью.
Я верю, что гуманные американские традиции будут достойно продолжены
сегодня, во время вашего голосования. Да благословит вас
Бог!
ДЕНЬ ПЯТЫЙ
31 ЯНВАРЯ. 199. годa
40.
Иерусалим, 17.32. по местному времени.
Надрывный и густой, как при военной тревоге, вой сирены катился по
вечернему Иерусалиму. При ее первых же звуках пустели улицы
города, люди выскакивали из машин и вбегали в подъезды домов, спешно, с
лязгающим звуком металлических штор закрывались витрины и
двери магазинов, кафе и мелких лавчонок. В центре города, на рынке, последние
торговцы торопливо сваливали в тележки остатки
непроданных овощей и фруктов и бегом катили их к выходу. Хурма, мандарины и
авокадо падали с этих тележек и, катились по мокрым
булыжникам, но никто из продавцов даже не поворачивался подобрать их. Только
кошки сторожили в рыбных рядах непроданную и
обреченную на выброс рыбу, да последние покупатели еще пытались что-то купить,
совали продавцам деньги, но те грубо отталкивали от
себя их руки с деньгами - по рядам уже стремительно шел пейсатый и широкоплечий,
как биндюжник, староста рынка и кричал зычно и
грозно:
- Шабес! Шабес!
В этот час наступления очередной субботы в верхней части города, в Гило,
хозяйка небольшой виллы зажгла субботние свечи и
подала на стол праздничное вино и накрытую белой салфеткой халу. Широкое темное
платье этой молодой, не старше тридцати лет,
худенькой женщины не могло скрыть размера ее живота, характерного для женщин на
шестом-седьмом месяце беременности. Два мальчика,
девяти и восьми лет, в темных костюмах и белых рубашках с галстуками, вкатили в
комнату детскую кроватку со спящим годовалым
ребенком, поставили ее в угол и тут же сели за длинный обеденный стол, по обе
стороны которого уже чинно сидели еще шесть детейпогодков
- четыре мальчика в черных праздничных костюмах и галстуках и две
девочки в нарядных синих платьях с белыми кружевными
воротничками и в белых же колготочках. Самой младшей из сидевших за столом детей
было два с половиной года, но и она сидела тихо и
чинно, как взрослая. И лишь рука ее нетерпеливо тянула рюмку навстречу
десятилетнему брату, который, на правах старшего, разливал всем
слабое субботнее вино. Мальчик совершал эту церемонию, храня на лице строгое
ритуально-сосредоточенное выражение. Сначала налил вино
отцу, потом - матери, севшей от отца по левую руку, затем гостю, сипевшему
справа от отца, и дальше - своим братьям и сестрам в
порядке старшинства.
Но при всем своем старании выглядеть сосредоточенным на субботней
церемонии, дети не могли удержаться от острых любопытных
взглядов в сторону гостя - впервые в жизни они видели такого рослого японца.
Гость тоже с любопытством наблюдал за этой субботней церемонией. Он
прилетел в Израиль два часа назад, и это был его первый в
жизни ужин на израильской земле. Хотя Бэрола Леви, хозяина этой виллы и
легендарного главу израильской разведки, Джиро Йошида знал
давно. Точнее - знал о нем по тем статьям в газетах, которые подробно
расписывали биографию Бэрола и часто, наверно, досочиняли ее,
приписывая этому рыжебородому крепышу чуть ли не все дерзкие операции Моссада за
последние годы. Будучи сам в прошлом военным
летчиком и даже командиром авиаполка, Йошида теперь с особым интересом и даже с
некоторой завистью разглядывал летчика, который в
двадцать четыре года с идеальной точностью разбомбил иракский атомный реактор, а
в тридцать организовал похищение из Англии
Мордехая Вануну...
- Барух ата адонаи... - генерал Бэрол Леви, закрыв глаза, чуть
раскачиваясь всем телом на стуле и держа руки у своей рыжей
бороды, стал негромко молиться над халой. Дети неслышным шепотом повторяли за
ним слова молитвы. Йошида вежливо прислушивался к
гортанным словам незнакомого ему языка. Неужели этот совершенно немелодичный
язык с какими-то сухими, как выжженный песок
пустынь, согласными, был когда-то языком его народа, а этот субботний обряд со
свечами, вином, молитвой над хлебом и эта традиция
много детства - все это могло стать его бытом, жизнью, судьбой?
Йошида мысленно улыбнулся - он вдруг представил себя самого в черном
костюме с хасидскими штрипками-кисточками, а свое
лицо - в обрамлении длинных пейс и бороды, как у этого Бэрола. Нет, это
невозможно!...
- Амэн! - произнес Бэрол Леви и до дна выпил свой бокал с вином.
- Амэн! - отозвались хором дети, выпили вино из своих маленьких рюмок, и
отец стал руками ломать халу и раздавать всем по
кусочку.
Чувствуя, как в этой церемониальной тишине дети ревностно наблюдают за
ним, Йошида молча следовал ритуалу: выпил вино,
откусил сладкий хлеб - халу.
Но как только жена Бэрола стала подавать на стол тарелки с куриным
бульоном, в котором плавали хлебные шарики - matsoballs,
дети враз заговорили громко, оживленно, перебивая друг друга. Гость решил, что
ритуальная часть ужина кончилась. Однако хозяин дома тут
же сказал детям строго и негромко:
- Speak English!
Дети враз притихли, пристыженно покосились на гостя, мальчик лет семи
заговорил с отцом по-английски.
Через несколько минут Йошида уже понял, что происходит. Загруженный почти
круглосуточной работой, Бэрол Леви видит своих
детей практически лишь раз в неделю, по субботам, и в этот день он целиком
принадлежит только им. Но одного дня на десять детей не так
уж много, дети набрасываются на отца со своими проблемами, вопросами и делами с
первой минуты субботы, соблюдая при этом, видимо,
возрастную субординацию и религиозные правила поведения за субботним столом.
- Сегодня мы обсуждаем в школе тот текст в Торе, где сказано "люби и
уважай", - говорил Бэролу семилетний мальчик с тонким
бледным лицом и большими серыми глазами исследователя жизни. - Я не понимаю,
зачем нужно было дважды говорить одно и то же.
Разве можно любить и не уважать? Разве это не одно и то же?
- А ты подумай, - сказал сыну Бэрол, и все дети замолчали, слушая
объяснение отца. - Предположим, у тебя есть раб. Ты не
обязан уважать его, но ты должен любить его, потому что он тоже человек. Или,
допустим, у тебя есть сосед, с которым ты воюешь. Ты не
обязан любить его, но, если это сильный враг, ты уважаешь его, как врага...
Через час, когда ужин был окончен и разрешены все спорные вопросы по
толкованию Торы и Талмуда, дети стали надевать куртки и
плащи, а Бэрол сказал гостю:
Не хотите ли пойти с нами в синагогу? Просто посмотреть... Но если вы
устали с дороги, в вашей комнате все готово... Я забыл вас
предупредить, что по субботам в нашем районе машины не ходят, и поэтому вы
ночуете у нас. Если не возражаете...
- А в посольстве не будут беспокоиться? Может быть, мне им позвонить?
Бэрол улыбнулся:
- По субботам мы не пользуемся телефоном. Но ваш посол знает наши
традиции... Так что? Пойдете с нами в синагогу или
отдохнете с дороги? Ведь у вас дома уже глубокая ночь...
Йошида понял, что тот деловой разговор, ради которого он был приглашен в
Израиль и пролетел сегодня три тысячи миль, - этот
разговор сегодня не состоится. Но тогда зачем эти израильтяне настаивали, чтобы
он прилетел именно сегодня? И почему он должен
ночевать не в апартаментах японского посольства, а здесь, на окраине чужого
города, в какой-то гостевой комнате?
Однако лицо его не выразило ни удивления, ни недовольства. И не потому,
что вот уже шестнадцать лет, как он сменил военную
летную форму на фрак профессионального дипломата, а потому, что умение отделять
свои эмоции и мысли от мимики лица отличали его
народ от всех остальных народов мира.
- Пожалуй, я отдохну... - сказал он.
Бэрол тут же проводил его на второй этаж, в гостевую комнату, где уже
горел электрический свет. Комната его была огромна, и
Йошида тут же понял, что к его пребыванию в ней здесь готовились заботливо и
тщательно - на журнальном столике у окна были не только
самые последние английские, французские и немецкие газеты и журналы, но и дюжина
сегодняшних, самых свежих газет и журналов на его
родном японском языке. На кровати лежал аккуратно сложенный легкий ночной
японский халат - "йуката", на коврике гостя ждали удобные
деревянные тапочки - "гета". Йошида снова мысленно улыбнулся, примиряясь со
своей участью израильского пленника.
Пожелав гостю спокойной ночи, Леви ушел, и через минуту Йошида увидел
сквозь окно, как Бэрол торопливо шагал по улице во главе
шести старших детей. Такие же группы многодетных религиозных евреев, одетых с
той же праздничностью - все мальчики в темных
костюмах, белых рубашках и галстуках, все девочки с бантами, в белых чулках и
лакированных туфельках - спешили по улице в том же
направлении, что и семья Леви. И почти все на ходу обменивались с Бэролом
короткими веселыми приветствиями, рукопожатиями, шутками.
- Шабат шолом!...
- Шабат шолом! А гут шабэс!... - доносилось с улицы. Безусловно, все эти
люди хорошо знали, что Бэрол Леви - гeнерал и глава
их государственной разведки, одной из сильнейших разведок в мире. Но в том, как
они шутили с ним, как по-приятельски похлопывали его по
плечу или протягивали ему руку, - во всем этом не чувствовалось никакого не
только восхищения или поклонения, но даже того особого
уважения, которое оказывают людям такого ранга в Японии, да и во всех остальных
странах. Евреям, которые были старше Бэрола по
возрасту, Леви кланялся первый и первый говорил им: "А гут шабэс!..."
Проводив взглядом удалившуюся семью Бэрола, Йошида посмотрел на темный,
уже вечерний город, простирающийся под ним на
пологих холмах. Центр города был далеко, за черной полосой незастроенной долины,
между старым городом и его новыми пригородами, и
там, в центре светились блуждающие огоньки автомобильных фар. Но здесь, в этом
религиозном районе, все мостовые были совершенно
пусты, а сотни легковых автомобилей были недвижимо припаркованы у тротуаров.
Вздохнув, Йошида взял с постели халат, прошел в ванную, принял душ и вышел
в комнату освеженный, уже не в строгом темном
костюме, а в легком халате-"йуката" и в "гета" на босу ногу.
Хотя в Токио сейчас уже действительно почти три часа ночи, но ведь в
Иерусалиме еще ранний вечер, и ложится спать в такую рань
Йошиде показалось немыслимо. Он подошел к телевизору, привычно нажал кнопку, но
телевизор не включился. Только теперь гость заметил
короткую записку над телевизором: "Sorry, no TV at Satuday".
Оставалось одно - газеты.
Йошида сел за журнальный столик, лениво взял ближайшую газету. Всего
четыре часа назад, в самолете, он прочел не только
сегодняшние газеты, но пачку свежайших телексов Reiter и UPA, а потому никаких
новостей в газетах для него уже не могло быть.
"ПОРАЖЕНИЕ АМЕРИКАНСКОГО ПРЕЗИДЕНТА", "АМЕРИКАНСКИЙ КОНГРЕСС ОТКАЗЫВАЕТСЯ
ВМЕШИВАТЬСЯ В
РУССКИЕ ДЕЛА", "КРЕМЛЬ УДОВЛЕТВОРЕН РЕШЕНИЕМ КОНГРЕССА ОТКАЗАТЬ В ПОМОЩИ
ВОССТАВШЕМУ УРАЛУ..." Все
это Йошида уже знал. Может быть, связаться с посольством по радиотрансмиттеру,
который лежит у него в кейсе, и хотя бы сказать им, что
с ним все в порядке? В конце концов, он же не еврей и ему необязательно
соблюдать все эти ралигиозные запреты. Но, с другой стороны,
если бы в посольстве были обеспокоены его отсутствием, посол сам мог бы
связаться с ним по радио. Однако биппер спокойно молчит...
Интересно, а что это такое?
Йошида увидел на столике стопку газет на совершенно незнакомом ему языке и
только по начертанию заглавия понял, что это
русские газеты, "ПРАВДА". В "ПРАВДЕ", лежавшей сверху, красным карандашом была
отчеркнута большая статья, и к ней была
прикреплена страница убористого английского текста. "ЯПОНЦЫ - ЖИДЫ ВОСТОКА" -
гласил заголовок. Пробежав глазами первые
строки, Йошида увлекся чтением. В статье излагалась старая гипотеза о том, что
японцы являются затерявшимся тринадцатым коленом
еврейского народа, что в древне японском языке и иврите много созвучных и
однозначных слов, что на зеркале первого японского
императора, которое хранилось взаперти две тысячи лет, недавно была обнаружена
гравировка в форме шестиконечной звезды Давида, что
на японском острове Хонша жители нескольких селений открыто называют себя
евреями и исповедуют иудаизм... Однако гостю были
интересны не эти факты (о них в Японии пишут давно и противоречиво), а то, КАК
это изложено в советской газете. Гипотеза излагалась как
аксиома, как абсолютно доказанный исторический факт. Общепризнано в мире,
утверждала статья, что японцы - это те же евреи с
жидовским комплексом презрения ко всем другим народам и стремлением с помощью
своих капиталов превратить весь мир в своих рабов. А
посему они, японцы, еще страшнее и подлее евреев открытых. Это они вместе с
израильскими сионистами организовали бандитские
антиправительственные акции на Урале и в Сибири....
Будучи министром иностранных дел Японии, Джиро Йошида знал, конечно, об
антияпонской кампании, начатой в советской прессе
примерно месяц назад. Он даже сам информировал об этом Премьер-министра. Но там,
дома, в Токио, это было лишь одно из десятков
коротких реферативных сообщений о событиях во всем мире и не казалось таким уж
значительным. В СССР всегда какие-нибудь кампании
- то антиюгославские, то антикитайские. Но теперь 53-летний Джиро Йошида, бывший
военный летчик, бывший командир авиаполка
реактивных истребителей, бывший военный атташе Японии во Франции, ФРГ и США, а
ныне японский Министр Иностранных дел, оказался
один на один с большой стопкой советских газет - от столичной "Правды" до
провинциальных газетенок из городов, названия которых он
никогда и не слышал - "Симферопольский рабочий", "Ижевская правда",
"Сыктывкарская искра" и т. д., - и каждая из них обрушила на него
поток каких-то грязных антияпонских выпадов, намеков, сравнений поведения его
предков с ритуальными преступлениями евреев,
описанными в фальшивых "Протоколах сионистских мудрецов". И во всех газетах
каждая антияпонская статья была обведена красным
фломастером, и к ней были приколоты листы с английским переводом...
И Йошида понял, почему он оказался сегодня здесь, на окраине Иерусалима, в
полном одиночестве, отрезанный даже от своего
посольства и своего правительства этими еврейскими субботними запретами
пользоваться машиной, телефоном, телевизором. Генерал Бэрол
Леви, глава израильской разведки (а может быть, кто-то и повыше него в
израильском правительстве?) решил подготовить его к важному
разговору именно таким способом - снабдив грудой литературы, которую подобрали
ему специально. Но интересно, думал Йошида, засыпая
в широкой и жесткой кровати, если у Израиля нет дипломатических отношений с
СССР, если правительство Стрижа и Митрохина вообще
интернировало всех евреев на Дальний Восток, к китайской границе, как же они
добывают свежие^ советские газеты из стольких русских
городов?
Ночью была гроза. Таких оглушительных, таких первозданных гроз Джиро
Йошида не слышал ни в Японии, ни в США, ни, тем более,
в Европе. При первых же бешеных раскатах грома Йошида вскочил, уверенный, что
началась очередная арабо-израильская война. И в одной
пижаме, босиком застыл перед фантастическойкрасотой того, что увидел... Темнофиолетовые
тучи, укрывающие ночные холмы святого
Иерусалима, были освещены непрекращающимися зарничными сполохами. Молнии
ежесекундно раскалывали небо до бездонных глубин, и
оттуда, из этих мгновенных космических провалов, на город обрушивался грохот
разорванной плоти вселенной, обвалы ливня, бешеные
порывы ветра. Казалось, все силы небес ринулись в атаку, чтобы, наконец,
рассчитаться с Иерусалимом за его давнюю вину. Бело-синие
молнии метались над слепыми от дождя крышами, сталкивались своими ослепительными
пиками, грохоча и рассыпая неоновые сполохи и
снова разбегались, рыская по городу в поисках двухтысячелетних грешников. Ветер
обрушивал на стены и окна такие потоки воды, словно
пытался пробить ветхие людские жилища и вытащить этих грешников на суд Божий.
Но, привыкший к этим пыткам Небес, Иерусалим спал сном праведника. И
наутро госпожа Природа была с ним тиха, нежна и
ласкова, как юный тиран, который испытывает муки совести перед невинной жертвой
своих ночных пыток. Чистое, умытое солнце застенчиво
поднималось откуда-то со стороны Иордана и быстрым сухим теплом врачевало ночные
раны земли, осушая мокрые мостовые, влажную
зелень вечнозеленых кустарников и белые бока каменных домов и вилл. Джиро Йошида
медленно шел рядом с Бэролом Леви по узкой
тропинке на гребне Гило и восхищался необыкновенной прозрачностью воздуха,
создающей эффект первозданности всех этих зеленых холмов
вокруг. Отсюда, с холмов Гило, было видно бесконечно далеко - до Вифлеема, и
воздух был так чист, что с расстояния нескольких
километров можно было легко разглядеть там, в Вифлееме, даже фигурки людей на
арабском рынке, осла, тянущего повозку, израильского
солдата-часового на площади перед Храмом рождения Христа, - разглядеть столь
ясно, словно смотришь в объемный бинокль...
Но вовсе не эти библейски-хрестоматийные пейзажи Вифлеема поразили сейчас
Джиро Йошиду. И не прозрачность иерусалимского
воздуха. Весной в горах под Хиросимой воздух почти столь же сух и прозрачен и
при этом еще напоен тонким запахом хвои и кизиловым
дымком дальнего очага... Но здесь, прямо под его, ногами, было нечто куда более
волнующее, чем библейская красота природы. По крутым
склонам холмов Гило тянулись ясные следы виноградниковых террас, как минимум,
пятитысячелетней давности. Каменные ступени этих
террас были стерты временем и ветром, а их вертикальные стенки обрушились и
заросли жесткой травой и кустарником. Одинокий старик в
широкополой соломенной шляпе возился на верхней террасе: лопатой-тяпкой и
садовыми ножницами выстригал сорняки, отвоевывая у
вечности маленькую делянку. И вдруг Джиро Йошида явно, зримо увидел, что это его
дед Тошио - в соломенной шляпе-"гасе", с острыми
садовыми ножницами. Это его дедушка Тошио ловко подрезает виноградниковые лозы,
неожиданно возникшие на этих склонах, и сухими,
венозными, коричневыми от загара и табака пальцами выщипывает сорняки,
прорастающие меж камней. Это видение было таким живым,
зримым, перископически точным, что Йошида ощутил даже холод в животе, ведь он
никогда не видел своего деда, дед погиб 6 августа в
Хиросиме, погиб просто и легко: в тот миг, когда взорвалась над городом атомная
бомба, дед входил со двора в дом, и балкон обрушился ему
на голову. Еще два шага, всего два шага нужно было сделать деду Тошио, чтобы,
может быть, остаться живым и увидеть своего внука,
которого как раз в это время везли в нему в гости из Осаки...
И вот теперь, наконец, Джиро Йошида увидел деда, увидел как наяву, и ни на
грамм не сомневался, что видит именно своего деда,
Тошио. Больше того - он увидел на этих виноградных террасах и своих куда более
древних предков. Они так живо и естественно вписались
в этот пейзаж, словно жили здесь всегда, вечно, и лишь вчера перенеслись в
другую часть света, на Японские острова, чтобы там, на таких
же пологих холмах, построить точно такие же террасные виноградники-"данданбатаке"...
Удивительное ощущение каких-то биологических токов, соединивших его тело с
этой землей, поразило Джиро. Он хорошо знал это
чувство. Он облетел весь мир, он был в Европе, в США, в Австралии, в Китае, но
только тогда, когда он выходил из самолета в
международном аэропорту Нарита под Токио, он ощущал эти токи, этот биологический
контакт своего тела с родной землей. Он знал, что
далеко не все люди знают это чувство, но большинство летчиков - знает... То, что
он испытывал такое же чувство здесь, в Израиле, не
только поразило его, но еще и освежило, омолодило, обострило в нем все ощущения
- таким помолодевшим и обновленным выходишь
обычно из бассейна с горячей минеральной водой на горном японском курорте
Атами...
- Что вы сказали?.. - спросил он, увидев, что Бэрол Леви остановился и
смотрит на него, словно ожидая ответа на какой-то вопрос,
который Йошида мог не расслышать, занятый своими мыслями.
- Нет, я еще ничего не сказал... - негромко ответил Бэрол, огладив рукой
свою рыжую бороду и спрятав за этим жестом короткую
улыбку.
"Нет! - тут же подумал Йошида, глядя на этого рыжепейсатого израильтянина.
- Нет, все-таки мы с ним совершенно разные! Не
может быть, чтобы мы были от одних предков..."
И в этот момент он услышал прямой, в упор, вопрос:
- Если бы Израиль предпринял попытки спасти два миллиона евреев, которых
русские сослали в Уссурийский край, как отнеслось бы
к этому правительство Японии?
Это был неяпонский стиль ведения дел, никто в Японии не начинает
обсуждение деловых вопросов - да еще такой важности! - вот
так, с места в карьер, на утренней прогулке, в "гета" на босу ногу...
Но этот Бэрол стоит перед ним на тропе, смотрит в упор и ждет ответа.
- Гм... Вы всех дипломатов привозите сюда перед началом переговоров?
- Почти всех. Кроме арабов и русских.
- Мне кажется, я теперь понимаю, почему все наши послы в Израиле так
склонны к сближению наших стран.
- Не все, - сказал Бэрол. Хотя было совершенно ясно, что господин Министр
иностранных дел Японии пытается увести разговор в
сторону светских шуток и, следовательно, отложить деловой разговор, Бэрол
отвечал ему совершенно всерьез. - Но те из ваших
дипломатов, на кого эта земля не производит никакого впечатления, почти сразу же
уезжают домой.
Йошида понял, что глава израильской разведки практически признается ему в
том, что Израиль манипулирует японским
дипломатическим корпусом - он находит пути отправить домой тех дипломатов,
которые его не устраивают. Скорее всего, они делают это
не сами, тут же подумал Йошида, а руками тех, кто внутри нашего дипломатического
корпуса - и правительства? - занимает
произраильские позиции. Больше того, теперь понятно, почему посол Японии в
Израиле так просил его прилететь в Израиль именно в пятницу
вечером и совсем не возражал, чтобы, в нарушение всех правил дипломатического
этикета, Министр иностранных дел Японии ночевал в доме
главы израильской разведки!...
Но ведь такое признание не делают случайно. Так неужели врожденная
привычка отделять свои эмоции от мимики покинула Джиро, и
этот рыжий Бэрол прочел на его лице все, что он ощущал и думал минуту назад?
И все-таки Йошида не почувствовал в своей душе ни гнева, ни даже досады.
Он вдруг понял, что и сам не хочет вести с этим
Бэролом разговор, как дипломат с дипломатом, как японский министр иностранных
дел с израильским разведчиком. То, что этот Бэрол запер
его вчера одного наедине с кучей русской антисемитско-антияпонской литературы, а
утром вывел на библейские холмы, не было, конечно,
таким уж хитроумным ходом, который было бы сложно разгадать. Но и разгадав,
Джиро отнесся к нему не только спокойно, а даже с
некоторой долей признательности - ведь этот Бэрол подарил ему деда Тошио,
которого он никогда раньше не видел! Пусть это - мираж,
эмоция, возникшая от соединения русской антисемитской белиберды, ночной грозы и
перископического эффекта этого воздуха - ну и что? А,
может быть, действительно - два брата встретились, наконец, после пяти тысяч лет
разлуки и должны решить, как помочь двум миллионам
своих братьев и сестер, все еще находящимся в тысячелетнем плену?
- Правительство нашей страны считает, что интернирование Двух миллионов
евреев, предпринятое Стрижом и Митрохиным,
является нарушением гуманных норм поведения цивилизованных наций, - сказал
Йошида негромко.
Бэрол снова взглянул на него в упор и улыбнулся:
- Слушайте, Джиро. Мы же с вами военные летчики. И вам сейчас скажу все,
как своему брату-летчику. Русских больше ста
пятидесяти миллионов. Они могут бомбить друг друга, вешать расстреливать, морить
голодом, и им плевать, что их станет на десять или
пятнадцать миллионов меньше. И это их личное, внутреннее, русское дело.
Американский Конгресс может вести себя как игрок на скачках
- ждать, когда определится победитель, тогда поставить на верную лошадку. Как в
Афганистане. Когда стало ясно, что русские не могут
победить в Афганистане, тогда американцы стали снабжать афганских партизан
оружием. Для этого ровно миллион афганцев должен был
погибнуть под русскими бомбами. Но нас, евреев, меньше, чем русских, и меньше,
чем афганцев. Нас во всем мире всего восемь миллионов.
Мы не можем допустить новой Катастрофы и гибели четвертой части нашей нации. Моя
жена рожает Израилю десятого ребенка, и она уже
высохла, вы же видели. А родить заново два миллиона!... Ваш народ пережил ужас
Хиросимы, это сродни газовым печам Освенцима,
поэтому только вы можете и должны нас понять. Два миллиона наших братьев
вымерзают и умирают сейчас в Сибири между советским
молотов и китайской наковальней. Пока в России идет гражданская война они не
получают даже того мизерного лагерного питания, которое
им давали до уральского восстания. А не сегодня-завтра Китай может решить
воспользоваться ситуацией и отхватит себе часть Сибири. При
этом они прокатятся по евреям на советско-китайской границе, как асфальтовый
каток. Мы не можем этого допустить, мы не можем ждать
даже дня, ничего не делая. Поэтому мы сделали черт-те что, чтобы вы прилетели
сюда хотя бы на два дня и ЗДЕСЬ услышали, что нам
нужно. Нам нужно выбросить в Уссурийский край хлебный десант. 30 тысяч тонн
продовольствия. Все, что мы просим у Японии, -
возможность воспользоваться вашими аэродромами.
- Тридцать тысяч тонн? - изумился Йошида. - Но ведь это 100 грузовых
самолетов!
- Значит, в принципе вы согласны, - улыбнулся Бэрол. Вопрос только в
количестве самолетов?
- Нет, нет, подождите! Я не сказал, что мы согласны...
- Конечно, вы не сказали. Вы скажете это после разговора с вашим Премьерминистром.
Но мы тем временем можем начать
подготовку...
- Подождите. Я хотел бы все-таки з
...Закладка в соц.сетях
