Жанр: Боевик
Завтра в россии
... капитана Беспалова от составления
рапорта "О танковой атаке рабочего "Тяжмаша" Андрея
Стасова на 19-й райотдел милиции". Беспалов машинально
снял трубку:
- Капитан Беспалов.
То, что он услышал, заставило его вскочить на ноги, багровея от бешенства,
заорать в трубку:
- Что-о?! Кто говорит?!
Молодой дежурный по отделению лейтенант Козлов, закрывая разбитое окно
антиалкогольным фанерным плакатом "Папа, не пей!",
удивленно повернулся к капитану.
- Неважно, кто говорит, - прозвучал в трубке спокойный мужской голос. - А
важно одно: мы даем тебе полчаса на то, чтобы
привезти на завод Стасова, Обухова, Конюхову и труп девочки. Если...
- Да пошел ты!... - выматерился в трубку Беспалов и бросил ее на рычаг,
распаленно продолжив вслух: - Е... их мать, они мне еще
угрожать будут!
Телефон зазвенел снова, капитан резко снял трубку:
- Милиция!
- Полчаса, капитан, - прозвучал в трубке все тот же мужской голос. -Сверим
часы. Сейчас 10.12. Все, - в трубке прозвучали
гудки отбоя.
- Кто это? - спросил у капитана лейтенант Козлов.
- "Афганцы", наверно. Провоцируют, суки!
- "Афганцы" - это серьезно, - сказал молоденький Козлов и стал гвоздями
прибивать фанерный щит к оконной раме.
- Ты думаешь? - заколебался Беспалов, а. затем решительно набрал номер
телефона, еще до того как ему ответили, раздраженно
бросил Козлову: - Да перестань стучать!... - но тут же изменил интонацию: -
Алло! Товарищ полковник, это Беспалов из 19-го. Только что
мне позвонил какой-то тип с "Тяжмаша". Угрожал, что если я через полчаса не
привезу на завод арестованных, то...
- То что? - спросил голос на другом конце провода.
- Не знаю, товарищ полковник, я не дослушал. Бросил трубку, чтобы не
поддаваться на провокацию.
- Ну и мудак, надо было дослушать, - сказал голос. - Ты уверен, что это с
"Тяжмаша" звонили?
- Да, так он сказал...
- Хорошо. "Тяжмашем" ГБ занимается. А тебе я пришлю роту из милицейского
училища.
- Спасибо, товарищ полковник.
- Но имей в виду - оружие применять только в крайних случаях!
- Да я и так только в крайних, товарищ полковник! Они мне утром две машины
сожгли и окна выбили - куда уж крайней! -
обиженно произнес Беспалов.
Гудки отбоя были ему ответом. Он покачал головой:
- Все нервные стали...
Ровно через двадцать минут на двух бронетранспортерах прибыла рота
вооруженных мальчишек - восемнадцатилетних курсантов
милицейского училища под командованием старшего лейтенанта. Беспалов, в ожидании
нападения "афганцев" или еще какой-нибудь их
провокации, приказал курсантам перекрыть оба конца Кирпичного проезда и занять
оборону на крышах соседних домов.
В это же время к шести проходным "Тяжмаша" подкатили грузовики, набитые
гэбэшниками, а к зданию заводской столовой - два
рефрижератора с мясными продуктами. На заводе уже шли митинги, но, по русской
традиции, без всякой организации - не всеобщий
заводской митинг, а вспышки говорилен у каждой цеховой курилки. Правда, эти
разрозненные толковища отличались и русским же
максимализмом:
- Кончай работу, братва! Даешь им Венгрию!
- Надо, как Стасов, - на танки и давить милицию!
- А этого мента Шакова - за яйца повесить!
- А что с новыми нормами? Неужели молчать будем?... Но пока в разных
концах десятикилометровой территории "Тяжмаша" еще
только распалялись очаги цеховых митингов, прибывшие на завод гэбэшники уже
быстро заняли все проходные и блокировали склад готовой
продукции, где стояли готовые к отправке 187 танков "Т-90". Одновременно
заводские стукачи и члены парткома и профкома активно
разносили по всему заводу слух, что во время обеденного перерыва в столовой
будут без талонов продавать рабочим настоящее, говяжье, а
не китовое мясо, а также сосиски и масло - аж по два кило в одни руки!
- Наша власть, бля! - сказал сквозь зубы Степан Зарудный, наблюдая за
суетой гэбэшников у ворот проходной. - Чуть что, нас
же и под замок и кусок мяса в зубы, чтоб заткнулись!
- Я ж говорил: сразу надо было выступать! Пока они не очухались! Утром
еще! - сказал ему на это молодой сварщик Анатолий
Гусько. Он был максималистом, как все инвалиды.
- Ладно тебе! "Сразу!" Под пули лезть, как Стасов и Обухов?
- Если б весь завод пошел, они б и не стреляли!
- Если бы весь завод пошел, они бы из пулеметов стреляли, - сказал Степан.
И посмотрел на часы. - Полчаса кончается. Ладно, я
пошел. Без меня ничего не затевайте.
- Понял, - кивнул Гусько.
Зарудный вытер руки паклей и пошел к начальнику смены Левону Акопяну.
Будка Акопяна была под самым потолком цеха, на
антресолях. Три стеклянные стенки этой тесной клетушки фонарем нависали над
двумя конвейерами сборки танков - так, чтобы начальнику
смены было видно все, что делается в цехе. Поднявшись по лестнице к этой
"голубятне", Степан сквозь стеклянную стенку увидел в будке не
только Левона Акопяна, но и еще четырех незнакомых мужчин. Хотя все четверо были
разного возраста и в штатских пальто, в их холодных
лицах было что-то одинаковое, как в их форменных черных полуботинках. И Зарудный
с легкостью угадал: эти из КГБ. Трое из них стояли у
окон, наблюдая сверху за цехом, а четвертый что-то выпытывал у красного и явно
закипающего от злости Акопяна.
- Нет, я ничего не слышал! Но люди правильно волнуются! Кто может
выполнить эти новые нормы? Мы танки делаем, а не
гондоны! - донесся до Зарудного голос Акопяна. Степан понял, что начальник
"держит оборону", сатанея от необходимости быть вежливым
с этими гэбэшными козлами. "Мы делаем танки, а не гондоны!" - была любимая
присказка Акопяна, потому что, по утверждению Акопяна,
"если гондон с браком, то хоть человек родится, а если танк с браком, то весь
экипаж- к ф..."...
Короче, попадаться сейчас под горячую руку Акопяна было самым последним
делом, и при любой другой ситуации Степан Зарудный
даже не вошел бы в кабинет, но тут был особый случай. Поэтому Степан выпрямил
свою жердерослую фигуру, развернул плечи и, вздымая
внутри себя деланное возмущение, саданул рукой в дверь акопянской будки.
- Ну че, начальник?! - грубо сказал он с порога своим мощным, нахрапистопрокуренным
голосом. - Долго я свой танк буду
ждать?
- Какой танк? - не понял Акопян, а все четверо гэбэшников повернулись к
Степану.
- Как ""какой"? Да ты оф..., Акопян?! Стасов мой танк угнал, расф... его
там, а это же моя продукция, е-мое! Он же на мне висит,
этот танк ф...! Так что вы давайте - или подписуйте акт о приемке танка, а тогда
ф... его как хотите, или я должен этот танк забрать на ф...,
пока его пацаны на улице до винта не разобрали. Я с завода не уйду, пока мне
танк не вернут!
- Так поезжай и забери этот танк сам! - гаркнул взвинченный Акопян.
- Во-первых, я три часа потеряю на трамвае за этим танком ездить, на ф...
мне это надо - это раз! - не сбавлял напора Зарудный.
- Во-вторых, с завода сейчас ф... выйдешь! А в-третьих, я без вас не поеду! Там
в танке одной электроники на полмиллиона! Может, что и
пропало уже, а мне отвечать?
Только теперь Акопян понял, какой спасительный выход подбрасывает ему
Зарудный. Мгновенно погасив радостную вспышку своих
больших карих глаз, он тут же выругался, словно в большой досаде:
- Вот е.. твою беременную сардину! - и повернулся к гэбэшникам:
- Извините, товарищи. Речь действительно идет о танке, который стоит
миллион... - и тут же взял трубку внутризаводского
телефона: - Алло, коммутатор! Акопян говорит. Директора завода!...
Через десять минут Акопян и Зарудный в сопровождении начальника заводского
отдела технического контроля и трех офицеров КГБ
выехали на двух служебных "Волгах" из ворот завода и направились той же дорогой,
по которой полтора часа назад промчался Андрей Стасов
в танке "Т-90". Сидя рядом с Зарудным на заднем сиденье машины, Акопян сказал
ему:
- Вовремя ты про танк вспомнил. Бутылка с меня.
Между тем жена Стасова, Ирина, неизвестно как покинувшая завод, шла по
улицам к центру города. Скорее всего, и вахтер на
заводской проходной, и прибывшие на "Тяжмаш" гэбэшники просто не обратили
внимания на эту простоволосую, без пальто и без шапки
женщину, приняли ее за чертежницу или лаборантку, налегке выскочившую в соседний
магазин за сигаретами. И теперь Ирина - попрежнему
в одном домашнем халате и тапочках на босу ногу - шла по промороженному
городу, по обледенелым тротуарам и протоптанным
в снежных сугробах пешеходным дорожкам. Люди удивленно оглядывались на нее,
провожали ее взглядом из окон трамваев и автобусов и,
присмотревшись, замечали не только ее наряд, дикий для такой январской погоды,
но и общую странность в ее фигуре, взгляде, походке.
Ирина шла по улицам как робот, как бездушный манекен. Даже на переходах
она не останавливалась и не мешкала, а шагала на
мостовую, не обращая внимания на красный сигнал светофоров и не поворачивая
головы на гудки автомобилей или трамвайные звонки. Ее
глаза смотрели вперед, в одну точку, и не видели дороги, а ноги несли ее тело
без участия мысли - ровным и механическим шагом. И
именно это ее отрешенное движение заставляло людей не только уступать ей дорогу
и оглядываться на нее, но и напрягать память - кто
это?... кажется, я где-то видел эту молодую рыжеволосую женщину?...
Кто-то попытался остановить ее - она не слышала. Кто-то в нерешительности
увязывался за ней - пожилая женщина, потом еще
две помоложе...
Миновав незаконченное, а точнее, брошенное строительство на том месте, где
раньше был дом Купца Ипатьева, в котором
большевики расстреляли царя Николая Второго и его семью, Ирина вышла на
центральную, имени, конечно, Ленина, улицу. За шестнадцать
месяцев, прошедших со дня последней прогорячевской демонстрации, здесь многое
изменилось. Исчезли все пиццерии, "Мак Доналдс",
пирожковые, исчезла яркая голоногая реклама и мальчишки-торговцы газетами, а
также - по личному распоряжению нового первого
секретаря обкома партии Федора Вагая - исчезла трамвайная линия. Зимний ветер
гнал теперь по обледенелым тротуарам и мостовой
только какой-то мусор - так выглядит место, откуда позавчера уехал передвижной
цирк.
И лишь возле "Универсама", главного городского гастронома, было людно.
Правда, внутри гастронома покупателей не было, так как
ничего дефицитного не продавали: ни сахара, ни мяса, ни макарон, - а создавать
очереди впрок, в расчете на то, что, авось, через пару часов
что-нибудь все-таки выбросят на прилавок, - таких очередей милиция теперь не
допускает. Поэтому, в ожидании "неожиданного" выброса
продуктов, люди - в основном, закутанные в тулупы пенсионеры и пенсионерки -
либо молча читали на уличном стенде "Правду" с новым
указом о повышении производственных норм, либо шаркали валенками по тротуару,
ограничивая свой маршрут с восточной стороны
гостиницей "Исеть" - нелепым, времен конструктивизма, серпообразным зданием, где
иногда в "Пельменной" продают мороженые
пельмени, а в западной - стоящей напротив "Большого дома" двухэтажной коробкой
"Промтоваров", где тоже могут "выбросить" дефицит -
теплые финские или корейские мужские рубашки. Эти-то всезнающие старики и
старухи, проводящие в очередях и дни, и бессонные ночи,
первыми опознали Ирину Стасову:
- Господи! Дак это ж... Это ж мать той девочки, которую нонче милиция
убила!
- Она! Ей богу, она! Трамвайная вожатая...
- Дак куды ж она раздетая?...
Не слыша их, Ирина миновала пустой лоток "Мороженое" и свернула в магазин
"Промтовары". Все той же своей походкой робота она
подошла к стеклянной витрине отдела парфюмерии, одним коротким ударом ребра
ладони выбила стекло, даже не оцарапавшись при этом, и
под изумленным взглядом онемевшей продавщицы взяла с витрины большой флакон
одеколона "Цветочный", свинтила пробку и деловито
вылила на себя весь одеколон. Затем - второй флакон...
- Эй! Ты что делаешь? - выскочил откуда-то из глубины магазина его
директор, но Ирина, не обратив на него никакого внимания,
вылила на себя и третий флакон одеколона. Кроме "Цветочного" и еще пудры
"вечерняя", никакой другой парфюмерии в магазине не было, но
вряд ли это имело сейчас значение для Ирины Стасовой. Смочив одеколоном и
волосы, и свой байковый халат и даже тапочки она, насквозь
мокрая, вышла из магазина мимо оторопевшего директора и все той же механической
походкой перешла через улицу Ленина к зданию
обкома партии.
Молчаливая толпа стариков и старух осторожно двигалась за ней на некотором
расстоянии.
Площадь перед зданием обкома партии тоже изменилась с позапрошлого лета.
Теперь вместо памятника первому советскому
президенту Якову Свердлову, который был евреем по национальности, тут стоял
стандартный памятник Ленину с каменной рукой, протянутой
в небо. А за ним на карнизе "Большого дома" днем и ночью горели огромные
неоновые буквы нового лозунга: "РОССИЯ-ПАРТИЯНАРОДНОСТЫ".
Пройдя мимо дворника, старательно посыпавшего тротуар перед обкомом партии
желтым песком, Ирина приблизилась к высокой
дубовой парадной двери. Справа от двери висела новая мраморно-стеклянная
вывеска:
ЕКАТЕРИНБУРГСКИЙ ОБЛАСТНОЙ КОМИТЕТ КПСС
Ирина уже взялась за желтую бронзовую ручку двери, но тут дверь сама
отворилась, и прямо перед Ириной вырос плотный и
квадратноплечий милиционер в белом овчинном полушубке, в кожаной портупее и с
желтой кожаной пистолетной кобурой на поясе.
- Куда?! - эдак весело сказал он, загораживая собою всю дверь.
- К первому секретарю, - негромко произнесла Ирина своими белыми губами.
- Еще чего! - милиционер покосился на остановившуюся в нескольких шагах
толпу и сказал больше в расчете на этих зрителей: -
Ты б еще в обком пришла! Надушилась, как клумба!
Но толпа стариков и старух индиферентно молчала - им было не до шуток,
они, в отличие от милиционера, знали причину столь
странного поведения Ирины. А Ирина сунула руки в карман своего мокрого байкового
халатика, вытащила коробок деревянных спичек,
открыла его, достала спичку и занесла ее над коричневым серным ребром коробка.
- Если не пустишь, я себя спалю, - спокойно сказала она милиционеру. - И
тебя тоже.
- Ладно дурить! Пошла отсюда! - и жестом, удивительно похожим на тот,
каким утром сержант Шаков толкнул восьмилетнюю
Наташу, милиционер толкнул Ирину вон из обкомовской двери. Но то ли рука его
соскользнула по мокрому от одеколона байковому халату,
то ли Ирина в ее состоянии не почувствовала толчка, но она даже не пошевелилась.
Чиркнула спичка в ее руках, рука с этой спичкой спокойно
приблизилась к ее халатику, и вдруг весь халатик и вся Ирина вспыхнули голубым,
спиртовым огнем.
- Эй! Ты что?! Сдурела?! - Запоздало крикнул опешивший милиционер, но в
тот же миг ему пришлось изумиться еще больше:
Ирина мертвой хваткой повисла на нем, прижалась к его белому овчинному полушубку
своим горящим телом, отчего сухая овчина его
полушубка тут же и вспыхнула.
- Отвали! Отцепись! - истерично закричал милиционер, пытаясь оторвать от
себя горящую, как факел, женщину. Но Ирина
обхватила его двумя руками с такой силой, на какую способны только мертвецы в их
прощальной смертельной конвульсии.
Рывком, как зверь, попавший в капкан, милиционер выпал из обкомовской
двери на улицу, рухнул на землю, стал крутиться, орать,
дергаться, рваться из этого огненного капкана, но уже не Ирина сжигала его своим
огнем, а огонь его мехового полушубка и его ватных
штанов превратил их обоих в один огненный факел.
В окнах обкома появились лица партийных работников.
Но первым и единственным, кто, придя в себя от секундного шока, бросился
на помощь милиционеру, был дворник с ведром песка в
руках. Он уже собрался опрокинуть это ведро на два горящих тела, но толпа старух
и стариков жестко отбросила его в сторону.
Они, эти старухи и старики с сухими и серыми, словно выбитыми в бетоне
лицами, молча стояли вокруг двух горящих тел, и в их
глубоких глазах было удовлетворение.
Женщина, чью дочку убил милиционер, сожгла и себя и милиционера.
Завтра эти сорок свидетелей-стариков превратят эту короткую новость в
легенду, которую будет рассказывать вся страна.
27.
Москва, Кремль, Грановитая палата, 10.30 по московскому времени
- ...Ни с Израилем, ни с Японией у нас нет сухопутных границ, - говорил
маршал Вязов, делая в слове "Израиль" ударение на
втором "и". - Поэтому пограничный конфликт отпадает. Другим предлогом для войны
могло бы быть убийство нашего посла или разгром
нашего посольства. Но в Израиле у нас нет посольства, а спровоцировать японцев
напасть на наше посольство в Токио - задача довольно
трудная...
- Дело не в трудности! - пренебрежительно перебил новый Председатель КГБ
Алексей Зотов, бывший Первый секретарь
Московского горкома партии. - За деньги на Западе можно организовать все, вплоть
до нападения на наших космонавтов в космосе...
Зотов умолк, он всего лишь подал реплику во время речи Вязова. А члены
Политбюро смотрели теперь на него ожидающе, и Зотов
продолжил почти нехотя:
- Я думаю, если мы всерьез нуждаемся в этих войнах, то нужно провести не
одну акцию, а серию антисоветских акций как в Токио,
так и в Израиле. Чтобы народ ясно увидел: войну провоцируют жиды и японцы. А
потом - как последняя капля, которая переполнит чашу
терпения, - разразится какой-нибудь вооруженный инцидент...
- С чего вы начнете? С каких акций? - спросил у Зотова Стриж. Вопрос о
войне с Израилем или Японией он считал для себя
решенным, но ему не понравилась эта словно бы вскользь оброненная Зотовым фраза
"если мы всерьез нуждаемся в этих войнах". Она
означала, что шеф КГБ оставляет за собой право на собственное мнение, которое,
как обычно, совпадает с еще невысказанным мнением
другого главы правительства - Павла Митрохина.
Зотов отпил чай из стакана в старинном подстаканнике и задумчиво глянул в
окно, за которым стояли заснеженные ели Кремлевского
сквера. Вот уже год, как заседания Политбюро происходят в Грановитой палате,
построенной еще в конце 15-го века при Иване Третьем.
Огромный, около 500 квадратных метров, зал целиком декорирован старинной
живописью, его сводчатые потолки и порталы - в каменной
резьбе, а массивные квадратные колонны, поддерживающие потолок, украшены золотой
лепниной и двуглавым орлом - символом
российской державности. Начиная с пятнадцатого века, в этой палате проходили
приемы иностранных послов и праздничные торжества,
государственные совещания и важнейшие царские дворцовые церемонии. В 1552 году
здесь три дня пировал Иван Грозный, отмечая захват
Казани. В 1653 году здесь, на Земском соборе, было принято решение о
присоединении Украины к России, а в 1709 году Петр Первый
праздновал в этой палате победу русского оружия над шведами в битве под
Полтавой. Но после Октябрьской революции эта традиция была
прервана, заседания Политбюро проходили в ЦК на Старой площади, и только Стриж и
Митрохин возродили былой русский ритуал. Теперь
древняя палата с ее старо-русскими фресками и духом русских царей, витавшим под
сводчатыми потолками, символизировала
преемственность истинно русских традиций в управлении страной.
- Ситуация в мире сама подсказывает, с чего начать, - произнес Зотов. -
Израиль хотел организовать нам экономическую
блокаду, но эта блокада разваливается. Японцы хотели под шумок отхватить себе
назад наши острова, но у них ничего не вышло. Будет
вполне естественно, если израильские экстремисты начнут теперь нападать на наших
дипломатов и на наши посольства в Европе и в США, и
японские - в Токио. После каждого такого эпизода мы будем публиковать ноты
протеста, и одновременно наша пресса и ряд газет на
Западе начнут кампанию с призывом обуздать сионистов. Нужно раскалить
антиизраильские и антияпонские настроения и у нашего
населения, и за рубежом. Это не очень трудно, и тех, и других в мире любят почти
одинаково. Но даже когда эти настроения приблизятся к
критической точке, мы будем провозглашать сдержанность. Сдержанность до той
минуты, пока какая-нибудь акция жидов или японцев уже
как бы не оставит нам выбора...
- Сколько времени вам нужно на подготовку этих акций? - спросил Стриж. При
всем том, что этот хитрец Зотов вроде бы не
сторонник задуманных Стрижом блиц-войн, нельзя не отметить его делового подхода
к поставленной задаче.
Зотов пожал плечами и в очередной раз посмотрел на Митрохина.
- Павел Иванович лучше меня знает, что все зависит от бюджета. Если мы
хотим, чтобы все было чисто, то нападения на наших
дипломатов должны быть проведены действительно израильтянами и японцами. А им
нужно платить валютой...
- Платить жидам, чтобы они нападали на наши посольства?! - воскликнул
маршал Вязов.
Лицо Зотова посерело и превратилось в сухую маску. Он терпеть не мог
Министра обороны Вязова, единственного из горячевцев,
оставленного Стрижом и Митрохиным в Новом Патриотическом правительстве. Конечно,
они оставили Вязова вовсе не потому, что во время
августовского переворота Вязов легко переметнулся на их сторону. Просто, когда
во главе армии стоит старик, больше трясущийся за
сохранение должности, чем за все остальное, невозможен никакой альянс между
армией и КГБ и, значит, никакие посягательства двух этих
сил на реальную власть в Кремле. Но именно то, что Зотов и Вязов ненавидели друг
друга, как раз больше всего устраивало Стрижа и
Митрохина.
- Речь идет, Дмитрий Матвеевич, не просто о нападениях евреев на наши
посольства, - мягко сказал Вязову Митрохин. -
Насколько я понимаю Алексея Федоровича, речь идет о ЗВЕРСКИХ нападениях. - И он
взглянул на Зотова: - Да?
- Ну-у-у... конкретный характер акций еще нуждается в разработке.... -
уклончиво протянул Зотов, так и не поняв по реплике
Митрохина, какую же позицию он занимает по отношению к идее Стрижа о разгроме
Израиля и Японии.
Стриж тоже в упор посмотрел на Митрохина. В конце концов, именно от
Митрохина зависит окончательное решение. И как это
Митрохин всегда умеет оставлять за собой последнее слово! Казалось бы, все идеи
и вся инициатива Стрижа, но каждый раз получается так,
что решающее слово - за Митрохиным...
Между тем Митрохин, убедившись, что все члены Политбюро смотрят теперь на
него, сказал не спеша, с раздумчивыми, почти
актерскими паузами:
- Я думаю, что в обычных условиях... ну, то есть при условиях внутренней
стабильности в стране... на разработку этих акций
Комитету понадобилось бы... ну, скажем... от шести до десяти месяцев. И конечно,
не меньше двухсот миллионов долларов...
Бешенство отразилось на лице Стрижа - Митрохин явно торпедировал его
предложение. "При условиях внутренней стабильности"! В
условиях стабильности на х... нужны эти войны!..
- Но! - повысил голос Митрохин. - Мы находимся в необычных условиях. Народ
никак не хочет вернуться к былой дисциплине.
Тысячи каких-то кликуш и пророков заполняют поезда, рынки, вокзалы и
предсказывают черт-те что - Страшный суд и Конец Света в
двухтысячном году... - Митрохин встал и неспешным, воистину державным шагом
прошелся по Грановитой палате: - В Воронеже,
Полтаве, Хабаровске, Херсоне, Мурманске - какие-то бабьи бунты, стычки
"афганцев" с милицией. Час назад мне позвонили из вашего
Свердловска, Роман Борисович. Из Екатеринбурга по-новому. Вы, наверно, еще и не
знаете, что там рабочие атаковали сегодня управление
милиции, сожгли милицейские машины, ранили с десяток милиционеров. Это, конечно,
мелкий инцидент, но и он показателен. Народ дошел до
какой-то черты, за которой он может стать неуправляем, если его раздражение не
направить вовремя в новое русло...
Опять подковыка, подумал Стриж. "Ваш Свердловск!" Выходит, я оставил там
очаг диссидентства и народной смуты!
- Я полагаю, - Митрохин остановился на фоне иконописной настенной фрески
так, что золотой нимб святого оказался точно над его,
Павла Митрохина, головой. - Я полагаю, что в сегодняшних экстремальных условиях
у нас нет не только десяти месяцев для подготовки к
войне, но даже и пяти! Войну надо бы начать вчера, сегодня, максимум - завтра.
Помимо морального фактора победы, нам позарез нужны
израильская и японская техника. Поэтому я предлагаю: к следующему четвергу КГБ
подготовит план операций, которые обеспечат нам
возможность начать войну с Израилем не позже, чем в марте. Второе: генштаб
разрабатывает несколько моделей военных акций, которые до
марта должны быть полностью отработаны на армейских учениях и штабных играх. В
марте мы должны быть в Тель-Авиве, в апреле - в
Токио. У кого есть возражения? - и Митрохин своими спокойными ясными глазами
обвел лица членов Политбюро и остановил свой
пытливый взгляд на Стриже.
Стриж усмехнулся. Из этой речи он понял значительно больше, чем многие из
присутствовавших. Может быть, только Зотов понял
столько же. Например, что именно себя видит Митрохин во главе победоносных
военных действий...
- Я не думаю, что кто-нибудь против захвата в марте и Тель-Авива, и Токио,
- сказал Стриж, пытаясь хотя бы этой иронией взять
реванш за то, что Митрохин уже присвоил себе его, Стрижа, идею. - Но осилим ли
мы войну на два фронта? Я-то имел в виду, чтобы наши
военные просчитали альтернативу. - Израиль или Япония?
- Хорошо, пусть они просчитают. А решать будем мы, в следующий четверг, -
сказал Митрохин. Он не сомневался в том, что и
Вязов, и тем, более, Зотов принесут то, что нужно ему, Митрохину. - Что у нас
сегодня еще?
И снова Стриж внутренне возмутился этим Митрохиным. Как будто он не знает,
что у них сегодня на повестке! Как будто не он лично
эту повестку утверждал и подписывал вместе со Стрижом! Но нет, ему обязательно
нужно, чтобы Стриж, словно секретарь, прочел вслух
следующий вопрос повестки!
- Следующий вопрос: голодовка Горячева, - сдержанно сказал Стриж. И не
отказал себе в удовольствии поддеть Митрохина: -
Нужно что-то решать, иначе ваше протэже действительно дуба даст. Сегодня
двадцать седьмой день его голодовки...
- Упрямый м...! - в сердцах сказал Митрохин. Действительно, никто не мог
представить, что упрятанный и изолированный от мира
на прекрасной даче Горячев уподобится диссидентам и объявит голодовку с
требованием дать ему газеты и радиоприемник. - Тоже мне
Сахаров нашелся!
- А почему бы не дать ему радио и газеты? - пожал плеча
...Закладка в соц.сетях
