Жанр: Боевик
Завтра в россии
...ми Зотов. - Ведь он
думает, что весь мир каждый день кричит: "Где
Горячев? Что с Горячевым?". Как когда-то о Сахарове. Так пусть послушает...
Митрохин вопросительно взглянул на Стрижа. И в этом вопросе, в этой
очевидной для всех нерешительности Митрохина был
сегодняшний реванш Стрижа. Потому, что это Митрохин 16 месяцев назад спас
Горячева и, по образцу западных стран, выдумал ему
должность формального главы государства - Президента СССР. Конечно, на первых
порах это помогло быстрей стабилизировать
положение внутри страны и - до выселения евреев - сохранить связи с США, ФРГ,
Канадой и другими западными странами, но в то же
время приходилось постоянно давать публичные объяснения изоляции Горячева - мол,
после инфаркта врачи не разрешают Горячеву
работать больше часа в день, мол, он на лечении, на отдыхе - короче, чуть не
Ленин в Горках!
- А, может, ему уже пора в отставку? - спросил маршал Вязов.
Стриж и Митрохин улыбнулись разом, так очевидна была трусость министра
обороны: если представить, что завтра Горячев каким-то
чудом окажется вдруг в Кремле хотя бы на час, то первым он вздернет, конечно,
Митрохина, но уже вторым - именно Вязова...
- Нет, - сказал Зотов. - С отставкой Горячева я бы теперь не спешил. Пока
мы называем его Президентом страны, никто не ждет
от нас военных действий. А отставку Горячева тут же расценят как знак
ужесточения нашей политики, а нам это ни к чему. Уж если мы
собираемся воевать, элемент неожиданности крайне важен.
Хотя это был хорошо обоснованный аргумент, Стриж и Митрохин продолжали
улыбаться. Им было ясно, что Зотов рад потерзать
Вязова страхами.
И эти улыбки взаимопонимания примирили их на сегодняшний день.
28.
Екатеринбург, обком партии 14.00 по уральскому времени (12.00 по московскому).
- Что там у тебя происходит? - спросил Стриж, хмуро глядя на Вагая с
экрана видеосвязи.
- Через час все будет в порядке, Роман, - поспешно ответил Вагай. После
августовского переворота он стал вместо Стрижа
Первым секретарем обкома и сидел теперь в бывшем стрижевском кабинете. За его
спиной, на стене, висела карта Екатеринбурга (бывшего
Свердловска), на ней были видны красные кружочки, флажки и отметки карандашом.
- Докладывай, - приказал Стриж.
- Ну, имеют место разрозненные вспышки и драки с милицией, - неохотно
начал Вагай. - Но мы с этим справимся...
Здесь же, в бывшем кабинете Стрижа, находилась сейчас вся новая команда
Вагая - второй секретарь Серафим Круглый, начальник
городской милиции полковник Сухин и начальник городского управления КГБ майор
Шарапов.
- Точнее! Что происходит?! - даже на телеэкране было видно, что Стриж
сейчас взорвется от злости. А между тем у Вагая были
все основания считать Стрижа своим должником - выше, в Москву, Стриж Вагая не
брал, чтобы, как он говорил, избежать обвинений в
кумовстве и коррупции. Вот вам благодарность за преданность и за всю
августовскую операцию!
- Да ничего страшного не происходит! - ответил Вагай как можно спокойней.
- Утром действительно были сложности: какая-то
девочка погибла в очереди за хлебом, и народ озверел. Напали на милицию, на
"Тяжмаше" - митинг. А мать девочки пришла сюда и сожгла
себя и милиционера, который не пустил ее в обком. Но сейчас все приходит в
норму.
- Каким образом? - жестко спросил Стриж.
- На "Тяжмаше" мы продаем рабочим мясо - по два кило в одни руки. Ну, и
чем слушать болтунов на митингах, люди ринулись за
мясом. Так что на данный момент в городе имеют место только отдельные
хулиганские инциденты...
- Например? - уже чуть спокойней спросил Стриж.
- Например, полчаса назад мальчишки бросили в милицейскую машину бутылку с
горючей жидкостью. Вот здесь, - Вагай показал
на карте красный кружок. - А здесь час назад бабы разбили витрины
продовольственного магазина. Вот и все.
- Какие меры принимаешь?
- Вся милиция и ГБ подняты по тревоге. По городу ходят усиленные патрули с
собаками. Ночью думаем взять всех, кто болтал на
"Тяжмаше" о забастовке.
- Сухин, ты уверен, что справитесь без армии?
- Безусловно, справимся, Роман Борисович! - откликнулся начальник милиции
Сухин.
- Шарапов, а ты меня слышишь? - спросил Стриж и скосил глаза в сторону от
экрана - туда, где стоял начальник городского
ГБ майор Шарапов.
- Слышу, Роман Борисович! Конечно, справимся! - громко сказал Шарапов, и
объектив телекамеры вместе с телеэкраном
медленно повернулись на звук его голоса.
- Слушай внимательно, - сказал Стриж Шарапову. - "Тяжмаш" - это завод
оборонного значения. Все евреи, которые на нем
работали, были, конечно, сионистами и имели своих агентов среди русских рабочих.
Сионистов мы выслали на китайскую границу, но их
русские агенты остались. И не исключено, что они каким-то образом поддерживают
связь со своими хозяевами и по их приказу подбивают
народ на забастовку. Ты меня понял?
- Так точно! - стоя по стойке "смирно", отрапортовал майор Шарапов.
- Ну, хорошо. Работайте. Только имейте в виду: сегодня вы с вашими
беспорядками уже фигурировали на Политбюро. Надеюсь, не
надо объяснять, что это значит. Тем не менее, мы вам пока доверяем. Но завтра
лично нам доложите о ситуации. И еще. Круглый, это тебя
касается...
- Слушаю, Роман Борисович, - сказал второй секретарь обкома Серафим
Круглый, в его ведении была теперь вся идеология
области.
- Как только Шарапов нащупает на "Тяжмаше" этих сионистких агентов, нужно
развернуть по этому поводу кампанию в местной
прессе. Ясно?
- Безусловно, Роман Борисович-Стриж отключился, его изображение пропало с
экрана. Скрипнула дверь, Вагай резко повернулся к
вошедшей без стука молоденькой секретарше пышных форм:
- В чем дело?
- Из Пролетарского района полковнику Сухину звонят, - сказала секретарша.
- Ну и что? Селектора нет?
- Да ну его, селектор! - вяло сказала секретарша, проведя своим томным, с
поволокой взглядом по стройным офицерским фигурам
Сухина и Шарапова.
- Иди, иди, телка! - недовольно кивнул ей на выход Вагай, а Сухин взял
телефонную трубку:
- Сухин слушает... Где?... Ну и чего вы ждете?... Сейчас выезжаю!...
- В чем дело? - спросил Вагай. /
- На Рогожной улице бабы грабят продмаг, - сказал Су-хин. - Милицейскую
собаку зарубили топором. Разрешите мне их лично
успокоить, Федор Ильич.
- Успокоить мы должны весь город, - задумчиво произнес Вагай.
- Но первым делом нужно найти агентов сионизма. Слыхали, что Стриж сказал?
Мы уже фигурировали на Политбюро! Но если мы
найдем агентов сионизма... Поэтому так, Сухин: всех баб, которые грабят магазин,
передашь в КГБ. Не может быть, чтобы никто из них в
прошлом не спал с каким-нибудь жидком. Ты меня понял, Шарапов? Человек десятьпятнадцать
должны сознаться...
- У меня они все сознаются. Даже целки! - усмехнулся Шарапов.
Карательные отряды милиции и КГБ, водометы и "черные вороны" с воем сирен
носились по городу, спеша ко все новым и новым
вспышкам народного недовольства. Но хотя полковник Сухин лично принимал участие
в "успокоении" города, успокоения не наступало. Даже
простая операция по аресту женщин, поднявших скандал в продовольственном
магазине на Рогожной улице, превратилась в новую кровавую
схватку, потому что как раз в это время мимо шла рабочая смена завода
"Станкостроитель". "Наших баб бьют!" - крикнул кто-то, и этого
стало достаточно, чтобы рабочие, выламывая колья из заборов или вооруженные
неизвестно откуда взявшимися кастетами, обрезками
металлических труб и даже пистолетами, бросились на милицию. После войны в
Афганистане у населения страны появилось полно оружия -
ворованного из армии, самодельного, привезенного тайно из Афганистана. Так что в
первые же мгновения два милицейских фургона - так
называемые "черные вороны" - были перевернуты и шесть милиционеров пали замертво
с разбитыми черепами. В следующую минуту
милиция пришла в себя, открыла огонь, толпа, отстреливаясь из пяти пистолетов,
стала разбегаться, оставляя на грязном снегу раненых и
убитых. А в это время новая вспышка самоуправства уже вывернулась в другом конце
города. Там толпа женщин и подростков атаковала
хлебопекарный завод...
Есть в людской психике, в психологии села, города и даже целого народа
нечто, не поддающееся объяснению простой логикой. Народ,
который почти восемь десятилетий покорно терпел куда более кровавые бани
сталинских, например, репрессий; люди, у которых за одну ночь
могли арестовать и уничтожить всех их близких: отца, мать, сестер и братьев, и
которые безмолвно, поколениями несли в своих душах
рабскую покорность любому кнуту, милицейскому погону, партийному чину; мужчины,
женщины и дети, которые еще вчера ночью привычно,
как по Божьей заповеди, сами записывали себе на ладони номера в очереди за
буханкой хлеба, - эти самые люди по совершенно, казалось
бы, мелкому поводу, не сравнимому, во всяком случае, с их исторической бедой и
опытом их многотерпенья, вдруг перестали быть
чувствительны к страху, обезумели.
Правда, в этот вечер город Екатеринбург, бывший Свердловск, еще и сам не
знал размеров своего умопомрачения. Так, заболевая
лихорадкой, человек в первый день чувствует лишь недомогание, головокружение,
озноб, и ни он сам, ни самый лучший доктор не могут
предсказать, как будет развиваться болезнь и какой высокой будет назавтра
температура. Повышенная раздражительность народа,
агрессивность, сыпь публичных сканадалов и схваток с милицией, отмеченная
кружочками на карте города в кабинете Вагая, говорили,
наверно, о том, что больному нужен постельный режим, покой, крепкий сон и
повышенное питание. Врач, однако, применял иные средства. Он
применял водометы, дубинки и милицейские пистолеты "ТТ"...
- Все подходы к 19-му отделению заняты курсантами милицейского училища, -
говорил Степан Зарудный, стоя над газовой плитой
и с волчьим аппетитом поедая жареную картошку прямо из сковородки. - Туда не
прорваться...
- Мы прорвемся, - убежденно ответил Анатолий Гусько. Гусько и еще два
молодых "афганца", все трое в вылинявших и стареньких
малиновых беретах десантников, сидели в узкой, как пенал, комнате-квартире
Зарудного, пили чай из разнокалиберных стаканов. У одного из
этих "афганцев" рука была перевязана грязным бинтом, у второго ссадина на лбу
была залеплена пластырем...
Квартира у Зарудного была типично холостяцкой - большой продавленный
диван, немытая посуда в раковине, три алюминиевых
тарелки вместо пепельниц (и все три полны окурками), форточка на морозную улицу
открыта настежь. Сквозь эту форточку в квартиру
доносился вой милицейских сирен и рев проносящихся мимо милицейских водометов,
мотоциклов с колясками и "черных воронов".
Пережидая этот рев, Зарудный молча поедал картошку, потом сказал, кивнув
на окно:
- Ты видишь, что делается?
- Мы прорвемся, - упрямо повторил Гусько. - Нас сорок человек. А если
нужно, мы соберем и пятьсот! "Афганцев" в городе
больше пяти тысяч. И люди на все готовы, только спичку поднеси!
Зарудный доел картошку, налил себе чай из заварного чайника и одновременно
закурил папироску "Казбек".
- Допустим, вы прорветесь, - сказал он, наконец. - Но сколько человек
могут получить пулю?
- Ребята знают, на что идут, - ответил Гусько.
- Нет, это не выход, - Зарудный затянулся папироской. - Утром у нас речь
шла только о Стасове, Обухове и Колесовой. Тогда я
сам был за операцию и даже поехал на разведку. Но теперь они уже понахватали
сотни людей... Даже если вы отобьете Стасова, что это
изменит?
Еще несколько милицейских машин с воем пронеслись за окном.
Зарудный подошел к окну и выглянул на улицу. Сверху, с высоты пятого
этажа, на котором находилась его квартира, не было видно
ничего, кроме пустой заснеженной улицы, над которой уже сгущались ранние зимние
сумерки. Но и Зарудный, и сидящие за его спиной парни
знали, что сейчас происходит там, куда помчалась милиция.
- Мы не можем сидеть сложа руки, - начал Гусько.
- Ерунда! - резко повернулся к нему Зарудный. - У них оружие, армия,
танки. А у вас? Голыми руками мы против них - ничто!
Но есть другая идея...
29.
Где-то в Сибири, в лесу, в восточных предгорьях Урала. 17.30 по местному времени
Хотя в камине жарко горели дрова, Горячев теперь постоянно мерз.. Лариса
сидела подле него в кресле-качалке, молча и быстро
вязала в тишине, и нехорошие мысли о близкой смерти мужа лезли ей в голову. Уже
восьмой день он не встает с кровати даже для короткой
прогулки - у него уже нет сил. И уже пятый день Лариса даже не просит его
прекратить эту бессмысленную, самоубийственную голодовку.
Ну кто, кто в целом мире знает о том, что он голодает? Когда Сахаров голодал в
горьковской ссылке или когда другие диссиденты
объявляли голодовки в тюремных камерах, у них всегда был шанс через сокамерников
или родственников передать об этом на Запад,
заставить мир кричать о них Кремлю. Но здесь, на этой глухо огороженной и
тщательно охраняемой даче, - где? под Иркутском?
Свердловском? Хабаровском? - у Горячевых не было даже этого шанса.
Руки Ларисы нервно крутили спицы, клубок серой шерсти из распущенной
оренбургской шали вращался у ее ног. Лариса вязала
шапочку мужу, шерстяную шапочку-ермолку для его мерзнущей лысины. Только вряд ли
это ему поможет. Даже его дыхания уже почти не
слышно... 16 месяцев полной изоляции на этой даче - без газет, телефона, радио и
телевизора - плюс двадцать семь дней отчаянной
голодовки изменили Горячева почти неузнаваемо. Он постарел не на 16 месяцев, а
на 16 лет. В этом маленьком, исхудавшем, слабом и
совершенно лысом старике, что лежал сейчас на кровати небритый, с открытым,
словно проваленным ртом, и укрытый тремя одеялами и
пледом, было невозможно узнать того сильного, энергичного и обаятельного
жизнелюба, который совсем недавно не только правил гигантской
империей, но и заворожил, покорил весь мир своими проектами реформирования
советского тоталитаризма в систему прагматической
демократии... Господи, ничего от него не осталось, ничего, кроме упрямства. Но
он скорей умрет, чем прекратит голодовку! Собственно, он
уже умирает...
А когда он умрет, выпустит ли Митрохин ее из этой лесной могилы? Или
сошлет в какую-нибудь глухую сибирскую деревню, чтобы
мир так и не узнал о смерти Горячева?
Спицы еще быстрей заходили в руках Ларисы, слезы выступили на глазах. От
этой тишины и снега на окнах можно действительно
рехнуться. Лишь изредка, пару раз в неделю, откуда-то из-за леса донесется
резкий взрев реактивного двигателя, затем взлетит над лесом
эскадрилья реактивных истребителей, прочертят небо узкими белыми респирационными
хвостами и - снова тихо, как в могиле. Сутками!
Она, Лариса Горячева, хозяйка Кремля и теневого "кухонного" правительства,
обречена теперь сгнить в этом лесу, неизвестно где. Даже
местонахождение этой дачи невозможно выпытать у безмолвных солдат охраны! Раз в
день, рано утром, в воротах дачи появляется военный
вездеход. Взвод солдат - в большинстве, чучмеки: узбеки или таджики - заступает
на суточное дежурство по охране дачи, а начальник
караула ставит на крыльцо дачи судки с горячим обедом и ужином. Скорее всего - с
кухни соседнего, за лесом авиаполка. Днем те
солдаты, которые свободны от распиловки дров и охраны, либо спят в маленькой
караулке у ворот, либо режутся там в нарды, а вечером
начальник караула так же молча забирает с крыльца дачи пустые судки из-под еды.
Вот и вся рутина этой ссылки - сиди в доме или ходи
вокруг него по "малому гипертоническому кругу", как назвал эту прогулку Горячев,
когда их только привезли сюда.
Тогда, в самом начале этой ссылки, Горячев еще строил планы реванша и
твердил Ларисе, что мир не даст Митрохину и Стрижу
уничтожить его, Горячева! Что за него, Горячева, как когда-то за Сахарова,
борются сейчас все западные лидеры и все прогрессивные силы
мира. Что в Нью-Йорке, Лондоне, Бонне, Париже, Амстердаме и так далее гигантские
демонстрации с плакатами "Свободу Горячевым!"
бушуют под окнами советских посольств, что газеты печатают их портреты, а
знаменитые западные писатели, ученые и деятели культуры,
которых он так прекрасно принимал в Москве, шлют новому кремлевскому
правительству петиции и запросы о судьбе Горячевых.
Но время шло - месяц... второй... пятый... двенадцатый... А 27 дней назад
Горячев как взбесился - объявил голодовку, требуя
газет и радиоприемника. Но охрана дачи никак на это не реагировала. Как всегда,
по утрам на крыльце появлялись судки-кастрюльки с едой.
И большая поленница свеженаколотых дров вырастала здесь же к полудню. А вечером
начальник караула забирал выставленные на крыльцо
судки. Теперь, впрочем, эти судки были почти полными - много ли могла съесть
Лариса, когда муж голодал?..
Дальний рокот двигателя бронетранспортера отвлек Ларису от ее мыслей. Она
взглянула на мужа. Но он ничего не слышал - то ли
спал, то ли уже находился в предсметрной прострации, за чертой связи с этим
миром. Только в провале его черного рта еще чуть
посвистывало медленное стариковское дыхание, и в такт этому дыханию чуть
шевелились серые небритые щеки. Лариса встала, подошла к
окну. За двойными стеклянными рамами был блеклый уходящий день. Стена высоких
заснеженных елей и сосен поднималась прямо над
двухметровым каменным забором дачи, мутное зимнее небо сыро и дрябло укрывали
мир. В такую погоду легко вешаться и расстреливать,
тоскливо подумала Лариса...
Два солдата в гимнастерках без пояса выскочили из бревенчатой караулки,
побежали открывать ворота - их тоже удивило
внеурочное рокотание бронетранспортера, который обычно появляется только со
сменой караула. Но на этот раз бронетранспортер не
остановился в воротах, а, слепо светя фарами при дневном еще свете, подкатил
прямо к крыльцу дачи.
Сердце у Ларисы рухнуло, как в скоростном лифте. Вот и все. Вот и все,
Господи! Доигрался он со своей голодовкой! Сейчас их
вытряхнут из этой дачи, короткая автоматная очередь и...
Молодой сержант с круглым лицом не то узбека, не то таджика деловито
выпрыгнул из кабины вездехода, обежал его и откинул
брезент кузова. Водитель-ефрейтор и еще четверо сержантов, подбежавших сюда во
главе с начальником караула, помогли ему достать из
кузова бронетранспортера какие-то ящики и пакеты. Затем гулко, как от удара
сапога, хлопнула входная дверь и в дом, даже не отряхнув снег
с сапог, вошли эти солдаты, неся...
Боже мой, ахнула про себя Лариса. Телевизор! Пачки с газетами! "Правда"!
"Известия"! Даже "Вашингтон пост" и лондонский
"Таймс"! и радиоприемник "Рига"!
- Миша! Смотри! Ты выиграл!... Подождите, куда вы?! - ринулась Лариса
вслед выходящим солдатам. Как же так? Бросили
газеты, поставили телевизор и радиоприемник и пошли? Ну, хоть слово-то можно
сказать?
Лариса дернула за рукав сержанта-узбека:
- Подождите, товарищ! Он высвободил свой локоть.
- Ызвыните, - сказал он с узбекским, что ли, акцентом. - Я не ымей прав с
вамы гаварыть...
- Но как же эти газеты? Радио? Как понимать? Мы теперь будем получать
газеты? Даже иностранные?
- Каждый дэнь... - подтвердил сержант. - Ызвыните... И вышел.
- Миша! Миша! - побежала Лариса к мужу и увидела, что он уже и сам
проснулся и даже пытается встать. Но поднять свое тело и
эти тяжелые одеяла было ему уже не под силу.
- Нет, нет! - закричала Лариса. - Не вставай! Ты что? Тебе нельзя!
Выходить из голодовки нужно медленно, постепенно. Лежи...
Он поморщился с досадой, даже с презрением к этой вечной ее пустой
болтовне. И показал своей тонкой паргаментной рукой на
радиоприемник, чуть покрутил ею в воздухе - мол, включи же радио, включи!
- Нет! Теперь - суп! Одну ложку чистого супа! Одну ложку!
Он снова поморщился, но она уже знала свою силу: все - и радио, и газеты,
и телевизор - он получит только, если будет слушаться
ее, если правильно и послушно станет восстанавливать свои силы и здоровье!
Кажется, и он уже понял этот жесткий ее ультиматум. Он
закивал головой и слабо показал пальцами на стоявшие на столе судки с едой -
мол, дай, дай уже суп и быстрей включи радио!
Да, он опять выиграл, он всегда выигрывал, Михаил Горячев, он выигрывал
всю жизнь! Судьба снова ворожила ему, как всегда
ворожит она своим фаворитам. Теперь им каждый день будут приносить свежие
газеты, даже "Вашингтон пост" и "Таймс"! И они будут
слушать радио - весь мир, даже русские передачи "Голоса Америки", "Би-Би-Си" и
"Свободы", потому что тут, в лесу нет, конечно,
радиоглушилок...
Но через три часа радость победы стала испаряться. Конечно, они уже
просмотрели все газеты и одновременно включили и
телевизор, и радиоприемник. Из газет они узнали, что он, Михаил Горячев,
оказывается, все еще является формальным главой государства -
Президентом СССР. А его отсутствие в Кремле "Правда" объясняла его слабостью
после ранения, инфарктом и режимом полного отдыха,
предписанного врачами. Так в 1922 году Сталин изолировал Ленина в Горках...
Короткая домашняя антенна телевизора "Рубин" брала лишь
одну программу - телестанцию города Кургана, так они узнали, где же они
находятся географически - в восточных предгорьях Урала. Но
главное было не в этом. Лариса поставила радиоприемник "Рига-107" прямо на
кровать Горячеву, и он упрямо, вот уже четвертый час, крутил
рукоятку настройки и ловил "враждебные голоса" русских и английских западных
станций. Но, прослушал и "Би-Би-Си", и "Немецкую волну", и
"Свободную Европу", и "Голос Америки" и даже "Радио Канады", Горячевы ни разу не
услышали того, ради чего Горячев завоевал этот
радиоприемник и эти газеты. Нигде в мире не было никаких демонстраций с
транспарантами "Свободу Горячевым!", никто не писал новому
советскому правительству писем протеста по поводу их ссылки и изоляции, и ни
один нобелевский лауреат из тех, кто так любил приезжать в
Москву на горячевские форумы мира, - ни один из них! - даже не послал Стрижу и
Митрохину запрос о судьбе или хотя бы здоровье
лауреата Нобелевской премии мира Михаила Горячева!
За прошедшие 16 месяцев мир забыл о Горячеве столь же быстро, как в свое
время он забыл о свергнутом русском царе Николае
Втором, о сбежавшем с Филиппин Фердинанде Маркосе или об ушедших в отставку
Пьере Трюдо и Менахеме Бегине. Мир оставил Горячева
в прошлом, на перевернутой странице истории, как он всегда поступает со своими
лидерами, сметенными с политической арены.
И именно для того, чтобы они поняли это и не рыпались, именно потому Стриж
и Митрохин прислали им сюда эти газеты и радио.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ
24 ЯНВАРЯ
30.
Екатеринбург (бывший Свердловск). В ночь с четверга на пятницу и утро пятницы.
Ночью в Екатеринбурге, возбужденном мятежной лихорадкой, произошли три
события, результаты которых имели куда более
значительные последствия, чем предполагали их инициаторы.
В то время как сотрудники милиции вламывались в квартиры рабочих и
инженеров "Тяжмаша" и вытаскивали из постелей
подстрекателей забастовки и тех, кто когда-то "дружил с жидами", - в это же
самое время группа неизвестных лиц в чулочных масках
бесшумно разоружила и связала охранника городского морга и выкрала из морга труп
девятилетней Наташи Стасовой и ее сгоревшей
матери.
Часом позже, то есть в три часа ночи - именно тогда, когда в подвалах
городского КГБ майор Шарапов собственноручно выбивал
зубы и барабанные перепонки "агентам сионизма", а другие следователи прижигали
сигаретами груди арестованным женщинам или на глазах
этих женщин давили сапогами гениталии их мужей, добиваясь признания в связях с
Израилем, - именно в это время вторая группа
неизвестных - четверо в чулочных масках и темных комбинезонах - спустилась на
веревках с крыши семиэтажного жилого дома на улице
Ленина к окнам его шестого этажа. Здесь они совершенно бесшумно вырезали оконное
стекло квартиры первого секретаря обкома партии
Федора Вагая, проникли в эту квартиру и с помощью небольшой дозы парализующего
газа, производимого местным "почтовым ящиком №
437/9", лишили сознания и Федора Вагая, и его жену, спавших в одной постели.
Вслед за этим неизвестные спеленали обоих супругов, как
грудных детей, в простыни, обвязали ремнями и веревками и стали пристегивать
свои жертвы к спинам двух похитителей. С худым и легким
телом Федора Вагая это удалось сделать без всяких сложностей. Но со 130
килограммовой женой Вагая у похитителей ничего не вышло.
Даже самый крепкий из них не мог протащить эту бабу на своей спине через
открытое окно.
Безуспешно провозившись с женой Вагая не меньше двадцати минут, похитители
оставили ее на полу и, захватив лишь одного Вагая,
вся группа через то же окно покинула квартиру, поднялась по веревкам на крышу
дома и исчезла в ночной морозной тьме. При этом гэбэшная
охрана дома, находившаяся внизу, в подъезде, продолжала спокойно смотреть по
телевизору хоккейный матч между сборными СССР и
Канады, передаваемый по спутнику из Торонто.
И, наконец, третью операцию совершили два железнодорожных обходчика,
машинист локомотива и диспетчер станции "ЕкатеринбургГрузовая".
В то время, как усиленные наряды милиции, состоящие теперь из шести
миллиционеров с двумя служебными собаками, бдительно
следили за порядком в хлебных очередях, совершенно безмолвных и даже
сравнительно малолюдных в эту ночь, - в это самое время два
обходчика станции как раз простукивали на путях колеса вагонов тяжелого
армейского грузового состава, отправленного из закрытого
города-спутника Исеть (бывшего Свердловска-2). И в оси четырнадцатого вагона они
обнаружили неисправность. Чтобы не задерживать 30вагонный
армейский эшелон, направляющийся с грузом боеприпасов и оружия в
братскую Сирию, диспетчер станции приказал немедленно
отцепить неисправный вагон, загнать его в ремонтное депо и за час-полтора
сменить ось на новую. Пришлось машинисту маневрового
локомотива перегнать половину состава на другой путь, в самый дальний конец
станции, затем оттащить неисправный вагон в депо, а
оставшиеся на пути вагоны перевести на запасной путь. Во время этих маневров
армейская охрана эшелона частично оказалась в своем
служебном, в голове состава, вагоне, а большая часть просто смылась на
пассажирский железнодорожный вокзал - там работал ночной
буфет и можн
...Закладка в соц.сетях
