Жанр: Боевик
Завтра в россии
...о куда громче, чем нужно было
для того, чтобы услышал Вязов. - Пока отставить,
- он подошел к экрану телесвязи, все еще пустому и белому, взял телефонную
трубку высокочастотной связи и сказал Бартеллу с натянутой
усмешкой на бледном лице: - Сейчас мы все проверим. Когда, вы говорите,
израильтяне включат нам связь?
Бартелл посмотрел на свои часы.
- Через тридцать семь секунд, - сказал он.
- Хорошо. Подождем... - сказал Митрохин. И Бартелл понял, что через
тридцать семь секунд может решиться судьба не только
Израиля, но и всего мира.
Тридцать семь секунд - это ничто, если вы заняты делом.
Тридцать семь секунд - это вечность, если вы ждете.
Стриж стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стекла и тупо смотрел на
заснеженные аллеи Кремля, по которым торопливым
строевым шагом шел куда-то взвод кремлевской охраны. Бешенство бессилия еще не
остыло в душе Стрижа, но он уже мог с горькой
иронией подумать, что все эти охранники, гэбэшники танки, ракеты, радары,
подводные лодки, реактивные истребители - ничто, если у
жидов действительно есть парапсихологическое оружие. Куда же деваться от них в
таком случае? Неужели - в Жигули, под
сорокаметровую "крышу" гранитной плиты над правительственным убежищем от
ядерного оружия? Интересно, там под землей, они могут
достать своим парапсихологическим оружием?... Нет, это чудовищно, это чудовищно
- лезть под землю из-за жидов! А как же Полина,
певица? Брать ее туда немыслимо! И вообще - не-ет! Ну ее к черту - кротовью
жизнь в убежище! И не может быть, чтобы у них уже
было парапсихологическое оружие! Ведь у наших м... ничего серьезного не
получается!... Но жиды - хрен их знает! От них всего можно
ждать: марксизма, теории относительности, квадратных апельсинов, христианства...
Тем временем Вязов тупо стоял в двери. Он еще ничего не понимал и с
недоумением смотрел на Бартелла, Стрижа и Митро хина.
Митрохин следил за секундной стрелкой на своих часах. Фирма "Конкорд"
никогда не узнает, что по их продукции шел отсчет
секундам, которые решали начало ядерной войны. Если связь восстановится ровно
через тридцать пять... тридцать три... тридцать одну
секунду, думал Митрохин, значит это не израильтяне. И тогда...
Бартелл тоже следил за секундной стрелкой на своих часах. Еще минуту назад
он считал, что выиграл битву, но сейчас вся
уверенность куда-то испарилась. Мало ли что сказал ему вчера утром посол
Израиля! Даже у израильтян может что-то не выйти, сорваться.
Что, если через двенадцать... одиннадцать... десять... девять секунд никакая
кремлевская связь не восстановится, а в это время какойнибудь
ретивый советский офицер на Дальнем Востоке, увидев в небе армаду
израильских самолетов, сам, по своему почину атакует
самолеты ракетами? Ведь после истории с Мартином Рустом любой советский
пэвэошник даже родную мать собьет в небе прежде, чем
задумается - стрелять или не стрелять...
Взрыв звука в тот момент, когда истаяла последняя секунда отсчета, оглушил
их всех: и Митрохина, и Стрижа, и Бартелла, и Вязова.
Дико, как с полуноты, зазвенело сразу все: радиосвязь, высокочастотная связь и
все шесть телефонов на столике слева от кресла Стрижа. И
тут же вспыхнул центральный экран телесвязи, на нем было лицо командующего
Дальневосточным Военным округом генерала Купцова,
который, видимо, уже давно кричал, надрываясь:
- Москва! Москва! В воздухе нарушители границы! Больше ста самолетов летят
к нашей границе! Я их вижу сам! Радары не
работают! Что делать?
- Я - Митрохин! Спокойно! - Я - Митрохин! - сказал в микрофон Митрохин и
вдруг не выдержал, крикнул, перебивая крик
Купцова: - Заткнись, Купцов! Не паникуй! Дай мне их на экран, посмотреть...
Купцов нервными движениями нажал несколько кнопок на своем пульте
видеосвязи, и тотчас на экране у Стрижа возникло мягкое
очертание заснеженного Уссурийского хребта, освещенного зимним закатным солнцем.
Над этим хребтом в безоблачном небе стремительно
нарастал чудовищной силы гул сотни тяжелых транспортных самолетов и
сверхзвуковых "Фантомов". Первое звено израильских
истребителей демонстративно шло впереди --низко, открыто, в лоб, напрямую к
советской границе. Их серебристые крылья с голубыми
шестиконечными звездами Давида, казалось, заполняли экран...
- Прикажите стрелять! Товарищ Митрохин, прикажите стрелять! - снова
закричал Купцов. - Плевать на радары! Мы врежем
прямой наводкой!
В этот момент включился левый, боковой экран пульта видеосвязи, на нем
возникло лицо Дежурного по Центру Космической
Разведки.
- Товарищ Верховный Главнокомандующий! Докладывает майор Рогов из ЦКР. По
данным космической разведки, американская
военная авиация и ракетные части получили приказ о высшей боевой готовности...
- Мои истребители уже в воздухе! - продолжал кричать генерал Купцов с
Дальнего Востока. - Разрешите атаковать! Разрешите
ата...
- Где была твоя сраная космическая разведка десять минут назад? - крикнул
Стриж майору Рогову, все еще стоя у окна. -
Откуда взялись эти жиды?
- Они взлетели с японского острова Хоккайдо, - спокойно сказал майор. - Я
вам докладывал, но ваша связь не работала...
- Хоккайдо?! Откуда столько жидовских самолетов в Хоккайдо? Как они туда
попали?
- Этого я не знаю, товарищ Стриж. Спутники их раньше не видели.
- Они над нами! Они над нами! Смотрите! - орал тем временем генерал
Купцов, и центральный экран действительно покрылся
корпусом проносящегося вблизи израильского "Фантома" - Я атакую! Я ата...
- Отставить! - рявкнул Митрохин, вытер вспотевшее лицо и сказал устало,
охрипше: - Генерал Купцов, слушайте и выполняйте.
Никакой стрельбы! Это израильтяне везут хлеб нашим евреям на Дальнем Востоке.
Наше правительство решило еще раз
продемонстрировать миру гуманность русского народа по отношению к нашим
гражданам еврейской национальности. Дайте этим самолетам
воздушный коридор и свободный проход через границу...
Сильнейший стук хлопнувшей двери сотряс хрустальную люстру, висевшую под
потолком кремлевского кабинета.
Это взбешенный Стриж вышел, хлопнув дверью.
Митрохин выключил видеосвязь, сел в кресло и, бессильно держа голову двумя
руками, тупо смотрел на опустевший экран.
Бартелл встал, полагая, что ему уже нечего здесь больше делать. Но в этот
момент вернулся Стриж. У него было решительное лицо
и деловая уверенность в крепкой фигуре.
- Так! - властно сказал он Бартеллу с порога. - Садитесь! На каких
условиях Израиль подпишет с нами Пакт о взаимном
неприменении никаких видов оружия - ни существующих, ни тех, которые могут быть
изобретены в будущем?
- Я... я затрудняюсь говорить от имени Израильского правительства. Но
думаю, что если вы освободите два миллиона заключенных
евреев...
- Нет. Мы их не освободим, - жестко сказал Стриж. - Но мы можем отдать их
Израилю на определенных условиях.
- Я могу сегодня же вылететь в Иерусалим, чтобы передать ваши условия.
- Наши условия следующие, - сказал Стриж. - Израиль гарантирует
неприменение парапсихологического и всех прочих видов
оружия по отношению к СССР и другим странам советского блока. Это первое.
Второе: Израиль употребит все, я повторяю, ВСЕ свои
возможности, включая эту проклятую парапсихологию, чтобы удержать правительство
Китая от интервенции в Сибирь...
Барелл сделал изумленное лицо, хотя он уже хорошо понял идею Стрижа. Два
миллиона заключенных евреев сооружали
антикитайскую линию обороны и при этом еще и сами были некой формой защиты от
китайского вторжения. Даже простое физическое
уничтожение этих двух миллионов людей могло задержать китайцев на какое-то время
при их рывке в Сибирь. А кроме того, это уничтожение
поставило бы Китай на грань войны с Израилем и США. Теперь Стриж решил, что,
если уж терять эти два миллиона заложников, то только
при условии, что их функции будут выполнены кем-то другим и не менее надежно. И
если Китай будет нейтрализован Израилем, Стриж и
Митрохин смогут бросить армейские дивизии, привязанные сейчас к китайской
границе, на подавление уральского восстания. В 41-м году
именно эти сибирские дивизии спасли Москву от захвата немецкими войсками и
решили тем самым исход второй мировой войны...
Тем временем Митрохин быстро поднялся с кресла, словно воспарил над ним от
идеи Стрижа. И сказал Бартеллу:
- Да, совершенно верно! Израиль сможет получить всех русских евреев в том
случае, если мы будем иметь твердые гарантии, что
эта история с телефонной связью и прочие парапсихологические и библейские штучки
никогда у нас не повторятся, это раз. И Китай на нас не
нападет - это два...
- Но как Израиль может гарантировать ту или иную политику Китая? -
продолжал разыгрывать изумление Бартелл. Он вовсе не
был уверен в том, что новое израильское парапсихологическое оружие способно
диктовать волю целым правительствам. Если бы это было
так, то на кой черт вся эта операция с продовольственным десантом и его визит в
Кремль? Израильтяне могли просто велеть Стрижу,
Митрохину и всем прочим антисемитам возлюбить евреев...
- Гарантии пускай предлагает Израиль, - жестко сказал Стриж. - Два
миллиона евреев, которых мы можем им отдать, - это
реальность. Гарантии о ненападении Китая тоже должны быть реальными, а не просто
словами на бумаге. Например, мы не будем
возражать, если вместо евреев вдоль китайской границы будут немедленно, в
качестве гаранта поставлены войска ООН... - Стриж подошел
к пульту видеосвязи, набрал короткий код, и Центральный экран снова показал ему
Командный пункт Дальневосточного военного округа. Там
несколько высших офицеров молча сидели за видеомониторами и экранами радаров. В
стороне, за столом, перед уже пустой бутылкой водки
сидел пьяный генерал;
Купцов.
- Что у вас происходит? - спросил Стриж.
Полковник лет сорока, начальник штаба Дальневосточного, округа, повернулся
от своего экрана и сказал без всякой интонации:
- Генерал Купцов отправил вам рапорт о своей отставке.
- Скажи ему, что отставку мы не примем. Еще что?
- Жиды садятся прямо в зоны...
- Покажи.
Полковник нажал несколько кнопок на своем пульте, переключая свою
видеосвязь с вертолетом-наблюдателем на кремлевский канал.
На экране возникла таежная панорама с круглым горизонтом заснеженной тайги. По
всей круговой линии этого горизонта кольцом летали
израильские сверхзвуковые "Фантомы", спирали их респирационных следов образовали
над Уссурийским краем даже некое подобие купола.
Наверху, в зените этого купола, на высоте пятнадцати километров от земли,
медленно кружили два "Авакса". А в центре этого купола, на
земле, в огромных лагерных зонах, обнесенных заборами из колючей проволоки,
происходила захватывающая по зрелищности операция. Звено
тяжелых грузовых самолетов нырнуло в крутое пике, пронеслось над тысячами
изможденных, испуганных, не верящих в реальность
происходящего людей в арестантских ватниках и сбросило прямо на снег между
бараками несколько огромных снегоукатывающих машинкатков,
поставленных на специальные деревянные платформы. Купола огромных
парашютов опустили эти платформы на снег, сила инерции
протащила их метров двести, а рядом уже приземлялись израильские парашютисты.
Отстегнувшись от парашютных ранцев, они
стремительно подбежали к деревянным платформам с машинами-катками, мгновенно
освободили их от креплений и еще через несколько
секунд эти катки уже строем катили по снегу, готовя посадочную полосу для
грузовых самолетов.
Первое звено обутых в лыжи транспортных самолетов тут же зашло на посадку.
Рыжебородый командир десантников бежал к
столпившимся у бараков людям и что-то кричал им, властно размахивая руками.
Столпившиеся у бараков люди стали выталкивать из своих
рядов детей, а рыжебородый подхватил на руки сразу трех малышей и побежал с ними
к самолету, разгружающему огромные ящики и
мешки. А следом за рыжебородым люди повели, понесли к самолетам своих
большеглазых изможденных детей. Даже Бартеллу стало ясно,
что, разгрузив продовольствие, израильские самолеты воспользуются ситуацией до
конца - вывезут столько детей, сколько вместят...
- В израильской ноте о детях не было речи! - возмущенно сказал Стриж.
Бартелл равнодушно пожал плечами. При всем их бешенстве, ни Митрохин, ни
Стриж уже не прикажут стрелять по этим самолетам.
- Вы запомнили наши условия? - сказал Бартеллу Митрохин.
Бартелл кивнул и встал. Он понял, что аудиенция окончена. Но он не был
уверен, что выиграл эту операцию. Сможет ли Израиль
убедить ООН послать свои войска на советско-китайскую границу и гарантировать
Стрижу и Митрохину сдержанность Китая? А если какимлибо
магическим путем и сможет, то чем обернется исход евреев из России для
миллионов восставших русских? Сорок пять первоклассных
дальневосточных дивизий, пятнадцать тысяч танков, тринадцать тысяч единиц
артиллерии и тысяча семьсот самолетов - гигантская, почти
двухмиллионная армия освободится от несения службы вдоль китайской границы и
окажется в распоряжении Стрижа и Митрохина. Этими
силами Кремль вполне сможет задушить восстание на Урале и в других районах
страны...
Выйдя из кабинета в приемную, Бартелл увидел остановившийся на нем
вопросительный взгляд молодого секретаря Стрижа. Было
что-то странное в глубине этих глаз, словно это ревнивые глаза твоего партнеразаговорщика...
Но уже в следующий миг секретарь Стрижа опустил голову к каким-то бумагам
на своем столе. И Бартелл вышел из приемной с
крошечной занозой удивления в душе - чего хотел от него этот молодой секретарь
Стрижа?
ДЕНЬ СЕДЬМОЙ
5 ФЕВРАЛЯ
43.
Сибирь, 77 километров к северо-востоку от железной дороги "Екатеринбург-ТавдаУрай".
Лагерь общего режима ОР/Щ 421-С. 06.05 по местному времени.
Майкл Доввей лежал на верхних нарах, изумленно вслушиваясь в тишину за
деревянными стенами барака. Вот уже три... четыре...
вот уже целых пять минут назад должны были прозвучать скрипучие шаги наружной
охраны по сухому заполярному снегу, затем - гулкие,
на весь лагерь, удары рельсы и зычный мат старосты барака Коровина: "Подъем,
рабы коммунизма! Подъем, мать вашу!...". Но - ни шагов
охраны, ни ударов рельсы, и Коровин спит рядом с Майклом, никем не разбуженный.
А за стенами ба рака - только посвисты
предрассветного тундрового ветра...
Не время в это немыслимое счастье поспать утром несколь лишних минут,
Майкл, завернутый в тонкое суконное одеяло, блаженно
закрыл глаза. Вся элита барака: староста, врач, повар, хлеборез и "трепло", то
есть барачный трепач Зиновий Горный - спали в центре
верхних нар, в самом сухом и теплом месте барака. По обе их стороны лежали еще
тридцать пять зэков, прижимаясь друг к другу для
сохранения тепла. И такой же глухой, тесный ряд был внизу, на нижних нарах. Если
бы 12-часовой рабочий день на лесоповалах и прокладке
железных дорог в тайге не выжимал из этих мужчин их последние силы, в этом
бараке, в этом лагере (да и во всем ГУЛАГе) царила бы,
конечно, педерастия, остановить которую не смогли бы никакие добавки брома в
пищу зэков. Даже при нынешнем скудном рационе питания
по диете "8Б", половину которого к тому же нагло разворовывала лагерная
администрация, предутренние сны зэков были нередко заполнены
выламывающей ноги тоской по женскому телу и эротическими снами, вызванными
отчасти вечерним, перед отбоем трепом Зиновия Горного.
бывший продавец горячевской гласности на Западе, бывший знаменитый телевизионный
комментатор и постоянный гость самых популярных
американских политических телешоу, Горный и здесь, в лагере, был в
привилегированном положении. Это положение он завоевал себе,
пересказывая по вечерам уголовникам, боговавшим в зоне, сногсшибательные сюжеты
старых американских бестселлеров - в основном,
романы Робинса, Адлера, Кестлера и Коллинз. При этом все сексуальные сцены этих
романов Горный помнил просто дословно, а может, еще
и досочинял...
Черт возьми, почему нет подъема, неужели сегодня воскресенье? - пытался
вспомнить сквозь дрему Майкл, ощущая некоторое
шевеление старика Горного за своей спиной, но пытаясь вернуться в свой
исчезающий сон. Там, в этом мираже сна все еще жила, не
истаивала двадцатипятилетняя брюссельская красотка, стриженая коротким бобриком,
с упругой грудью, тонкой талией, огромными
темными глазами, мягкими, теплыми губами и влажно-сладостным языком, которым
она...
Ну, что он там возится, этот факин Горный!
Господи, как вытягивает, как сладостно вытягивает жилы эта брюссельская
красотка своим нежно-старательным языком! Только бы
не подъем, только бы она успела закончить эту прекрасную работу! Этот Горный
кашляет прямо в ухо, сволочь! С того самого пикника на
борту теплохода "Михаил Кутузов", где Горячев праздновал свой выход из больницы,
судьба, или, точнее, начальство ГУЛАГа, не разлучает
Майкла и Горного. Поначалу, сразу после стриже-митрохинского переворота, всех
гостей этого пикника отправили в Казахстан, а лагерь под
Джезказганом. Вертухаи называли этот лагерь "элиткой" - сюда действительно
свезли чуть не всю прогорячевскую элиту: журналистов,
писателей, режиссеров, поэтов и экономистов-реформаторов. Их хотели использовать
на вторичной разработке отвалов медных
Джезказганских рудников. Но буквально через две недели начальники всех карьеров
стали отказываться от этой "рабочей силы", неспособной
держать в руках ни кирку, ни лопату. А все лагерные медпункты оказались
переполненными больными, получившими травмы из-за неумелого
пользования ломом, отбойными молотками и прочим инструментом. А бараки стали
полны людьми с тяжелыми психическими
расстройствами. За первые два месяца в "элите" сошли с ума или покончили с собой
309 человек, в том числе бывший секретарь ЦК по
идеологии Борис Кольцов и бывший знаменитый драматург Вадим Юртов. Лишь после
этого "элитку" расформировали, а "элитных" зэков
разбросали по всем четырнадцати тысячам лагерей ГУЛАГа. В "здоровых лагерных
коллективах" бывшая горячевская элита быстро
рассосалась, приспособилась, заняла места технарей, бухгалтеров, фельдшеров,
кладовщиков и даже пользовалась некоторым
покровительством среди зэков-уголовников за то, что все-таки "пытались же они с
Горячевым изменить эту ср... советскую систему!". Но в
какой бы лагерь ни переводили Майкла Доввея, за ним неизменно прибывал и Зиновий
Горный. Стучал он на Майкла, что ли?..
Все-таки брюссельская брюнетка сделала это! Все-таки она поглотила всю эту
изламывающую ноги истому! Давай, милая, давай
еще, ну еще немножко! А то сейчас заорут "подъем". Даже если там, в брюссельском
аэропорту, ты была двойной агенткой и продала меня
КГБ, я прошу тебя, я прошу тебя, только, пожалуйста еще! вот так! вот так! во-оо-от...
Господи, как теперь хорошо, покойно, мокро... Но почему нет подъема?
Теперь они могут кричать "подъем", черт с ними, все-таки
сегодня большой день - они не прервали эту брюнетку грохотом рельсы, как это
бывает во время все более и более редких предрассветных
эротических видений. Удивительно, что за все время заключения Майклу ни разу не
снились женщины, которых он действительно имел в
своей прошлой, долагерной жизни. А снились лишь те, с кем он не был в постели,
но которых заметил, засек, удержал в памяти его молодой
мужской интерес. Черт возьми, который час?!...
Майкл с трудом расклеил веки. По всему телу разливалась пустота и
слабость, даже руку с часами трудно поднести к глазам. Не
может быть! 6.28? Двадцать восемь минут назад должен был быть подъем, а никто не
шевелится! Но ведь сегодня не воскресенье, вот, на
часах - "wens", среда! С ума посходили?!
Майкл рывком сел на нарах, очумело глянул по сторонам. Зэки спали. Лишние
полчаса сна придали их лицам блаженное выражение,
словно каждому из них снилась сейчас та же брюссельская красотка. Даже лысый
старик Горный, открыв рот, дышал во сне глубоко и часто.
Сквозь высокое зарешетченное окно был виден в черном небе желто-красный диск
луны, который зимой во время трехмесячной полярной
ночи торчит в небе круглосуточно, не исчезая. Но не этот лунный диск поразил
Майкла. А то, что на сторожевой вышке не светит прожектор
и не шарит лучом по зоне, слепя глаза. А поскольку прожектор, которым обычно
баловались на вышках эти чучмеки часовые, был выключен,
то торчащая над колючкой забора вышка отлично читалась под лунным светом. И эта
вышка была... ПУСТА!
Майкл зажмурил глаза, открыл их снова, потряс головой - нет, он не
чокнулся после этой поллюции, он в своем уме, и все-таки вышка
- ПУСТА!
Не отводя глаз от окна, Майкл локтем толкнул Коровина в спину.
- Х-нн-у.. - прохрипел тот.
Майкл откинул к лицу Коровина свою руку с часами. Часы были в бараке
только у него и у Коровина - у Коровина, как у старосты
барака, а у Майкла, как у врача, чтобы он мог считать пульс у больных. Посмотрев
на часы, Коровин проследил за взглядом Майкла,
который все так же зачарованно смотрел сквозь окно на продуваемую поземкой
пустую сторожевую вышку. Увидев эту пустоту на вышке,
Коровин стал медленно, странно-заторможенным движением подниматься - даже без
участия рук, одной спиной. Ему было 35, среднего
роста, живой, жилистый, нервный, подвижный, с вызывающе зелеными глазами,
Коровин досиживал последний год из своего
пятнадцатилетнего срока за убийство милиционера, и за все пятнадцать лет отсидки
он никогда не видел эту вышку пустой и не слышал,
чтобы охрана проспала подъем. Он сел на нарах, затем каким-то неслышным кошачьим
нырком спрыгнул на пол и, как лунатик, не отводя
взгляда от окна, пошел к двери. Откинув одеяло, Майкл спрыгнул тоже и вместе с
Коровиным осторожно вышел из барака.
То, что они увидели, заставило их забыть, что они стоят босые и полуголые
на тридцатиградусном морозе и обжигающем ноги снегу.
Все двенадцать сторожевых вышек были пусты.
Лагерные ворота были открыты настежь, в пустой проходной гуляли ветер и
снежная пыль.
Нигде не было видно ни одного вертухая, не было слышно ни одной сторожевой
собаки.
Испуганно переглянувшись, Коровин и Майкл босиком рванулись к воротам
лагеря, но, не добежав до них шагов двадцать,
притормозили. Боясь подвоха и неожиданной автоматной очереди, оба настороженно
двинулись шагом к зияющему и манящему своей
пустотой провалу распахнутых лагерных ворот.
Но все было пусто, только на снегу были четко видны рубчатые следы от
колес лагерных грузовиков, которые обычно возят зэков из
лагеря в рабочую зону. Теперь и грузовиков нигде не было, только их следы...
Коровин и Майкл осторожно приблизились к воротам... пересекли заветную
запретную черту... вышли из лагеря...
Тихо, пусто. Вдали, в километре, среди бело-синих тундровых торос, видны
два темных кирпичных барака - казармы охраны.
Но и в этих казармах - ни огонька, ни звука, ни шума машин.
Ничего не понимая, Коровин и Майкл вернулись в лагерь и, впервые
почувствовав пронизывающий ветер и обжигающий холод снега,
побежали в барак-столовую. Только теперь они обратили внимание на то, что даже
над трубой лагерной кухни нет дыма.
Тем временем изо всех бараков стали выглядывать осторожные, заспанные,
недоумевающие лица зэков - и "мужики", и "политики", и
"блатные" - уголовники. Увидев, что Коровин и Майкл бегут из пустых ворот в
столовую, зэки побежали туда же, на ходу озираясь на
пустые сторожевые вышки...
В столовой, на кухне, огромная кухонная печь была едва теплой, а угли на
колосниках были покрыты серым пеплом. Значит, печь
перестали топить часа три назад. Но самое главное и самое поразительное, что в
котлах было совершенно пусто и так же пусто было в
кладовой при кухне - ни хлеба, ни мешков с картошкой, ни крупы-овсянки, ни
гороха, ни даже - соли! Ни-че-го! Чисто! Вся лагерная охрана
смылась, исчезла ночью из лагеря, прихватив с собой все продукты, даже соль и
картошку! Так вот для чего вчера на ужин давали почти
двойную порцию каши - чтобы зэки крепче спали на сытый желудок. Но почему бежала
охрана? Куда? Неужели где-нибудь рядом
случился новый Чернобыль, и охранники смылись, бросив зэков умирать от радиации?
Может быть, поэтому вот уже неделю в зоне не было
газет - даже "Правды"...
Лишь через час, когда огромная толпа зэков, преодолев снежное поле,
отделяющее лагерь от опустевших казарм охраны, они нашли в
солдатском "Красном уголке" большую старую деревянную тумбу - радиолу "Родина"
выпуска 1960 года. И здесь, среди плакатов "Крепи
оборону Отчизны!", "Смерть сионистам и их агентам!", "Дадим Родине сибирскую
нефть!" и портретов Стрижа, Митрохина, Вязова и Зотова,
зэки лагеря ОР/Щ 421-С впервые услышали по радио воззвание восставших Урала.
"...Граждане советской империи! То, чего больше всего страшились
кремлевские вожди в течение всех десятилетий их
правления, свершилсь! Первый Декрет Комитета Народного восстания объявил
немедленную демобилизацию всех солдат
Советской Армии! Солдаты и офицеры! Охранники лагерей кремлевского ГУЛАГа! Все,
кто еще не решился бросить свои
казармы! На основании этого Декрета и от имени восставшего русского народа мы
гарантируем вам беспрепятственный
проезд домой через все зоны, освобожденные нами от власти КПСС!..."
Но еще до того, как миновал первый всплеск радости, зэки осознали ужас
своего положения. До ближайшего населенного пункта -
крохотной станции "Мыски" на железнодорожной ветке "Екатеринбург-Тавда-Урай" -
было семьдесят семь километров. Конечно, на
грузовиках охрана лагеря, состоявшая на 90 процентов из узбеков и киргизов, за
каких-нибудь пару часов добралась до этой станции. Там они,
вооруженные до зубов, наверняка захватили первый же поезд и отправились домой,
пожирая зэковские продукты или торгуя ими по дороге. А
восьмитысячный лагерь, брошенный среди полярной тайги и тундры, остался
буквально без ничего, даже без горсти муки.
- Суки! Все вывезли! Чучмеки сраные! Мы ж подохнем тут!...
Оставалось одно - пешком до станции "Мыски".
И они пошли - почти все восемь тысяч человек. В арестантских ватных
телогрейках и гнилухе кирзовых ботинок. Семьдесят семь
километров. Через жесткие снежные торосы. По ломкому тундровому насту, ранящему
ноги. Сквозь мороз и сухую полярную поземку,
секущую лица острым, игольчатым снегом. По щербатым следам
...Закладка в соц.сетях
