Жанр: Боевик
Завтра в россии
...к ни в чем
не бывало, пояснил, но не столько Круглому, сколько
высшим штабным офицерам генерала Кутовского и гэбэшно-милицейским чинам
Екатеринбурга:
- Это будет не акция, а урок! Товарищ Стриж решил дать его всей стране
именно здесь, на его родине. Чтобы ни у кого не возникло
сомнений, что будет с теми, кто затеет аналогичную забастовку где-нибудь в
другом месте. Мы должны раз и навсегда отучить их всех
бастовать. Тем более на Урале, где полно военных заводов. У кого есть вопросы? -
и, оглядев армейских, милицейских и гэбэшных
офицеров, Зотов посмотрел на Круглого: - У вас?
- Нет, нет... - поспешно сказал Круглый. - Все ясно!!
- Насколько я понимаю, - сказал генерал Кутовский, - главарей забастовки
мы должны взять живыми для того, чтобы обменять
на Вагая?
Зотов перевел на него взгляд своих небольших серых глаз. При этом снова
возникла пауза, словно Зотов каждый раз взвешивал про
себя, чего стоит его собеседник и стоит ли вообще ему отвечать.
- Руководители забастовки нам нужны живьем для того, - произнес он наконец
внятно, как учитель на уроке, - чтобы на
показательном процессе они сознались, что организовали эту забастовку по заданию
израильской и японской разведок- Менять их мы ни на
кого не будем.
- Извините... - сказал Круглый сорвавшимся голосом. - Я... Вы понимаете,
от города до кладбища семь километров. Я не уверен,
что смогу пройти их пешком. У меня это... извините, но я должен сказать: у меня
геморрой...
- Ничего, пройдете! - ответил Зотов. - Вы будете как раз тем козлом,
который ведет на убой все стадо. Не бойтесь, этих козлов
не убивают.
Но на лице Круглого еще было сомнение. И это начало выводить Зотова из
себя.
- Вот что, Круглый! - сказал он жестко. - Запомните: у вас нет выбора.
Сейчас вы отправитесь на армейские склады, соберете
транспорт продуктов и поедете на "Тяжмаш". И там любой ценой - вы поняли меня:
любой ценой! - вы наладите самые лучшие отношения
с их Забастовочным комитетом. Имейте в виду: мы будем следить за вами снаружи, у
нас есть НП напротив завода. Можете пить с ними
водку, можете обещать им все, что угодно, но завтра в восемь утра вы должны
вывести "Тяжмаш" на эти похороны...
- А если они не выйдут? - побледнел Круглый. Зотов снял очки и впервые
посмотрел Круглому в глаза.
- Я же сказал, товарищ Круглый: у вас - нет - выбора! Если вы не выведете
их на эти похороны, мы вас расстреляем. Идите! - и
когда Круглый вышел из своего собственного кабинета, Зотов возмущенно повернулся
ко всем остальным: - Мерзавец! Как кремлевские
пайки получать, так все первые! А как сделать что-то для партии, так у них
геморрой!
33.
"Тяжмаш", 16.47 по местному времени.
- Сидя в осаде, мы теряем инициативу, - говорил Акопян. - На заводской
теплостанции уголь кончится через шесть часов, а
тридцать тысяч человек не могут торчать в холодных цехах, ничего не делая. Мы
должны что-то решать - сейчас, сию минуту. Иначе
люди остынут и сами разойдутся по домам...
Забастовочный Комитет - семнадцать человек во главе со Степаном Зарудным -
сидел за длинным столом в пустом конференцзале
Управления "Тяжмаша", только Анатолий Гусько стоял у темного окна. Было
16.47, морозные зимние сумерки уже накрыли город,
заседание проходило при свечах. Перед каждым членом Комитета лежал карманный
магнитофон.
- Кто хочет высказаться? - спросил Зарудный. Несколько человек подняли
руки, а пожилой слесарь Дмитрий Говорухин сказал, не
ожидая приглашения...
ИЗ СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ЗАБАСТОВОЧНОГО КОМИТЕТА "УРАЛМАША"
Д. Говорухин (представитель инструментального цеха): Я не скажу за все 30
тысяч. Я скажу за свой цех. Люди настроены
очень зло. Злые люди, обозленные. На китовое мясо, на нормы выработки, на
мордобой милиции, на все. Если бы вы нас не сдерживали, мы
бы давно вывели танки за ворота и погромили всю милицию, освободили нашу Веру
Конюхову и, конечно, Стасова и Обухова. И я пришел
сказать от имени своего цеха: на кой черт вы нас сдерживаете? Чего мы ждем?
(Общий шум, разные выкрики и высказывания.) С. Зарудный: Тихо, тихо!
Давайте по порядку. Кузякин, моторный цех.
В. Кузякин (представитель моторо-сборочного цеха). У нас в цеху всего две
тысячи рабочих, но мы делаем моторы. Ну, то есть
двигатели. А двигатель, как известно, двигает весь танк... (Смех, голоса: "А то
мы не знаем?!", "Короче!") В. Кузякин: Знаете, да не знаете!
Когда создается мотор, то конструктор хорошо понимает, сколько весу такой мотор
может потянуть, на какой скорости и так далее. К чему я
это говорю? К тому, что наша забастовка не возникла стихийно. Стихийно она могла
возникнуть вчера, когда все цеха митинговали порознь, а
никто их в кулак не собрал. То есть, говоря по-нашему, мотора не было у
забастовки. А сегодня утром вдруг два гроба у проходной
появились, как с неба упали. И сразу вся забастовка как сама собой покатилась,
на хорошем моторе. Ну, мы же атеисты, мы знаем, что ни
гробы, ни моторы с неба не падают. Значит, этот мотор за ночь появился. И это
очень хорошо, что появился, потому что нынче вся
забастовка вразнос бы пошла, стихийно. Но теперь я хочу у тебя, Степан, прямо
спросить. От всего нашего цеха. Когда вы этой ночью мотор
для забастовки собирали, что вы думали? Куды целились? Ведь тут все свои, и мы
должны людям правду сказать: куда мы клоним? А то я
тебе прямо скажу: у нас в цеху люди так настроены: если этот мотор не тянет, так
мы новый соберем, ей-Богу! (Смех.) Нет, вы не смейтесь!
Я не шуткую. Люди так настроены: хватит слушать, как они нам по телику лапшу на
уши вешают! И хватит тебе из себя Леха Валенсу
строить, миротворца. Тут урал, а не Польша! Ты понял?
С. Зарудный: Кто следующий? Давай ты, Теличкина. От столовой.
В. Теличкина (от столовой): Я не от столовой, я от всех женщин. Если вы
надумали целый месяц бастовать, как в Америке, так
сразу скажу: нам вас кормить нечем! Ни месяц, ни даже неделю. В столовой
продуктов вообще на один день осталось, да и то, вы же знаете,
мороженное китовое мясо. С такого мяса ни ребенка сделать, ни, тем более,
бастовать...
А. Гусько: А как же в Польше "Солидарность" полгода бастовала?
В. Теличкина: Опять, "в Польше!" В Польше у кого больше, тот и пан! Там
вся страна Валенсе деньги на забастовку собирала. Но
если вы надеетесь, что у нас кто-нибудь даст вам хоть рубль на забастовку, то -
вот, шиш! На водку у нас последнее отдадут, а на
забастовку... Короче, я хочу Степана послушать, как мы бастовать будем? На какие
шиши?
(Голоса: "Правильно", "Давай, Зарудный, тебе слово!")
С. Зарудный: Немножко рано вы из меня речь тащите. Если бы пару минут
обождать, пока пять часов стукнет. Но ладно. Я вам
пока вот что скажу. Одно дело - готовить забастовку или даже восстание, а другое
- открыть ворота и сказать людям: "Вот армия, вот
милиция, они будут в вас стрелять, а вы идите под пули, не бойтесь!". Может,
некоторые храбрые и пойдут, но я на свою душу такой грех не
возьму вести людей на верную смерть. Даже если я вам признаюсь, что мы маленько
запаслись боеприпасами и у нас вполне есть шанс
прорваться сквозь окружение. Все-таки я офицер запаса и кое-чему нас в академии
научили и в Афганистане тоже. Но вот сейчас будет
ровно пять часов, и мы этого часа весь день ждали. А нам надо точно знать, что
там на Других заводах происходит и что в городе
происходит в связи с нашей забастовкой. Но теперь вот почти ровно пять часов и я
прошу всех подойти к окну. Сейчас мы получим какую-то
информацию и тогда вместе будем решать..."
Зарудный встал со стула и в сопровождении удивленных членов Забастовочного
Комитета подошел к окну, где уже давно стоял
Анатолий Гусько. Вглядываясь в темноту за окном, Гусько одновременно посматривал
на секундную стрелку своих ручных часов. Когда
часы показали 17.00, по ту сторону заводского забора, позади кольца милицейского
и армейского окружения, в окне одного из темных домов
вдруг вспыхнул ручной электрический фонарь и тут же зачастил прерывистой серией
коротких вспышек.
- Сообщение первое. Точка, - стал медленно читать эту морзянку Гусько. -
Поздравляем расширением забастовки...
- Ура! - крикнул кто-то. Но Зарудный тут же прервал:
- Тихо! Кто ведет стенограмму, записывайте! - и приказал: - Прошу всех
включить магнитофоны...
СТЕНОГРАММА ЗАСЕДАНИЯ ЗАБАСТОВОЧНОГО КОМИТЕТА (продолжение) Сообщения,
переданные Комитету в
17.00
"СООБЩЕНИЕ ПЕРВОЕ:
ПОЗДРАВЛЯЕМ РАСШИРЕНИЕМ ЗАБАСТОВКИ ТЧК К 15.00 ЗАБАСТОВКУ ОБЪЯВИЛИ
СЛЕДУЮЩИЕ ЗАВОДЫ
СТАНКОСТРОИТЕЛЬ ЗПТ ИНСТРУМЕНТАЛИСТ ЗПТ АВТОМЕХАНИЧЕСКИЙ ЗПТ ЧУЛОЧНАЯ
ТЕКСТИЛЬНАЯ ЮВЕЛИРНАЯ
ФАБРИКИ И СТАНЦИИ ЕКАТЕРИНБУРГ-ГРУЗОВАЯ ТЧК
НА СТАНЦИИ ЕКАТЕРИНБУРГ-ГРУЗОВАЯ С УТРА УДАЛОСЬ ТОРМОЗНУТЬ ЕЩЕ ТРИ ВОЕННЫХ
ЭШЕЛОНА С
БОЕПРИПАСАМИ ИЗ ИСЕТИ ТЧК В ИСЕТИ БАСТУЮТ ПАТРОННЫЙ И РАКЕТНЫЙ ЗАВОДЫ ТЧК ОБКОМ
ПАРТИИ НАПРАВИЛ
В ИСЕТЬ АВТОКОЛОННУ С МЯСНЫМИ И МУЧНЫМИ ПРОДУКТАМИ ТЧК НАМ УДАЛОСЬ УБЕДИТЬ
ОРУЖЕЙНИКОВ
ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ЭТОЙ ПОДАЧКИ ДО УСТАНОВЛЕНИЯ СВЯЗИ С ЗАБАСТОВОЧНЫМ КОМИТЕТОМ
УРАЛМАША И
ОСВОБОЖДЕНИЯ СТАСОВА И ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ АРЕСТОВАННЫХ ТЧК В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ЕЩЕ
ОДНА АВТОКОЛОННА
С ПРОДУКТАМИ ДВИЖЕТСЯ С АРМЕЙСКИХ СКЛАДОВ К УРАЛ-МАШУ ТЧК ЖДЕМ-ВАШИХ УКАЗАНИЙ
ТЧК
СООБЩЕНИЕ ВТОРОЕ:
В 14.40 НА ВОЕННОМ АЭРОДРОМЕ ВЫСАДИЛАСЬ ДИВИЗИЯ КГБ ЧИСЛЕННОСТЬЮ ПРИМЕРНО
1200 ЧЕЛОВЕК ТЧК
СЕЙЧАС ЭТА ДИВИЗИЯ ЗАНИМАЕТ ПОЛОЖЕНИЕ ВДОЛЬ ВСЕГО ШОССЕ ГОРОД - ОТЛЕТНОЕ ТЧК
ОДНОВРЕМЕННО НА
ГРАЖДАНСКОМ АЭРОДРОМЕ КОЛЬЦОВО ИДЕТ ВЫСАДКА ДВУХ ДЕСАНТНЫХ ДИВИЗИЙ ЗАПАДНОСИБИРСКОГО
ВОЕННОГО ОКРУГА ТЧК ОДНА ДИВИЗИЯ ВЫСТУПИЛА В СТОРОНУ ШОССЕ ГОРОД - ОТЛЕТНОЕ ЗПТ
ВТОРАЯ ДВИЖЕТСЯ
К ГОРОДУ ИСЕТИ ТЧК ВОКРУГ ИСЕТИ УЖЕ СКОНЦЕНТРИРОВАНО ПРИМЕРНО СЕМЬДЕСЯТ
ПРОЦЕНТОВ СИЛ ГОРОДСКОЙ
МИЛИЦИИ И ГОРОДСКОГО ВОЕННОГО ГАРНИЗОНА ТЧК НАБЛЮДАЕМ ТАКЖЕ ПЕРЕБРОСКУ ТАНКОВ ПО
ЖЕЛЕЗНОЙ
ДОРОГЕ ИЗ ПЕРМИ К ИСЕТИ И ИЗ ЧЕЛЯБИНСКА К ЕКАТЕРИНБУРГУ ТЧК
ИМЕЕМ РЕАЛЬНУЮ ВОЗМОЖНОСТЬ ЗАДЕРЖАТЬ ЭТИ СОСТАВЫ ЗПТ ЖДЕМ ВАШИХ УКАЗАНИЙ
ТЧК ПРИЕМ..."
Зарудный повернулся к Гусько, сказал негромко:
- Передай, что ответ дадим через час.
Гусько достал из кармана электрический фонарик и послал в окно короткую
серию вспышек.
После этого Зарудный вернулся за стол, сел и нервно вздрагивающими руками
закурил папироску "Казбек". Пожалуй, никто из
рабочих "Тяжмаша" никогда не видел этого самоуверенного, шумного и наглого
мастера в таком взволнованном состоянии.
Из "СТЕНОГРАММЫ ЗАСЕДАНИЯ ЗАБАСТОВОЧНОГО КОМИТЕТА" (продолжение)
С. Зарудный: Садитесь, садитесь! (Ждет, когда все сядут на свои места.)
Теперь вы знаете почти все. А про остальное легко
догадаться. Конечно, как сказал здесь Кузякин, эти два гроба с Наташей и Ириной
Стасовыми не упали с неба. Но мы были бы последние
идиоты, если бы притащили на завод эти трупы только для того, чтобы поднять
забастовку. За всю историю советской власти еще никто ни
разу ничего не добился от нее простой забастовкой. Ни в Новороссийске, ни в
Краснодаре, ни в Польше. Но сейчас мы имеем уникальную
ситуацию. Утром мы этой ситуации не имели, потому что не знали настроений на
других заводах. Ведь у нас в России всегда кто в лес, кто по
дрова. Но, кажется, подперло уже и тех, и других. Извините, я говорю невпопад и
не по логике, потому что волнуюсь. Короче, так. Гусько,
давай карту. (Гусько кладет на стол карту.) Вот наш "Тяжмаш", вот Отлетное
кладбище. А вот город Исеть, его на карте нет из-за
секретности, но мы его нарисуем - вот так (рисует). Теперь что мы видим? Как
докладывает наша разведка, семьдесят процентов
городской милиции, ГБ и военного гарнизона брошены вокруг Исети. Это и понятно;
там такое количество ракет, что десять Хиросим можно
за пять минут устроить. А про танковые снаряды я и не говорю! А остальные войска
здесь, вокруг "Тяжмаша", держат нас в блокаде. Чтобы,
конечно, не дать нам с исетцами соединиться. Все правильно, Теперь вопрос: если
бы власти хотели, как расписывал недавно Круглый, мирно
решить с нами все проблемы, стали бы они вызывать сюда танки из Челябинска,
дивизию гэбэшников из Москвы и десантников из Омска? И
почему они выбрали для похорон самое дальнее кладбище, хотя в городе есть четыре
других? И почему, как стемнело, дивизия КГБ
занимает позицию вдоль дороги на кладбище? Как бывший майор Советской Армии, я
могу вам сказать, на что это похоже. Это похоже на
западню. Нас хотят вытащить с завода, увести на кладбище, и на этой дороге
устроить нам то, что мы устраивали моджахедам в
Афганистане. Вот на что это похоже. Но, предположим, мы не полезем в этот котел.
Что дальше? Завтра, они перегруппируют войска и
придумают что-то другое. Потому что, когда у бастующих танки, пусть даже без
снарядов, у властей начинает очко дрожать, и они нас
войсками задавят. Значит, нам нельзя ждать до завтра. И вот тут я подхожу к
самому главному. Посмотрите на карту еще раз. Вы видите,
что, строя нам ловушку, они оставили почти весь город без прикрытия. Какие-то
небольшие части дежурят, конечно, у "Станкостроителя" и
"Инструменталиста", но небольшие. И в этом наш шанс. Сегодня вечером, прямо
сейчас, мы можем взять власть в городе, мы можем взять
обком, горсовет, телеграф, телевидение, радио - все! Потому что танки, которые
стоят сейчас у нас во дворе, имеют полный боекомплект.
Это было моим личным секретом до последней минуты, но теперь я могу вам сказать:
у нас есть оружие для первого прорыва. А как только
мы доберемся до "Урал-Грузовой", мы получим еще три эшелона боезапасов. Это
откроет нам путь на Исеть. Конечно, вы можете сказать,
что я авантюрист, что все равно нам не одолеть всех этих войск, которые они
бросят на нас со всей страны. Но тут есть одна подробность. В
Исети, как вы знаете, делают тактические ракеты. И если мы к утру их получим,
Стриж и Митрохин остановят все военные операции.
Потому что иначе мы просто раздолбаем весь Кремль этими ракетами, даже без
ядерных боеголовок...
(Шум, выкрики, споры, высказывания присутствующих.) Зарудный: Тихо! Я
такой же рабочий, как вы, а по всей стране таких, как мы,
- миллионы. И уже всех подперло. Наверно, так бабы чувствуют накануне родов.
Только в других городах нет такого шанса, чтобы вот
тебе сразу и танки, и снаряды к ним - аж шесть вагонов! А у нас есть. И еще
сотни наших "афганцев" с ночи разъехались по Уралу
поднимать народ и "афганцев" в других городах. Теперь они, как вы видели, готовы
и ждут наших указаний. Вот и все, братцы. Но я думаю,
что не вы должны решать восстание, а народ. Возьмите ваши магнитофоны, идите по
своим цехам и дайте людям послушать все, что мы тут
говорили. Если народ согласен на восстание, то каждый цех может стать полком. Но
все должны будут соблюдать железную дисциплину.
Однако об этом говорить еще рано, пусть люди сначала примут решение..."
Выходя из конференц-зала вместе с другими членами Комитета, Акопян
задержался возле нервно курящего Зарудного и сказал:
- На заводе сотня стукачей, не меньше. Весь твой план может рухнуть, если
хоть один из них до начала восстания выскочит с
завода.
- Я знаю, - ответил Зарудный и посмотрел на Гусько: - Что скажешь?
- Все проходные блокированы "афганцами", это раз. Второе: почти всех
стукачей мы знаем, и есть люди, которые за ними смотрят.
Но я все-таки пойду дам команду быть повнимательней... - и, подволакивая
протезную ногу, Гусько пошел к выходу.
- А что вы собираетесь делать с Вагаем? - спросил Акопян у Зарудного.
- А хрен его знает! - в сердцах сказал Зарудный. - Кто же знал, что все
так обернется? Заранее все не высчитаешь. Да пусть
пока сидит в котельной, не до него сейчас...
34.
"Тяжмаш" (продолжение).
Когда Гусько и Акопян вышли, Зарудный остался один. Загасив папиросу, он
подошел к окну и остановился, вглядываясь в темное
пространство. Из-за того что власти отключили подачу на завод электричества, все
вокруг погрузилось во тьму, и в небе проявилась
гигантская россыпь дрожащих зимних звезд. И Зарудному вдруг показалось, что он
один на маленькой круглой Земле, которая летит среди
этих звезд неизвестно куда - в небытие, в будущее? А вокруг - мрак Вселенной и
холодные звезды - черт их знает, есть на них жизнь? А
если есть, то неужели там тоже - танки, партийные лозунги, кирпичные заборы и
солдаты, греющиеся у костров перед заводскими
воротами? А за воротами, на заводском дворе, темной неясной массой возвышается
стальной настил с двумя гробами. И от всего этого
какое-то жуткое ощущение средневековья... Эта девочка, погибшая из-за куска
хлеба, эта женщина, поджегшая себя в дверях обкома
партии... У Зарудного никогда не было семьи и детей. Бабник, гусар, матерщинник
и грубиян - таким знали его рабочие "Тяжмаша", а до
этого таким же знали его в танковом полку в Афганистане. И даже те женщины, с
которыми сводила Зарудного постель, не видели его
другим. И все-таки женщины, дети и собаки льнули к Зарудному. Наверно, потому,
что только женщины, дети и собаки чувствуют
внутреннюю суть человека. Мат, грубость, водка и гусарство были лишь защитной
броней, за которой Зарудный прятал значительно большее
- свою почти врожденную вину за все, что его окружает, за все, что его
заставляли любить с детства и за что он шесть лет воевал в
Афганистане. Он родился в 1947 году в Мордовии, в женском лагере строгого
режима. Но не за колючей проволокой, а по другую ее сторону
- он был сыном начальника этого лагеря, полковника госбезопасности Зарудного,
известного на всю Мордовию своим звериным характером
и садизмом при допросах заключенных женщин. 17 тысяч женщин находились в этом
лагере - проститутки, воровки, политические,
"бытовички", - и каждый день там были сотни больных, обессиленных,
проштрафившихся женщин, для которых полковник Зарудный
придумывал все новые и новые наказания-пытки: карцером-крысятником, голодом,
бессонницей, жаждой, вырыванием ногтей, электрошоком
и просто мордобоем. Тем женщинам, которых Зарудный насиловал во время этих
пыток, он сам, своими руками, отрезал груди, уши... Затем
- мертвых или полумертвых - этих женщин сбрасывали в старую угольную шахту и
"списывали" как умерших на работе...
В 1953 году смерть Сталина положила конец развлечениям полковника
Зарудного. Но отвыкнуть от них полковник не мог. Ему было
тогда сорок два года, и со всей силой здорового мужика он теперь еженощно пытал
и насиловал свою жену. Шестилетний мальчик часто
просыпался по ночам от жутких криков матери, которой в соседней комнате отец
выкручивал грудь... Наконец, в середине лета она сбежала
от полковника к своим родителям в Кишинев, увезя с собой шестилетнего Степана.
Но отец прилетел за ними, избил мать до полусмерти и с
помощью молдавского КГБ посадил и жену, и сына в самолет и отвез обратно в
Мордовию. И ночные пытки жены продолжались месяц,
второй, третий..
Однажды, когда отца не было дома, мальчик показал матери пистолет, который
он выкрал из отцовского чемодана, и сказал, что
убьет отца. Мать отняла пистолет и избила Степана, крича, что не его собачье
дело, почему она кричит по ночам - может, ей нравится, что
отец ее мучает. Конечно, Степан не знал тогда, что его мать уже стала
алкоголичкой и мазохисткой, но видел, как она целыми днями сонно
слоняется теперь по квартире полуголая, с блуждающей улыбкой, постоянно
прикладываясь к бутылке и возбуждаясь лишь к вечеру, к
приходу отца. Уже в восемь вечера она прогоняла сына в его спальню, надевала на
себя зэковскую телогрейку и зэковские бутцы"говнодавы",
и в этом наряде сама провоцировала отца на новые развлечения...
Однако, когда Степану исполнилось семь лет, у матери еще хватило ума
поставить отцу условие: или он отошлет сына в Кишинев к ее
родителям, или устроит в Ленинград, в Суворовское училище. Отец выбрал
последнее.
В 1956 году, когда Хрущев развенчал "культ личности" Сталина и началась
реабилитация миллионов заключенных, полковник
Зарудный пустил себе пулю в висок, как еще несколько десятков начальников
лагерей сталинского ГУЛАГа. Это было правильное решение:
освободившиеся зэки все равно бы их пришили. Десять лет спустя, прилетев в
Мордовию на похороны матери, умершей от алкоголизма, 19летний
младший лейтенант Степан Зарудный нашел среди ее вещей скрипку и диплом
Кишиневского музыкального училища, а среди папок
своего отца - тетрадь с его юношескими стихами. К тому времени Степан уже знал
свою генеалогию. Его дед Гавриил Зарудный был до
революции земским учителем, и земскими же учителями были его прадед и прапрадед,
и все их многочисленные братья, один из которых
даже работал с отцом Ленина (Ульянова) в тамбовской гимназии.
Коммунисты сломали наследственную традицию русских просветителей. Мальчик,
который в юности писал стихи и женился на
молодой провинциальной скрипачке, стал полковником КГБ, садистом и палачом,
сгубил свою жену и отдал сына в рекруты, в армию,
вырваться из которой Степан смог только после ранения в Афганистане.
И всю свою жизнь Степан терзался ненавистью к коммунистической системе и
собственным бессилием. И уходил от этой боли в
пьянки, в работу, в баловство с бабами, среди которых ему нередко попадались
партийные или комсомольские функционерки. Эти бабы, днем
закованные в панцири своей партийной бесполости, ханжеского пуританства или
модного теперь русского шовинизма, превращались по ночам
в сексуальных фурий с неукротимым темпераментом хорошо, на партийных харчах,
откормленных кобылиц. Но даже в постели, крича от
наслаждения, они не забывали о своей власти над миром, они упивались своим
всесилием и никак не могли понять, почему Зарудный
отказывается от всех перспектив блистательной партийной или административной
карьеры, которую они могли бы открыть перед ним, даже
не прекращая полового акта, одним телефонным звонком.
Зарудный же испытывал некое мстительное удовлетворение от возможности хотя
бы по ночам е... эту ненавистную ему власть, не
принимая ее подачек. То, что он оказался в некотором роде главой уральских
"афганцев", было почти случайностью, вытекающей лишь из его
холостяцкого образа жизни и его рабочей, по сути, должности. Бывшие солдаты"афганцы"
видели в нем своего, не продавшегося властям.
Поначалу этот его авторитет у местных парней-"афганцев" просто тешил его
самолюбие, но затем он вдруг обнаружил, что в его, если угодно,
подчинении оказалось несколько сотен солдат, прошедших жесткую школу
Афганистана. Даже те из них, которые год назад клюнули было на
угар великорусского шовинизма и на лозунги "возрождения России", - даже эти
парни очень быстро остыли в ночных очередях за хлебом. И
тогда Зарудный впервые задумался о возможностях, которые таила в себе эта не
угнетаемая властями солидарность "афганцев" по всей
стране. Он подсчитал, что за девять лет войны в Афганистане через армию прошли
не меньше трех миллионов солдат. Даже если половина
из них ничего там не поняла или скурвилась и ушла в услужение новому
"Патриотическому правительству возрождения России", все равно
полтора оставшихся миллиона можно даже среди ночи поднять одним кличем "Братцы,
"афганцев" бьют!". А полтора миллиона солдат -
немалая сила.
И Зарудный стал исподволь присматриваться к уральским "афганцам",
сортировать их, отсеивая стукачей, дураков и "патриотов" с
мозгами, уже необратимо промытыми коммунистической идеологией. Заодно он
осторожно выяснял, что верховодит "афганцами" в соседних
городах и даже за пределами Урала. У своему удивлению, он очень скоро обнаружил,
что стукачей и дураков, оболваненных партийной
пропагандой, оказалось не так уж много. Ненависть ко всему коммунистическому,
которую он так старательно скрывал всю свою жизнь, это
новое поколение, эти 25-30-летние "афганцы" высказывали открыто, не таясь,
словно сами лезли на рожон и только искали случая крикнуть
на всю страну "Ну хватит уже! Хва-тит! Пошли крушить все к еб... матери!.."
Но даже среди той гвардии, которую отбирал для себя Зарудный, не было
посвященных в его истинный прицел. Да неделю назад он и
сам-не смог бы сформулировать свои цели. Он просто ЖДАЛ. Только ждал не
пассивно, а как профессиональный офицер, постоянно
проигрывая в уме различные варианты возможного боя. Потому что способ
уничтожения коммунистической системы Степан Зарудный
признавал только один: силовой, армейский...
И когда Стасов, Обухов и мать погибшего "афганца" Вера Колесова оказались
за милицейской решеткой, а Ирина Стасова сожгла
себя в дверях обкома партии, что-то толкнуло Зарудного в душу, что-то сказало:
"Все! Это ТА ситуация! Это может поднять всех
"афганцев"! Сейчас или никогда!.."
А остальное - похищение Вагая, и шести вагонов с боеприпасами,
исчезновение двух сотен самых надежных "афганцев" с
территории "Тяжмаша" и их появление на заводах в Исети и в других уральских
городах - это все было только началом тех планов, которые
он вынашивал по ночам, почти не веря, что когда-нибудь станет осуществлять их.
Теперь, стоя у темного окна и ожидая решения бастующих
рабочих, Зарудный гадал и пытался понять то, что не суждено знать наперед ни
одному человеку, затевающему мятеж, восстание, переворот,
революцию, правильно ли выбран момент.
Там, за кирпичным заводским забором, стоит сейчас кольцо милицейского и
гэбэшно-армейского оцепления, но только эта враждебная
полоса отделяла теперь Степана Зарудного от всей остальной России. Он не думал
об этой полосе, он знал, что прорвать ее не составит
труда. Но что ждет его за этой полосой, во тьме России?
35.
Екатеринбург, 17.25 по местному времени.
Длинный обкомовский лимузин "Чайка" катил по черным, без уличных огней
улицам, враждебно притихшим в морозном январском
вечере. За "Чайкой", ревя дизелями, двигалась колонна тяжелогрузных шестиосных
рефрижераторов. Поеживаясь на заднем сиденье
лимузина не столько от мороза, сколько от страха, Серафим Круглый нервозно думал
о предстоящей встрече с Зарудным и забастовщиками
"Тяжмаша". Какого х... он должен заискивать перед этим быдлом? Расстрелять их
надо к чертям - прямо на заводе!
Но расстрелять забастовщиков мог только Зотов, а Зотов не хотел атаковать
"Тяжмаш", чтобы не повредить цеха по производству
танков. Танки, похоже, очень скоро понадобятся Стрижу и Митрохину. Не зря этот
Зот
...Закладка в соц.сетях
