Жанр: Боевик
Пауки
... с северо-востока на юго-запад. Крупные
сбытчики отправляли его мелкими партиями по пятьшесть
килограммов с проверенными курьерами. Основное
обязательное условие опиумной тропы — ее расчлененность
— курьер в лучшем случае знает только человека,
которому он передаст груз, а чаще просто отдает неизвестному,
который назовет условный пароль. Арест курьера
просто прерывает цепь, и дело заканчивается — он и при
желании никого не может назвать.
Цепь сбытчиков наркотиков действовала обычно с ужасающей
точностью, оставаясь в течение многих лет нерасшифрованной.
Тайна перевозок обеспечивалась не только
солидным вознаграждением, но и грозившей курьеру-отступнику
смертью.
Когда опиумное поле на берегу Иссык-Куля срыли,
структура "подпольного синдиката" изменилась, но многое
свидетельствовало о том, что тайная тропа через Мубек
по-прежнему существовала.
И все-таки преступники все больше "клали глаз" на
затерянные в отдаленных горных районах клочки земли,
куда годами не заглядывала никакая проверка. Богата
такими местами была и Мубекская область.
Разница — более чем в сто тысяч рублей на каждом
килограмме опия — присваивалась в пути от маковой
головки до шприца. Это была доля перекупщиков и всех
тех, кто обеспечивал его охрану, кто предоставлял помещение
для хранения.
Тура понимал, что часть огромных этих сумм шла тем, кто
однажды дал на службе присягу бороться с распространителями
наркотиков, а потом, присягнув и Моммоне, взял на
себя обязательство не ловить курьеров с опием, не досматривать
их багаж, предупреждать об опасности и приходить
на помощь, когда торговцам и курьерам грозит опасность...
— Тура, — негромко окликнул его Аминов и подал
конверт. — Я думал, ты задремал. Вот, что тебя интересует.
Не пропадай, звони.
— Обязательно, — под взглядом нескольких друзей
Аминова, зашедших в кабинет, Тура, не читая, сунул результаты
экспресс-анализа в карман. —Спасибо.
В коридоре он нос к носу столкнулся с Какаджаном
Непесовым. Как было заведено при нем, при Халматове,
Какаджан после дежурства не ушел отдыхать, остался на
службе. Тура и сам сутками, пока тяжкое преступление
оставалось нераскрытым, не вылезал из отдела.
— Устоз! — Какаджан был искренне рад встрече. —
Как здоровье? Как ваши?
— Все хорошо, спасибо, — он снова с сожалением
подумал, что если Какаджан и станет начальником уголовного
розыска какого-нибудь из районов области, то ему,
Туре, все равно никогда уже не обговаривать вместе
с ним общие дела, не утверждать его планы оперативных
мероприятий. Никогда больше им не работать вместе. —
Расскажи, какие новости. Что ребята привезли из командировок?
Они отошли к лестнице, остановились у лифта, который,
сколько помнил Тура, никогда так и не был пущен, как
и многие другие усовершенствования в Мубеке.
Однажды, несколько лет назад, Отец-Сын-Вдохновитель
лично посетил управление. Подготовкой занимались
всерьез, и когда лучезарный гость вошел в лифт, по рации
передали команду в машинное отделение на крыше, где
шесть дюжих милиционеров вручную — лебедкой — подняли
кабину лифта на второй этаж, где находился кабинет
Эргашева.
— Почти ничего, устоз. Сабирджон Артыков после своего
освобождения сильно изменился. Со старыми друзьями,
сверстниками почти не общался. Видели его как-то в солидной
компании, в ресторане. Все были хорошо одеты,
наели и напили на крупную сумму.
— А еще?
— Одежда у него импортная, вы заметили. Куплена на
чеки. Нарижняк, следователь, на совещании сказал, что
Сабирджона опознали продавцы магазина "Березка", он
приезжал туда вместе с неизвестным мужчиной. Мы считаем,
что Артыков был у него телохранителем.
— Как его характеризуют?
— Неровным. Но в целом-то парень был неплохой.
Пробовал сочинять песни, играл на гитаре, писал стихи...
— Как там наши ребята в розыске?
— Все нормально, устоз.
— Ты чем-то расстроен?
Какаджан приблизил загорелое, с малозаметными оспинками,
привыкшее оставаться бесстрастным, лицо, тяжело
вздохнул:
— Новость для вас не очень приятная, но, думаю, лучше
предупредить. На вас зарегистрировано уголовное дело...
— По поводу нового двигателя?
— Да. Насколько мог, я объяснил про вас Нарижняку,
но ведь вы знаете: прокуратура! Им кажется, что мы
в милиции все — одно целое, все заодно. Что вы, что
Гапуров...
— Будем надеяться на лучшее, — пожал плечами Тура.
— Все же я беспокоюсь за вас, устоз. Следователь
возбудил по сто сорок девятой части первой. Как злоупотребление
должностным положением. Я слышал, как Равшан
Гапуров водителю обещал, что его не возьмут под
стражу, если он будет показывать, будто вы были в курсе.
Но, как мне кажется, Алик держится пока. Вы бы сходили
к Нарижняку. Мало ли как обернется? Хотите, я с ним
поговорю, устоз? Прямо сейчас!
Тура спустился в вестибюль по боковой лестнице, остановился
около аквариума. В бирюзово-мутной прорве тихо
пузырилась, радужно вспыхивала яростной расцветкой
тропических рыб, сопела и булькала немая жизнь. Интересно
знать, чем пленили крутое сердце Эргашева эти
юркие, ослизлые, пестрые существа с пугающе красными
глазами водяных упырей?
Мимо ходило великое множество людей — озабоченных
и праздных, смеющихся и встревоженных, рядовых
и начальственных, но почти никто из них уже не замечал
Туру, будто он накинул на себя плащ невидимки. Он был
здесь чужой. И вполне нежеланный. Ну что ж, здесь свет
клином не сошелся. Надо поискать, где же все-таки сходится
этот пресловутый клин? И вообще — как он, собственно,
выглядит — свет, сошедшийся наконец клином?
Тура оперся спиной на прохладное толстое стекло аквариума,
достал из кармана конверт Аминова и быстро
вскрыл его.
На официальном бланке — "Управление внутренних
дел мубекского облисполкома. Экспертно-криминалистический
отдел. Справка эксперта. К уголовному делу не
подшивать" — было написано от руки:
"Т-щу Халматову Т.
Согласно результатам произведенного экспресс-анализа
представленная на исследование жидкость не содержит
характерных компонентов коньяка заводского изготовления.
Эксперт-химик ЭКО мубекского УВД капитан милиции
М. Аминов".
— Тура-ака! — тихо позвали. Он обернулся и увидел
рядом хромого Халяфа. — Генерал знает, что вы в управлении,
приказал срочно подняться к нему.
Тура спрятал конверт в карман, усмехнулся:
— Я думал, Халяф, что у вас в управлении никто не
работает. А вот, гляди, пять минут простоял тут — уже
кто-то успел доложить...
Халяф молча смотрел ему в лицо — понять, о чем он
думает, было невозможно. Тура легонько похлопал его по
плечу и неожиданно для себя спросил:
— Халяф, а ты этих рыб любишь?
Халяф сморгнул и сказал без всякого выражения:
— Мы кормим друг друга...
— О-о, сердит ты на меня, — Эргашев прошел
вдоль длинного приставного стола, вернулся к Туре.
— Знаю. На свадьбе не подошел. Уехал, не прощаясь.
Считаешь меня во всем виновным. Я, между прочим,
не одобрил Яхъяева на свадьбе. Ни его, ни раиса.
Сказал им: "Вы виноваты оба! Найдите Халматова.
Втроем выпейте по сто пятьдесят — и чтоб без обид!"
Мужики мы? Или кто? — Генерал поднял на Туру
желтые яростные глаза. — Побежали тебя искать —
тебя и след простыл...
Хал матов промолчал.
"Рахматулла Юлдашев, видимо, не очень обиделся на
Яхъяева за то, что тот унизил жениха в его же доме... Да
и генерала, похоже, это не особо потрясло".
— Как живешь? Надежда переживает, наверное? —
спросил Эргашев.
— Ничего. У меня жена — белоруска...
Эргашев усмехнулся, понимающе помотал головой:
— Зовет в Москву, наверное...
— Все бывает.
— Поедешь? Или как?
— Нет, — быстро и твердо отрезал Тура.
Генерал долго, внимательно смотрел на него, потом
равнодушно заметил:
— Смотри сам. Улугбек учится?
— Да, все в порядке.
— Ты не думай — я не забыл о тебе, — вдруг очень
сердечно сказал Эргашев. — Ты знаешь, я всегда считал
тебя своим лучшим сотрудником. Что-нибудь сообразим.
Дай мне только немного времени. Период сейчас такой.
Насели на меня. Комплексная проверка по всем линиям.
В каждую дырку лезут. И все хотят понять — на коне
Эргашев или уже нет?
Генерал сел за стол, вынул из стакана шариковую
ручку, подвинул к себе какой-то документ, чтобы расписаться,
но ручка не писала. Он черкнул раз-другой по
бумаге — шарик отказал. Генерал скрипнул зубами, переломил
в кулаке ручку и швырнул обломки на стол.
— Черт бы их побрал! Ты думаешь, мне легко? —
заорал он Туре. — Ты представляешь, как под меня копают,
как сверху давят! Как за горло хотят взять! Но все у них
напрасно! Это My бе к. Могут и по рукам дать пакостникам!
Или тебе это уже безразлично?! С глаз долой — из
сердца вон?
— Вроде бы нет, — Тура пожал плечами.
— А если не безразлично, то должен понимать: тут
политика! И запомни — в политике, как в шахматах: не
сделал нужный ход в соответствующий момент, сразу ухудшил
свою позицию. Тебе это ничего не говорит?
— Даже не шепчет, — спокойно ответил Тура.
— А зря! Проверяющий по борьбе с наркоманией, эта
толстомордая задница, все время у меня интересуется —
может быть, Пак или Халматов располагали какими-нибудь
дополнительными данными? —¦ Эргашев пристально
взглянул на Туру. — У обоих, мол, много друзей, обширные
связи, могла пройти какая-нибудь интересная информация...
Понимаешь? Было бы неплохо, если б я смог чтонибудь
пообещать.
— Нет, — Тура спокойно выдержал его взгляд.
— Хотя бы на ближайший месяц, квартал! Это не Равшану,
это мне лично нужно! Подумай, Тура, ты еще не
видел человека, которого о чем-то просил Эргашев...
— Да, не видел, — кивнул Тура. — Но я ничем не могу
вам помочь...
Он знал, что сейчас, в этом кабинете, решается его
судьба. Упомяни он о Сувоне-чайханщике — и неизвестно,
как все будет. И хоть в политике разбирался он мало, но
в шахматы у Эргашева, случалось, выигрывал.
Чайхана с ковром, с мокрыми пиалушками в тазу, по
соседству с центральным универмагом — ЦУМом и рестораном
"Москва" больше для него как бы не существовала.
Забыть, забыть...
— Ты что? — генерал увидел, что Халматов хочет
о чем-то спросить.
— Все знают — мне совершенно наплевать было, какой
двигатель стоит на машине. Никогда ни к кому я не обращался
по этому поводу! Инспекция по личному составу
вам наверняка сообщила, что городские жулики называют
меня "нищим начальником". Но с непонятным упорством
меня хотят отдать под суд...
Эргашев вздохнул:
— Ты знаешь, что этим занимается прокуратура... Их
хлебом не корми — дай возможность попугать нашего
брата милиционера...
— Какой прок от этой истории? Воспитание? Наглядный
урок остальным? Смотрите, мол, — Халматова, кавалера
трех орденов, подполковника милиции, и то посадили?!
— Вопрос о твоем аресте пока не стоит!
— "Пока"! Могу я быть уверен, что управление сделает
все, чтобы меня защитить?
Генерал вышел из-за стола:
— Ты бы устроился на работу, Тура. Куда-нибудь! Чтобы
можно было доложить: так и так, мол, человек осознал,
трудится... Хочешь, позвоню в тот же Мубекирмонтаж.
Там, кажется, требуется юрисконсульт... Это хорошее место...
Хал матов все понял:
— Спасибо. Я подумаю.
Он все-таки решил поговорить с Нарижняком, как советовал
Какаджан. Поднялся выше этажом, постучал
в дверь — следователь был один, что-то писал.
— Прошу... — с удивлением взглянул на Халматова. —
Садитесь. Чем обязан?
Тура подвинул стул.
— Я отвлекаю вас, но все, о чем я говорю, слишком
важно для меня...
Нарижняк безучастно смотрел на него, загорелые руки
его шевелились, словно он что-то растирал в мягких подушечках
пальцев.
— Я проработал много лет и знаю: у вас может быть
один резон в привлечении меня к уголовной ответственности...
Если вы хотите изолировать меня на время поиска
убийцы Пака. Главная-то ваша задача, как я понимаю,
раскрытие убийства в кафе "Чиройли"...
— Продолжайте.
— Я могу только повторить. Я бы мог вам помочь.
У меня опыт. Я знаю здешних людей. Три года я работал
в министерстве, занимаясь в основном раскрытием
убийств...
Следователь хмыкнул:
— Извините, я вас должен перебить. Раскрытие убийств
относится к компетенции органов прокуратуры. Милиция
— орган дознания — не расследует убийств.
Тура грустно усмехнулся:
— Вы понимаете, о чем я говорю.
— Я-то понимаю. Это вы не хотите меня понять. Орган
дознания выполняет поручения следователя! По делам,
отнесенным к компетенции органов прокуратуры, следователь
выносит постановление и посылает начальнику органа
дознания. Странно, что вы до сих пор этого не знали.
Никаких убийств милиция не раскрывает...
— Это уж точно! — согласился Тура. — Я вот
не знал до сих пор этого и раскрыл тридцать два
убийства...
— Не должен работник органа дознания заниматься
тем, что ему не положено! Есть закон! — Нарижняк как-то
сразу, по-детски, начал сердиться, но тут же взял себя
в руки. Накрыл золотое перо колпачком, положил ручку
в карман. Разговор все равно был безнадежно испорчен.
— Может быть, потому вы так и работаете, что не знаете
своих полномочий... Я тут смотрел недавно фильм — в нем
милиция все время расследует убийства.
Тура развел руками:
— Извините. Выходит, все двадцать шесть лет я занимался
не своим делом.
Из газет:
"Антиолимпийская программа противников разрядки
Неизвестные лица в ряде западных стран запугивают
по почте и терроризируют по телефону спортсменов,
которые выступают за участие в Олимпиаде.
Британский толкатель ядра Джеф Кейнс сообщил журналистам,
что ему присылают письма с угрозами от
имени членов некоего гимнастического общества "Соколы".
Такие же письма получает и другой английский
спортсмен — Себастьян Коэ. "Это типичное явление,
— говорит тренер Стюарт Сторней. — Таким способом
оказывается нажим на многих сторонников ОлимпиаДЫ..."
Тура прошел через малый двор. Вовсю цвели диковинной
величины розы — подарок управлению от Отца-СынаВдохновителя
в день возвращения его из Индии. Навес из
виноградника сплошной зеленой крышей скрывал от солнечных
лучей, во дворе всегда было чуточку сумрачно
и прохладно. Журчал никогда не перекрывающийся водопроводный
кран для полива.
У Халматова на секунду сжало сердце — показалось,
что он в последний раз идет по этому двору.
— До свидания, товарищ подполковник, — козырнул
ему вахтер.
— Прощай, Садык...
Тура вышел за ворота, и на него сразу обрушился
тяжелый мубекский зной, не сравнимый ни с каким другим,
резко континентальный зной, объединяющий Голодную
степь и пески Кызылкума в единое засушливое пекло.
Административный комплекс — одинаково серые, мало
отличающиеся друг от друга унылые здания областной
милиции, прокуратуры, суда и КГБ — казался безлюдным,
полностью испепеленным солнцем, ни одной открытой форточки,
ни одной отдернутой шторы.
Тура вспомнил, что обещал жене позвонить после похода
в управление. Она сильно нервничала, стараясь изо
всех сил не показывать этого.
— А чего звонить? — удивился Тура, пропадавший
раньше из дома на недели.
— Хочу знать! Я хочу быть в курсе дела! — сердито
ответила Надежда. — Мне надо знать хотя бы, где ты
находишься...
— Надечка! — обнял ее Тура. — Что с тобой? Куда
я денусь?
— Не знаю! — отрезала Надежда. — Мне кажется, что
ты затеял с местными тонтон-макутами рискованные игры...
Вспомнил об утреннем разговоре, зашел в будку телефона-автомата,
набрал номер. Трубка так раскалилась,
что ее было больно прижимать к уху.
— Надечка! Это я, живой, здоровый и пока на воле...
— Смеешься еще?
— А что мне делать остается? Кто-нибудь звонил?
— Тебя Силач разыскивал. Просил, как только объявишься,
срочно ехать к рынку. Он тебя будет ждать
у палатки "Граверные работы"...
— Целую, родная, не грусти...
Тура обогнул Центр по начислению и выплате пенсий
и пособий, а попросту говоря — собес. Фасад его украшал
огромный цветной транспарант:
"Работники социального обеспечения! Улучшайте
культуру обслуживания опекаемого контингента!"
Впереди был почти безлюдный проспект с тремя отстоявшими
друг от друга на километр автобусными остановками.
— Н-да... — сказал себе Тура. — У пешехода совсем
другие представления о градостроении, чем у человека
в машине.
Автобусов видно не было. Редкие прохожие на гигантских
пустых плоскостях проспекта казались дрессированными
мышами, запущенными в игрушечный лабиринт.
Рядом с остановкой был установлен стол, весы. Вокруг
— ящики с персиками и небольшая, выросшая тут же,
у Туры на глазах, очередь. Ненадолго она привлекла его
внимание.
Худой выпивший продавец не торопился, он лениво
разговаривал с дежурным сержантом из горотдела. Оба
вели себя, словно никого вокруг не было. Очередь беспрекословно
ждала.
На стене автобусной остановки висел плакат:
"Уважаемые пассажиры! Не забудьте, что вывоз сельскохозяйственных
продуктов за пределы республики категорически
запрещен". Продавец по-прежнему разговаривал
с милиционером, очередь ждала.
"Вежливость в их понимании, — подумал Хал матов, —
распространяется лишь на тех, кто стоит выше..."
Тура был уверен, что хамство торгашей как бы компенсирует
их за необходимость унижаться, обвешивать, торговать
гнилью, слыть жульем.
Но милиционер! В бытность начальником уголовного
розыска ему почти не приходилось это наблюдать. Или он
этого не замечал? Не хотел замечать?
Постовой вел себя как человек, обладающий полной
и всеобъемлющей властью над горожанами.
— Товарищ сержант! — неожиданно для себя громко,
по-милицейски приказал вдруг Халматов. Милиционер
вздрогнул. — Идите на пост! Сейчас же! А вы приступайте
к работе.
Сержант не спросил: "Кто вы? Документы?" У него не
возникло ни тени сомнения в праве Туры приказывать.
— Вас понял, —он козырнул злобно, повернулся и медленно
пошел вдоль проспекта.
— Вам персиков? — продавец тотчас подошел к нему,
хотя Тура и не стоял в очереди. Люди молчали.
Тура кратчайшим путем пошел к рынку — вначале
к гостинице по аллее, упиравшейся в памятник Отца-Сына
Вдохновителя — геометрический центр окружности из
мраморных плит, поднятых над площадью.
Памятник убедительно смотрелся на фоне девятиэтажной
гостиницы "Мубек", распахнутой, как книжка, перед
мемориалом Славы. Сразу за мемориалом светился куполами
банно-оздоровительный профилакторий — с комнатами
для массажа, финской и русской банями и вынесенными
наружу огромными фигурными люстрами — подарком
директора хлопкоочистительного комбината.
Тура прошел мимо чайханы, бросил взгляд на окно.
В свободной от занавески части стекла виднелся таз с мокнувшими
пиалушками, несколько чайников-инвалидов
с жестяными носами. Ковер висел на своем месте — на
стене, сбоку от окна.
— Салам, — приветствовал Туру Силач, сидевший в Автомотрисе.
— Тебе Надежда передала, что я здесь?
— Да. Что случилось?
— Сейчас, — Силач поднял стекла, вышел из машины,
запер дверцу. — Мне тут пошептали, что коньяк на свадьбу
привез Яхъяев. А взял он его не у себя, а здесь,
в диско-баре, у базара. Люди верные сказали, — он погремел
в кармане наручниками, однако стальные браслеты
так и не появились на свет.
— Так что — выходит, что дал Яхъяеву коньяк Шамиль?
— спросил Тура.
— Вот именно, — довольно закивал Силач. — Перст
судьбы! Шамиль, из-за которого меня выгнали! Заведующий
диско-баром, он же старший бармен!
— У него еще есть коньяк?
— Да. За дверью в ящике. Мне объяснили, где. Шамиль
сейчас вышел, скоро придет.
Они еще постояли у граверной.
"...Дорогая мамочка! Желаю Вам много радостей и улыбок,
— машинально прочитал Силач каллиграфически написанный
образец на витрине, — а все Ваши надежды и желания
чтобы сбылись. С поздравлениями. Ваша дочь..."
Одна сторона граверной рекламировала работы "за
здравие" — на подарках, поздравлениях, адресах, с другой
висели надписи "за упокой".
— Ну что ж, если нас не уводят, то добыл ты информацию
классную! Смотри! — Тура достал справку эксперта-химика.
— Коньяк, оказывается, непростой...
Силач быстро пробежал справку глазами:
— Самодельный! Запальной! По-видимому, из спирта
и чая. Аи да Шамиль! Аи да молодец! То-то мне сказали,
что Шамиль наливает его только пьяным клиентам. Когда
все равно, что пить. И конечно, продает чужим, проезжим.
Здесь он налакался, а опохмеляться будет дома.
— Я думаю, что у Сабирджона в "Чиройли" был в сумке
именно этот коньяк...
Они походили по рынку, но так, чтобы не терять из виду
вход в диско-бар.
— "Опять я посетил печальный уголок..." — юродствуя,
запел Силов, лениво прогуливаясь между торговыми рядами.
— Именно здесь будет установлен памятник моей
глупости с надписью: "Проходите мимо!" Именно здесь
я наколол однажды Шамиля и сгорел на этом. Именно
здесь на свою голову я стал "качать права" с мафией...
— А что ты должен был сделать?
—-. Пройти тогда сторонкой! Мимо! — Силач показал на
женщин, торгующих срыком1. — Как, например, мы проходим
сейчас мимо вот этого вернейшего средства от простуды
и дурного глаза. Глядишь, все бы и обошлось...
— Не обошлось! — Халматов положил ему руку на
плечо. — Было бы что-нибудь другое! Сбытчики фальшивого
коньяка или шулера-гастролеры... Что-нибудь все
равно было. Как говорят — "если судьба решила, гости
обязательно заявятся". Результат был бы тот же... Вон,
погляди... — Тура показал глазами вдоль ряда.
— Я вижу.
Недалеко от них несколько цыганок в шароварах, в бархатных
жилетах поверх платьев вовсю торговали дрожжами.
У каждой в руках было не больше двух пачек —
о спекуляции и речи быть не может! Продав их, выручку
передавали огромной толстой "баронше" с медалью "Материнская
слава" на жилете. Та сразу же совала в руки
1 Срык — растение, считающееся целебным.
'!¦
продавщиц все новые пачки дрожжей. Сколько их было
спрятано у нее в шароварах? В бюстгальтере?
Встретившись с Халматовым глазами, "баронша" в первую
секунду изменилась в лице, что-то тихо сказала компаньонке
— высокая, с тяжелыми золотыми перстнями
цыганка мгновенно обернулась, посмотрела на Туру и быстро
ответила. Обе засмеялись — Хал матов и Силач для
них были уже не опасны.
Они вернулись к палатке со стороны, увешанной грустными
тарелками с фотографиями для памятников. Сколько
Тура помнил, на тарелках всегда писали три слова:
"Любим, помним, скорбим..."
— Шамиль пришел, — сказал Силач, наблюдавший за
входом в бар. — Пошли.
За дверью торговой точки, носившей непривычное название
"Диско-бар", на них сразу обрушились раскаты
музыкального грома. Казалось, внутри должны были плясать
и бесноваться орды, наэлектризованные пугающими
звуками Вселенной. Им надлежало орать, ломать мебель,
стоять на ушах, разносить аляповатую постройку, воздвигнутую
на краю Центрального базара и служившую некогда
— на памяти Туры — рубочной мясного павильона.
Однако в диско-баре, как оказалось, сидело всего несколько
пар. Зал был освещен еле-еле — система "интим".
В потолке, задрапированном темной тканью, мерцало
несколько круглых ламп, оформленных, как светлячки.
Витрина за стойкой была декорирована финскими
конфетными коробками, разноцветными бутылками виски,
джина, аперитивов, яркими коробочками американских
сигарет. У кофейного агрегата, сбоку, стояла голосистая
японская дека, создавая музыкальный фон рок-парада. Во
всем этом великолепии сидел Шамиль и, склонив чуть,
голову, закусив кончик языка от усердия, писал.
Ах, волшебство театральной декорации! О могущество
торгового дизайна! Мечтания провинциалов о красивой
жизни. Всеобщее согласие в том, что на подобную красоту
можно только смотреть, попробовать эти лакомства жизни
нельзя, ибо все — реквизит, выдумка, обман чувств.
Коробки финских конфет пусты, в бутылках — чаР
вода и жидкость для мытья окон, в пачках сигарет -
остатки виргинского аромата, а достойный служащий мес!
ного общепита Шамиль — откровенный бутлегер, во;
и убийца. И писать он скорее всего не умел, а знал только
арифметику, праматерь коммерческих наук.
— Время и мудрость новое диктует, — сказал Туре
Силач, кивнув на Шамиля. — И пойман — не вор...
От входа, спрятанные интимным сумраком, они наблюдали
с интересом за Шамилем, ведущим на листочке хитрые
свои расчеты.
Когда-то давно, лет двадцать назад, еще сопляком,
Шамиль был лихим поездным вором. Но однажды где-то
под Боготолом он сорвался с крыши, угодил под колеса.
Ампутировали ногу, и Шамиль — редкий случай среди
воров, посвятивших себя "вольным кражам", — закончил
курсы продавцов, встал за прилавок. Но здесь он оказался
чужим — без друзей, без поддержки, без "замазки", и боролся
он, как зверь, за то, чтобы торгаши перестали видеть
в нем урку, признали одноногого своим. Дважды ОБХСС
почти хватал Шамиля за руку с левым товаром, но оба раза
ему удавалось выкрутиться, не прибегая к помощи покровителей,
которых у него и не было, и не поставив под удар
ни подельщиков с базы, ни снабжавших его "цеховиков".
Злобная
...Закладка в соц.сетях
