Жанр: Боевик
Пауки
...ически гоняет степью
мимо Урчашмы, мимо постов ГАИ. Про которую рассказывал
Тулкун Азимов...
— Очень похоже. Может, Бахадиров этот в тот день так
и раскумарился во дворе Маджидова. А потом и совершил
кражу. Хозяев сутки не было дома...
— Бахадиров все время оказывается у Салима на
дороге. И тот ему подкидывает...
— Но что их соединяет?
— Салим — юрист. И Бахадиров — тоже. Может, вместе
учились? Вместе промышляли наркотиками...
— Для нас очень важно, что Уммат по каким-то причинам
берет на себя чужие кражи!
— Если его попросят ! А точнее, если заплатят! Равшан
ведь заинтересован в проценте раскрываемости!
— Я понял! Торгаши, которых он прикрывает, общепитовцы,
оплачивают из своего кармана, а еще точнее, за
счет обкрадываемых, обмериваемых и обвешиваемых
в магазинах граждан, видимость стопроцентной раскрываемости
преступлений... Ведь если Равшан даст процент
ниже, ему не усидеть. Даже генерал его не поддержит...
— Я думаю, он все это знает... Да и в Ташкенте люди не
без глаз... — Силач, казалось, забыл об Автомотрисе,
и она бежит сама по себе, позволяя ему лишь еле-еле,
слегка, касаться руля. — Слушай, Тура, а кто такой сам
Иноят-ходжа? Папа этой вымазанной в меду крысы?
— Понятия не имею, — пожал плечами Тура. — Но
думаю, что мы создали его сыночку определенные трудности.
Видел, как Равшан надулся? Большие, чувствуется,
там связи! "Пусть приедет прокурор города или области!"
Скажите, пожалуйста... Салима задержали!
— А тут проблем нет! — отозвался Силач, чуть укорачивая
самовластие Автомотрисы. — Про коньяк напишут
в постановлении, что его кто-то положил в багажник, пока
кроткий Салим отходил к киоску за сигаретами и оставил
машину без внимания...
— Прекрасная мысль!
— Лучше всего обвинить в этом нас. "Бывшие сотрудники
мубекского УВД Силов и Халматов, ранее дискредитировавшие
себя как работники милиции, с целью собственной
реабилитации и восстановления на работе в органах
Министерства внутренних дел..."
— Ты не прав, — покачал головой Тура. — Нас обвинят
в другом. Это поставят в вину неизвестным угонщикам.
Они угнали якобы его машину и загрузили коньяком! Интереснее
гораздо, как объяснят про опиум в баночках...
— Кто станет до этого докапываться? — махнул рукой
Силач. — Все концы упрячут! Твой Икрам Соатов, над5зирающий
за следствием и дознанием, утвердит постановление.
Найдутся и очевидцы...
— Кстати, я уверен, что в ящиках такой же коньяк,
какой Сабирджон вез Паку. И как тот, что мы взяли на
свадьбе... Поэтому давай-ка, пока не поздно, примем меры,
чтобы исследовали именно этот, а не другой коньяк...
Силач поставил Автомотрису неподалеку от колеса
обозрения, в глубине детского парка. Сейчас здесь было
знойно, голо, неухожено. Они вышли на площадь. Налево
убегала бетонная пустыня центрального проспекта, направо
восходила гранитная лестница к мемориалу Отца-СынаВдохновителя,
прямо — растянувшийся гигантский серый
короб областных организаций — шесть ярусов фасада по
240 окон в ряд.
Солнце ослепительно бликовало в пыльных окнах-витринах
ресторана "Москва". Против входа в детский парк в тени
стояли телефоны-автоматы. Чуть поодаль, сбоку, под деревьями
виднелся телефонный шкаф связистов. Неприметный
ящик, который замечали только те, кому он был нужен.
Тура вошел в раскаленную будку и набрал номер Какаджана:
— Ты один? Можешь говорить?
— Да, устоз.
— Слушаю тебя.
— Уммата содержат в изоляторе. Мой приятель служит
там в оперчасти. Я говорил с ним. Уммату про смерть брата
ничего пока не сообщали. Живется ему в изоляторе неплохо.
Дали ларек. Денег навалом...
— А гражданские иски потерпевших?
— С потерпевшими он полностью расплатился. Как
с Маджидовым. Кроме того, он хвастался в камере, что
у него восемь тысяч на книжке.
— Любопытно, — хмыкнул Тура. — А что насчет брата?
Как он утонул? Свидетели есть?
— Я все еще не видел материал.
— Жаль. Нарижняк знает, что в ресторан Яхъяеву
привезли левый коньяк?
— Думаю, нет. Там сейчас заправляет всем прокурор
по надзору за следствием и дознанием...
— Икрам Соатов?
— Он самый.
Силач как в воду смотрел.
— Слушай, Какаджан, позвони своему приятелю в оперчасть.
Пусть выдернет Уммата из камеры, расскажет про
брата. У них там могут возникнуть большие неожиданности.
Понимаешь?
— Да, конечно.
— Теперь дай мне телефон Яхъяева... У тебя далеко?
— Записывайте: 16-40.
— Запомнил. И еще. Ты представляешь, куда в ресторане
могли поставить ящики с коньяком, которые перенесли
из машины?
— Может, в маленькую подсобку? Второе окно от угла.
Забрано решеткой... Но это только предположение. Кроме
Яхъяева, никто точно не скажет...
— Спасибо, сынок! Если будут новости, позвони по тому
телефону, что я дал.
— Мне нравится ваше настроение, устоз...
— Это все цветочки, Какаджан. Пока.
Несколько парней вдоль аллеи детского парка направлялись
к площади.
Силач в это время сидел на корточках под деревьями
перед телефонным шкафом — серым прямоугольным
ящиком с рыбьими жабрами.
— Как? — спросил Тура.
— Со сдержанным оптимизмом, я бы так характеризовал
ситуацию...
В углублениях дверцы виднелись детали таинственных
запорных устройств, заграждения, которые Силач пробовал
преодолеть с помощью складного ножа. Это ему удалось.
Уже через несколько секунд перед ними поблескивали
желтые клеммы, собранные попарно в ровны ряды.
— Если я правильно представляю, номер Яхъяева —
в одном из этих блоков... Подожди минуту... — Тура быстро
отошел к телефонам-автоматам и вернулся с телефонной
трубкой, на хвосте которой мотался обрывок провода.
— Так, прекрасно... — начал Силач. — Хулиганство
и умышленная порча госимущества. Остается еще дернуть
поездной стоп-кран...
Тура, не обращая на него внимания, быстро зачищал
концы.
— Сейчас я буду звонить из автомата Яхъяеву, а ты
подноси проводки к клеммам, ищи наш разговор.... — Халматов
подал ему трубку. — Как найдешь — махни мне
рукой. Все...
Через несколько секунд он уже набирал номер директора
ресторана. Трубку сняли сразу.
— Адыл?
— Кто его спрашивает? — осторожно спросил Яхъяев,
которого Тура мгновенно узнал по голосу.
— Халматов. Помнишь такого?
В трубке засипело.
— Судя по реакции — помнишь. Хочу рассказать тебе
веселенькую историю. Любишь слушать истории?
В трубке снова раздалось неясное хмыкание — Яхъяев
соображал, зачем ему мог звонить заклятый враг.
— Любишь, значит. Но боишься сказать. Слушай внимательно.
Один подонок — директор ресторана, куда порядочный
человек никогда не войдет, потому что там
собирают недоеденный гарнир с тарелок и подают к столу...
У Яхъяева прорезался голос:
— Скажи лучше —. "нищий не войдет"! Будет вернее...
— Это к слову. Мне захотелось услышать твой голос.
Так вот. Этот подонок систематически подсовывает клиентам
вместо коньяка мешанину из чая и спирта... Она,
кстати, до сих пор у него в подсобке. Правда?
Яхъяев не ответил. Силач не подавал знака — Туре
было видно, как он, согнувшись, все еще возится в шкафу.
— Этот подонок... Ты слушаешь? Интересно?
— Очень. Особенно, когда говоришь это ты — человек,
который ходит последние часы на свободе! И которого
наши славные чекистские органы наконец вывели на чистую
воду...
— Зря стараешься, Адыл! Разговор этот не пишется,
никто тебе комплименты не зачтет. А вот предупредить
тебя я должен. Как только со мной что-нибудь случится, на
стол первого заместителя министра внутренних дел ляжет
мое письмо. Там описаны все ваши дела. Оно уже в Москве.
Передай кому следует...
Силач все еще тщетно искал линию.
— Продолжаю. У этого подонка в Мубеке есть накладные
расходы. Например — некий наркоман совершил квартирную
кражу в Урчашме, чтобы расплатиться за наркотики
с Салимом Камаловым. Знаешь такого? Который
возит тебе липовый коньяк? Наркоман держит Салима
в руках. Чтобы не лишиться поставщика, ты купил вора,
который взял на себя кражу, совершенную наркоманом.
Тебе пришлось возместить ущерб потерпевшим. Это вполне
устраивает тех, кто покупает все — даже хорошую
раскрываемость преступлений. Но на этот раз возникло
осложнение. Перехожу к главному. Им пришлось вмешать
в дело брата этого квартирного вора. Ты меня слушаешь?
— Слушаю тебя, мертвый человек, — просипел Адыл.
Тура увидел — Силач машет ему рукой, он нашел
клеммы проводов абонента Яхъяева.
— Я кончаю свою историю, Адыл. Брата этого убрали,
чтобы он не вздумал болтать, когда я до него доберусь.
Смотри, чтобы тебе, торгашу, не быть еще замешанным
в убийстве...
— Откуда тебе известно, что его убили?.. — хрипло
спросил вдруг Яхъяев. — Он утонул!
— Его утопили! И мне угрожали той же смертью. Понимаешь?
А тебя мне — жаль. У тебя начинаются большие
неприятности... Все!
С минуту-другую телефон Яхъяева молчал. Тура и Силач
ждали, сидя на корточках у шкафа. Наконец, в трубке
послышались еле слышное треньканье. —Яхъяев набирал
чей-то номер.
— Не ездил еще? — спросил кого-то Яхъяев. Голос его
раздавался довольно громко; тот, с кем он говорил, напротив,
был едва слышен.
— Нет еще, — где-то далеко ответил мужчина.
— Делай не откладывая, — приказал Адыл. — Чтоб
через полчаса был в ресторане и все очистил...
— А пломбы? — спросил его собеседник. — Там же
опечатано...
— Это моя забота. Не твоя. Да смотри, не напутай!
Увози те, что в нижней подсобке, прямо под окном, четыре
ящика. А те — у двери — не трогай...
В трубке снова послышалось тонкое еле слышное потенькивание.
Яхъяев уже набирал следующий номер.
— У телефона, — по-казенному независимо отозвался
новый абонент. Он был еле слышен.
— Надо бы поговорить, — тревожно выдохнул в трубку
Адыл.
— У себя будешь? — Голос прозвучал грубо-напористо.
— Еду к Рахматулле. Надо срочно посоветоваться...
— Там встретимся. Жди, я буду...
Туре показалось, что он узнал голос Чингизида.
Хал матов бросил трубку в шкаф и аккуратно закрыл
дверцу.
Окно подсобки оказалось действительно вторым от угла,
оно единственное было забрано решеткой.
— Где-то здесь должен найтись ломик, — сказал Тура.
— Иди вправо, я влево. Нужно что-то тяжелое. Быстрее.
Они двинулись рысью вокруг ресторана. В бесснежные
холодные зимы, когда температура Мубека падала до
30—40 градусов, уголь, которым отапливали здание, на
хозяйственном дворе смерзался, лежал сплошной бугристой
массой — кочегары с трудом разбивали ее ломами. Но
сейчас, как назло, нигде не было видно этих ржавых
железок. Тура в ярости кружился по хоздвору, около окна
подсобки — он был почти в отчаянии, когда появился
Силач с тяжелым большим колуном в руках.
— Пусти!
Первым же ударом он снес решетку, закрывавшую
форточку.
— Отлично! — сказал Тура. — Теперь забрось туда
колун. Если мы правы и судьба за нас, хоть несколько
бутылок липового коньяка да разобьются!
Ответом ему был звон разбитого стекла.
— Ну вот! Теперь у нас точно есть состав квалифицированного
хулиганства, — заметил Силач, подходя к Автомотрисе.
— Диско-бар, телефонная трубка, побитые бутылки
на складе...
— Это — пожалуйста, — облегченно засмеялся Тура
и неожиданно запел: — "За восемь бед — один ответ,
в тюрьме есть тоже лазарет..." Знаешь такую песню?
— "Я там валялся, я там валялся..." — подхватил
Силач. — Думаешь, Высоцкий нас бы поддержал?
— Обязательно! Приятно знать, что хоть десять холуев
Адыла будут вывозить запальный коньяк; явится сегодня,
завтра или через неделю Нарижняк и одним соскобом
с пола подсобки возьмет ядовитую отраву... Им теперь не
подменить бутылки — нет смысла...
Тура захлопнул за собой дверь машины и повернулся
к Силачу:
— Эй, таксист! Домой, пожалуйста... Следует отдохнуть.
Вечером махнем в Урчашму, путь неблизкий... — Он был
явно доволен тем, как развивались события этого дня. —
Водитель вы первоклассный, Силов. Однако как юрист...
Неужели вы не заметили, что в наших действиях начисто
отсутствует состав преступления!
— Умысла нет!
— Делаете успехи! А кроме того, закон ввел такое
понятие, как "крайняя необходимость". Да мы просто обязаны
как граждане сделать все, чтобы устранить опасность,
угрожающую обществу со стороны кучки опасных
преступников...
От яркого солнечного света ломило глаза. Тура опускал
веки и сразу же погружался в красноватую зыбкую дрему.
...Мальчишеская тонкая шея... Цветная ленточка с легонькой
латунной медалью...
"Если мне нужна будет ваша помощь, — шепнул черноволосый
парнишка-боксер, нагнувшись с пьедестала, —
могу я к вам обратиться?"
Сквозь дрему он подумал, как недавно еще пытался
понять, с какой стороны идет тайная опиумная тропа.
Дорогой через Мубек, по которой он ехал в Урчашму? Или
с юга, через хребет — как Уммат? Или с запада, из
малонаселенной горной Дарвазы, через Золотой мост?..
Теперь он может ответить на этот вопрос совершенно
определенно.
Силач спросил:
— Любопытно, знал ли Хамидулла про опиум? Или
только про фальсифицированный коньяк?
— Мне кажется, ему было известно только о коньяке.
Иначе он не решился бы их сдать.
— Почему? Ты же сам говорил, что Хамидулла предложил
объединиться против компании Гапуров—Юлдашев,
— заметил Силач.
— Предлагал! Но он не хочет их уничтожить, а мечтал
бы их подчинить. А захватив Салима Камалова, мы взяли
ситуацию за пищик — Хамидулла сдал их нам с головой.
Мы пересекли линию фальшивого коньяка и опиума где-то
в районе Урчашмы.
— Уверен? — прищурился Силач.
— Не сомневаюсь! Мы знаем, откуда ехал Салим. Там
постоянно бывал убитый Сабирджон. Пистолет, из которого
его застрелили в "Чиройли", тоже оттуда! Там, на
дороге в Дарвазу, был убит Сады к Закинов...
Силач перебил его, показав через плечо:
— А нас с тобой вниманием и заботой бывшее начальство
не оставляет...
Тура оглянулся и увидел, что на дистанции прямой
видимости — почти в упор — за ними ровно тянется
патрульная 13-47.
Силач злорадно засмеялся:
— Пока мы до вечера будем прохлаждаться дома под
душем, они хорошо попарятся, дожидаясь нас...
— Ну да, — ухмыльнулся Тура. — Нам же сказал этот
сержант, что за баранкой он не устает. Может быть, и не
потеет...
— Черт с ним! В темноте я от него уйду, — махнул
Силач. — Значит, выезжаем часов в восемь?
— Заметано, — Тура хлопнул его по плечу и вышел
у своего подъезда.
Поднялся по лестнице и увидел, что в щель у двери
воткнут сложенный лист бумаги. Испуганно ворохнулось
сердце. Тура выхватил лист — записка. Карандашом написанная,
разбегающимися неуверенными буквами:
"Я в Мубек приехал. Пенсию брать. Надо нам говорить.
Вечером буду, в 6 часов, у Сувона-чайханщика. Тулкун
Азимов".
Старый дружище Тулкун! Последний раз Тура говорил
с ним, когда в "Чиройли" убили Пака и Сабирджона.
Наверняка Тулкун узнал что-то важное, если не захотел
звонить по телефону, а приехал в Мубек. Жаль, не застал
с утра!
Тура аккуратно сложил записку, спрятал в карман,
отпер дверь в дом.
Сквозь шелестящий шум водяных струек душа Туре
послышался дребезг. Он прислушался. Но вода с шипением
била из никелированного раструба, стирая все остальные
звуки. Тура стал выводить кран горячей воды,
и снова отчетливо раздался треск дверного звонка.
Быстро перекрыл кран, распахнул дверь из ванной
и крикнул:
— Минутку! Сейчас иду!..
Накинув чапан и, оставляя на полу черные пятна мокрых
следов, вышел в прихожую, отпер замок, толкнул
дверь. Остолбенел.
— Здорово, возмутитель спокойствия, — ухмыльнулся
генерал Эргашев весело, будто каждый день, вот так
запросто, заглядывал в гости к Туре. — Здесь будем
стоять? Или, может, в дом пригласишь?
— Конечно, конечно, — засуетился от неожиданности
Тура. — Заходите, Абдулхай Эргашевич... чай будем
пить...
— Будем, конечно, будем. Ты иди, штаны надень, а то
как-то несолидно выглядишь...
Тура зажег газ под чайником, вернулся в ванную, обтерся
досуха полотенцем, накинул легкие полотняные
брюки и рубаху-размахайку. Генерал сидел у стола, задумчиво
крутил в руках черный пластмассовый пистолет Улугбека.
— Семья отдыхает? — спросил он. — Как Надежда?
— В Душанбе к ее подруге отправились, — небрежно
ответил Тура. — Пусть развлекутся немного...
— Пусть развлекутся, — разрешил генерал. — И тебе
пусть не мешают тут безобразничать.
— А что я набезобразничал? — поинтересовался Тура.
— Ты заварил сегодня очень крутую кашу, — генерал
неожиданно подкинул детский пистолет и ловко поймал
его. — А я не хочу за тебя ее расхлебывать...
— А вам я и не предлагаю ее расхлебывать, — дерзко
сказал Тура. — Пусть возбуждают дело и расследуют по
всем правилам...
— Ты хорошо подумал? — грустно усмехнулся Эргашев.
— Ты думаешь над тем, что ты мне говоришь?
— Конечно, — кивнул скромно Тура. — Вы же меня
сами учили — на подозреваемого надо влезать, как на
верблюда — пока он лежит...
— Ты с ума сошел вместе с твоим безумным дружком
Силовым, — покачал головой генерал. — Это вы лежите,
а не Салим Камалов. Сын Иноята-ходжи! Ты знаешь, кто
он?
— Понятия не имею, — пожал плечами Тура.
— Он профессор, завкафедрой юридического факультета.
— Я свое отучился... — засмеялся Тура.
— Умные от дураков отличаются тем, что до последнего
вздоха учатся, — назидательно заметил Эргашев и мягко
сказал: — И если ты не хочешь сам учиться, тебя будут учить
силой. Иноят-ходжа полвека держит кафедру, он вицепрезидент
академии и председатель Наградной комиссии
Верховного Совета. Все заметные люди республики — его
ученики и воспитанники. Все ему чем-то обязаны и должны.
И я тебе по-хорошему объясняю—не дадут они его в обиду...
— А я разве обижаю почтенного профессора? Я его
сыну наркотой торговать не даю...
— Перестань! — прикрикнул генерал и директивно
добавил: — Надо найти общий язык с Иноят-ходжой...
— И не подумаю, — помотал головой Тура.
Генерал долго, внимательно смотрел на него.
— Ты рассуждаешь, как чужой. Со стороны! А постороннему
легко рассуждать. Это ведь я отвечаю за область...
— Эргашев говорил горько и устало. — Я, я,
я отвечаю за все успехи и за всю гадость в Мубеке! —
повторил генерал с яростью. — Как ты думаешь, мне это
зачем нужно? Я для себя посылаю обэхаэсэсников вместе
с заготовителями к соседям, чтобы завозить оттуда и сдавать
у нас? Хлопок, масло, мясо! Я этим отчитываюсь? Или
другие? Но мне на это плевать, потому что я отвечаю за
Мубек. А ты отвечал только за вчерашние успехи, а за
сегодняшнюю грязь — подставляешь отвечать меня!
— Вы знаете, устоз, что это не так...
Тура вздохнул. Незаметная, но реальная нить из прошлой
жизни, которой было отдано все двадцать шесть лет,
три месяца и 17 дней, тянулась к нему от этого немолодого
уже человека в продудевшем от пота и соли кителе.
— Это так! Потому что я и сейчас за тебя отвечаю.
Я делаю все, чтобы прокуратура прекратила на тебя уголовное
дело. Надо подождать, пока пыль уляжется. До
старости тебе далеко. И я попробую восстановить тебя,
Тура. А если не восстановить, то принять заново. И Силова
тоже. Еще поработаете... Чего молчишь?
Халматов вздохнул:
— Я боюсь, Абдулхай Эргашевич, что вы меня неправильно
понимаете. Мы с Силовым бьемся не за свое возвращение...
Нас никогда не возвращают назад, потому что
мы, как попы, извергнутые из сана, не можем получить
снова благодать...
\Щ
— Эх ты! — горестно покачал головой Эргашев. — Этим
глупым словам ты научился у своего сумасшедшего дружка...
Ты не понимаешь, что Иноят-ходжа своей просьбой
оказывает тебе доверие. Он может попросить, если понадобится,
самого Отца-Основателя... Ему твое или даже мое
согласие не нужно...
— Раз мы с вами говорим об этом — значит, нужно, —
заметил Тура.
— Ладно!— махнул на него рукой генерал. —Я сделал
все, чтобы тебя предупредить. У меня есть личная просьба
— думаю, ты мне не откажешь. Иноят-ходжа выехал из
Ташкента. Вот-вот будет здесь. Пожилой человек едет,
чтобы встретиться с тобой. Ты не должен оскорблять старость,
должен его принять. Сами будем пожилыми...
— С ним я встречусь.
— И на том спасибо, — генерал сказал это другим
тоном — холодно и злобно. — Все знают, как ты занят, как
мало у тебя свободного времени. Боюсь, очень скоро его
у тебя совсем не будет...
— Тура Халматович! — постучала в дверь соседка по
лестничной площадке. — Вас почему-то к моему телефону...
— Иду.
— Я так удивилась: мужской голос! Я удивилась, говорю
— не тот у вас телефон, нате вам правильный, а он
отвечает, не надо, лучше позовите...
Соседка жила одна, мужчины ее не беспокоили. Такой
звонок был для нее настоящим событием. Надо будет
предупредить, чтобы не хвасталась перед другими соседями,
подумал Тура и снял трубку:
— Слушаю, Халматов.
— Устоз! — Это был Какаджан. — Мне удалось поговорить
с Нарижняком. Когда я рассказывал про Салима, про
операцию с коньяком, он меня все время перебивал. Задавал
много вопросов. Записывал...
— Будем надеяться, что он не из учеников Иноятаходжи,
— усмехнулся Тура.^
Какаджан неуверенно ответил:
— Этого я не знаю. Он — москвич. Из Прокуратуры
республики.
— Так. А что Уммат?
— Думаю, что он даст показания. Он очень любил этого
брата, чувствует свою вину. Сейчас он в камере, плачет,
жалуется...
— Тебе удалось познакомиться с материалом?
— О гибели его брата? Да.
— Что там? Свидетели есть? Как все случилось?
— Никто не.видел. Темная история. К тому же труп
обнаружили голым...
Тура помедлил:
— Трусы могли зацепиться за корягу, течением стащило...
— Говорят, что соседи видели на нем много ссадин. Он
был истерзанный... Они думают, что над ним надругались.
Но не захотели позорить ни парня, ни родителей. Эксперт
тоже пошел навстречу родственникам, сразу дал справку.
Разрешил захоронить...
Из газет:
"Панорама игр
Олимпиада вышла на финишную прямую. Сутки остались
до того торжественного момента, когда на Большой
спортивной арене Центрального стадиона имени
В. И. Ленина погаснет Олимпийский огонь. Он горел
шестнадцать незабываемых дней. Москва прощается
с участниками XXII игр и ее гостями. Но соревнования
еще продолжаются. По количеству установленных олимпийских
и мировых рекордов Москва превзошла Олимпиаду
в Монреале..."
Иноят-ходжа, маленький сутулый человек, приехал под
вечер. Служебная "Волга" со штырем над крышей въехала
во двор; сидевший рядом с шофером офицер вышел
первым, открыл дверцу, почтительно помог старичку выбраться.
Несмотря на жару, Иноят-ходжа мерз — на нем
был чапан, достаточно теплый и простой.
По обычаю Тура встретил старика у дверей с поклоном:
— Здравствуйте. Как здоровье? Как доехали?
На кухне уже кипел самовар. В комнате на столе Тура
расставил тарелки с нехитрой едой.
— Спасибо, мой мальчик. — Лицо было все усеяно
коричневатыми пятнами старости, издалека легко было
принять за веснушки; кожа — чистой, почти прозрачной,
словно ее терли скребками. — Как ни говори, годы берут
свое.
— Садитесь, прошу вас.
Тура проводил его к столу, помог сесть. Сам устроился
напротив. Заварил чай.
— Такие дела, мой мальчик, — Иноят-ходжа из вежливости
отпил чая, откусил крохотный кусочек лепешки. —
Ты не учился у меня. А я учил половину всех нынешних
прокуроров, следователей...
— Я слышал об этом.
— Тысячи людей выучил я пониманию закона, а сына
единственного — не сумел. Такая беда у меня, — он
тронул руку Халматова — пальцы отдавали могильным
холодом. — У нас с женой один сын. Сам знаешь, что
значит один ребенок в доме. Думали, уже не будет. Не
чаяли, не гадали. И родился нехорошо — могли его сразу
потерять. И болел. Как болел! Каждый день перед тем, как
уснуть, я до сих пор представляю, что он погибает. И когда
увижу, что он попал под поезд или утонул, тогда уже знаю
— все! И засыпаю. Один умный человек хорошо написал:
"Для счастья бывает много причин, а по-настоящему несчастными
нас могут сделать только дети..." О тюрьме для
Салима я никогда и не думал, мой мальчик...
Тура посочувствовал:
— Может, дело прекратят, с учетом его личности.
— Дело не только в этом. Это ведь страшная болезнь.
Сам знаешь, всю жизнь с этим борешься. Мне говорили
о тебе. Страшная болезнь, тяжело лечится. Но мы с женой
пойдем на все.
Тура подлил ему чая. Старик говорил тихо, будто ему не
хватало жизненной энергии, сил, чтобы шевелить языком.
— Дело в другом. Ты же знаешь, мой мальчик, Салим
— юрист. Как и ты. Судимость режет его. Он лишится
навсегда работы, карьеры, диплома. Он долго не мог
найти себе подругу жизни, мой сын. А год назад на него
обратила внимание хорошая девушка из уважаемой всеми
семьи. Они поженились. Салима ждала прекрасная должность
в Ташкенте. А сам он хотел поработать по совме
...Закладка в соц.сетях
