Жанр: Боевик
Пауки
...Халматов.
— А чтобы меня не сделали нищим твои коллеги, Тура!
Чтобы я на них не был в обиде! И на тебя тоже. Придешь
ко мне — а у меня нет ничего! Бедный старый дурачок! —
Он хлопнул в ладоши. — Кадыр! Дилорм! Мухаббат! Гость
в доме... Ты не против, Тура, я останусь без галстука?
Терпеть не могу удавки...
К супе женщины уже несли пиалы, тарелки с грецкими
орехами, памирским миндалем, изюмом и засахаренные
сласти. В доме за закрытыми ставнями началось стремительное
движение.
— Сегодня пятница •— плов мой попробуешь.
— Я ненадолго, — предупредил Халматов.
— Уверен — наш с тобой разговор казана плова стоит!
— Хамидулла собрал старчески нежную кожу на лице
в тоненькую сеть. — Наверняка мы успеем и индийским
чаем из Индии, и беседой насладиться...
— Наверное, — усмехнулся Тура.
— Вот и прекрасно! — Хамидулла налил в пиалу чай,
возвратил его обратно в чайник, снова повторил чойни
кайтаринги, наконец, налил себе и Халматову. —
А там Бог даст, и плов будет готов. Пей, ешь. Прошу, — он
сложил руки на груди.
Гибкий мускулистый парень и давешний малец привели
из загона черного барашка, и Хамидулла учтиво спросил:
— Почтенный Тура, произнеси над головой агнца слова
благословения. Ты ведь у меня гость дорогой...
Тура покачал головой:
— Боюсь, Хамидулла, я недостаточно благочестив...
Сделай это сам — как старший и как святой, совершивший
хадж в мордовские лагеря...
Хамидулла прищурился и негромко — чтобы молодые
и женщины не слышали, — сказал Туре:
— Мне по числу ходок в лагеря три зеленых чалмы
полагаются, — молодо, весело захихикал, с неожиданной
силой вдруг подтянул барана к себе, свалил резким рывком
на бок, положил ладонь агнцу на его шелковисто-лохматый
лоб и, воздев ввысь плутоватые глазки, возгласил нараспев
тысячелетнее благословение перед закланием:
— Прости нас, добрый брат, — на тебе нет вины!
Безгрешен ты перед нами, но нам хочется есть, и это
желание дал нам Аллах, не возложив за это на нас греха!
И потому мы не лишаем тебя жизни, а приобщаем к своей
плоти, чтобы вместе в час ответа предстать перед Аллахом
на милосердный суд...
В глазах барана стыла печаль и обреченная покорность.
Хамидулла ловко выхватил из кармана стилет
с кнопкой, цыкнула пружина, и синеватое лезвие брызнуло
струйкой металла из ручки. Взмах — и широкая алая
борозда на горле отмерила жизненный срок барана. Гибкий,
будто струящийся, парень оттащил его за ноги, Хамидулла
аккуратно вытер лезвие о шкуру, сложил нож и доброжелательно
пояснил парню:
— Когда тебя мучает злоба и гордость, помни, что
человек умирает еще легче...
Тура с интересом смотрел на Хамидуллу — тот наверняка
знал, что больше Тура никакой не подполковник
и никакая не гордость мубекской милиции. Заклание барана
было частью разговора. И очень важной. Хамидулла
намекал. Или предупреждал?
— Беда наша в том, что встречаемся только по делу, —
сказал Тура. — Может, и сами стали бы другими, если
б могли говорить только по душам!
— Понимаю, — кивнул Насыров.
— Ты слышал — убили моего заместителя Пака? И еще
п&рня, который оказался там же, в кафе, Сабирджона
Артыкова. Он отсюда, от вас...
Хамидулла снова кивнул. Словоохотливость его сразу
заметно убавилась.
— Я так думаю, у Сабирджона была с собой бутылка
самопального коньяка. Он, видимо, ее тоже привез отсюда.
Как считаешь?
— А почему ты спрашиваешь об этом у меня, почтенный
Тура?
— Потому что все хотят узнать истину у Добродеев.
Может быть, это неправильно? Может быть, надо узнавать
ее у делателей зла?
Хамидулла тихо засмеялся:
— Интересные вещи ты говоришь, Тура-джан. Здесь,
в углу, мы мало что слышим. Только не пойму — я-то здесь
причем? Не считаешь же ты, что в моем доме, — он
показал на двухэтажный кирпичный особняк,—я готовлю
для продажи липовый коньяк. Если у тебя есть хоть малейшее
сомнение, я проведу тебя по всем комнатам и закоулкам
этой лачуги.
— Не надо, я и так в этом уверен. Я хочу, чтобы ты
доказал мне свою дружбу. Подсказал, кто из ваших может
транспортировать коньяк в Мубек. И только.
— Ни больше, ни меньше! — развел руками Хамидулла.
— Ни больше, ни меньше, — подтвердил Тура. —
Только это.
— Во-первых, как ты понимаешь, Тура, я этого не знаю.
Меня долго не было здесь, и тебе хорошо известно —
почему. Поэтому я могу только догадываться.
Обдумывая позицию, Хамидулла замкнулся, и сейчас
перед Халматовым сидел плешивый, голый по пояс старик,
под мышками которого и на груди, словно спущенные
футбольные камеры, свисали складки кожи. Лицо было
младенчески бессмысленным.
— А во-вторых, Тура, даже если б я знал... С какой
стати я стал бы об этом говорить?
— Подумай сам.
— Они мне не мешают. Зачем мне снова искать nf:"
ключений? Вот этот прекрасный особняк, — в зависимое "
от ситуации в разговоре дом мгновенно превращался
жалкой лачуги бедняка в дворец толстосума. — Ты ве ь
знаешь, что лучше десять процентов в верном деле, ч з*1
девяносто — в сомнительном... Пей чай...
— Спасибо. Я пью. Хороший чай. Не индийский.
— Индийский. Но из Индии. Если бы ты знал, Тура,
в какой помойке я вырос! Я не скажу ничего плохого об
охце, но ведь он попрекал мать каждой лепешкой, каждым
куском сахара...
— Ты знал Сабирджона? — жестко перебил его уголовно-сентиментальные
воспоминания Тура.
— Приходил как-то ко мне, просился помогать в делах,
д какие мои дела? — Хамидулла поставил пиалу, развел
руки. — Самому нечем заняться. Инвалид! Радикулит замучил,
— запястья обеих рук были перехвачены металлом
— медным магнитным браслетом и японской "сейкой".
— Он безотцовщина, Сабирджон. К кому из мужчин
пристал бы, таким бы и стал. И мент из него бы вышел,
и вор. Эх... — Он скрипнул зубами. — Если бы можно
было вернуть моего Талгата! Ничего бы не надо! Все бы
бросил. В чапане бы остался. С кетменем. Вот так, Тура.
Я отбыл наказание и, думаю, на этот раз завязал окончательно.
— Сказать по правде, не очень-то я в это верю. — Тура
отставил пиалу, Хамидулла тут же ее наполнил. — Ты
снова будешь заниматься тем же. А я или другой будем
тебя ловить. Это потребует наших нервов, жертв... Но до
тех пор, пока здоровых людей приучают колоться, травят,
спаивают — так будет.
— Это все началось, когда нас еще не было на свете!
— Сейчас я о другом. Пока ты сидел, здесь выросли
новые люди, и ты, Хамидулла, для них — никто. Те, кто
сегодня у тебя под носом занимаются коньяком, первые
же и покончат с тобою... И кое-что о тебе уже известно. Ты
ездил в Алмалык...
Насыров промолчал, подлил себе чаю. Подоткнул плотнее
курпачи.
— ... Наши интересы на время совпали. У нас общие
враги. Они стреляют настоящими пулями. Подумай об
этом. Сейчас меня интересует только это дело. Помоги
мне. Я все сделаю тонко. А какой я опер — ты знаешь...
— Знаю. Ты ешь пока, не обижай хозяина, —Хамидулла
подвинул миндаль, сласти и вкрадчиво начал свой
Разговор: — Пока я был там... э... на подкомандировке,
я прочитал в журнале повесть. Во Франции, кажется, из
полиции выгнали одного комиссара, и он свел дружбу
с Деловым человеком...
Хамидулла остановился, тяжело вздохнул. Он не учился
в театральной школе, но мастерством пауз — их местом
и продолжительностью — владел не хуже любого режиссера.
Подтянул курпачи, положил поближе к Халматову.
— Обидели ни за что честного человека... Так вот...
Начали они с малого — украли на почте два миллиона
старых франков. Комиссар знал секрет отключения сигнализации...
Здесь Хамидулла воздвиг длительную паузу, чтобы
дать возможность Туре отыграть свою роль.
— Тебе уже все известно? — спросил Тура.
—Ну, все знает один Аллах! А ко мне люди заходят
иногда, сплетни доносят. Беда в том, что несчастье, случившееся
с человеком, в первую очередь позорит его...
— Я понял.
— Поэтому я и сказал о комиссаре полиции. Тебе не
дадут ничего сделать, — Насыров взял грецкий орех,
раздавил в кулаке, хрустя начал есть. — Тебя самого
посадят или убьют. Присоединяйся-ка ты лучше ко мне,
как тот полицейский. Вдвоем мы в золоте будем купаться...
И я позабочусь, чтобы тебе не перерезали глотку, как тому
барашку.
— Нет, — покачал головой Тура, — каждого ведет его
линия жизни.
— Линию можно подправить.
— Линию, но не человека. Ты деловой человек, я —
опер. Поэтому я и пришел с предложением, которое тебе
интересно. И учти: у меня мало времени...
— По-моему, сынок, ты сам не понимаешь — как мало
времени у тебя, — грустно усмехнулся Хамидулла.
Тура хлопнул его по дряблому плечу:
— Хамидулла, старик, ты меня рано хоронишь — я еще
теплый...
— Ты еле-еле теплый... В воскресенье я на петушиных
бояхза своего Гасана поставлю больше, чем за твою жизнь...
— Почему?
— Потому что честность — это своего рода глупость.
Узость ума. За последние годы, пока ты, как сумасшедший,
гонялся за мной, вырос на твоих глазах двухголовый
дракон! А ты его и не заметил...
Тура терпеливо спросил:
— Вот ты — умный, и расскажи мне — глупому...
— Я был всю жизнь честный блатной... И пока я с вами
возился, такие люди, как Рахматулла Юлдашев, с вами не
ссорились, а дружили. Подкармливали, подпаивали, сначала
дарили подарки, а потом стали давать деньги. Сначала
они были под вами, потом сравнялись, теперь они вами
управляют... Депутаты, начальники, командиры...
— Мной они никогда не управляли, — сказал сквозь
зубы Тура.
— Это правда, — кивнул Хамидулла. — Поэтому тебя
выгнали. У дракона две головы — воровство и взяточничество.
Одна голова Юлдашева ворует, другая взяткой
всей жизнью управляет с момента рождения — в роддоме
надо дать, в ясли — надо дать, в детсад — дать, в школу
хорошую — дать, в институт, на работу, в больницу — всем
дать! И в милицию — обязательно дать! Поэтому ты здесь,
на моей супе. И просишь совета...
— Остается взятку дать за Юлдашева на кладбище, —
усмехнулся криво Тура.
— Это обеспечит его новый родственник — Равшан
Гапуров. Тот, что на твоем месте сидит... Он теперь вышел
в большие забияки...
— Слушай, Хамидулла, а если ты меня уже совсем
похоронил, то как же мы с тобой будем вместе в золоте
купаться?
— Э-э! Со мной тебя еще рано будет хоронить. У Хамидуллы
тоже кое-какие силенки имеются. А если я вместе
с тобой прижал бы Рахматуллу Юлдашева с Равшаном, тут
бы у них кровь из всех пор брызнула. Ладно, я от тебя
ответа сейчас не требую. Если смогу, попробую тебе помочь.
Ты приехал не на машине?
— На поезде.
— И садился не в Мубеке?
— В Айе. Машина, из которой я вышел, и сейчас крутит
по предгорью. Вечером она снова меня подберет в Айе.
— Я так и понял. Тебе гонщик этот помогает, Силов.
— Записать тебе мой телефон?
— У меня есть, — помотал головой Хамидулла.
— Его сменили год назад.
—Я знаю. После того, как Пака в "Чиройли" застрелили,
я попросил узнать. У меня тоже появилось такое чувство,
как будто нам необходимо встретиться. Вот я и достал его...
Хамидулла привстал.
— Эй, — крикнул он в направлении дома.—Живы там?
Гость наш эту ночь в мечети ночевал — голодный. А впереди
у него дальняя дорога...
Из газет:
"Золотой почин Олимпиады!
С победой, чемпионы!
Александр Малентьев стал олимпийским чемпионом
в стрельбе из пистолета, а Карой Варга (Венгрия) — из
малокалиберной винтовки из положения лежа.
В первый же день пали сразу четыре мировых рекорда,
во второй — еще четыре.
Так держать, Олимпиада!.."
Когда Тура прибыл на станцию Айе, было уже темнс
Он долго искал Автомотрису, пока не разглядел ее в глу
боких сумерках за блок-постом, позади куч угля, запасен
ного на зиму.
Силач спал, далеко закинув голову на сиденье, он явн"
продрог в обтягивающей его узкой, цвета хаки, рубахе
с короткими рукавами и погончиками, похожей на армейс
кую. Все двери машины были заперты. Тура постуча
в стекло, Силач мгновенно проснулся, распахнул дверь и
ничего не сказав, повернул ключ зажигания.
— Как твой эскорт? Точнее, конвойная машина? -
спросил Тура.
— Ты имеешь в виду "Ниву"? По-моему, они и сейча
еще ищут меня где-нибудь в районе Педжикента...
— Брата Уммата удалось повидать?
— Нет.
— Не оказалось дома?
— Нет, — Силач аккуратно, стараясь не касаться пыль
ных угольных куч, насыпанных рядом с блок-постом, вы
вел Автомотрису из укрытия, повел к шоссе. — С браток
Уммата уже никто говорить не будет...
— Погиб?!
— Утонул. В магистральном канале. Захлебнулся. Экс
пертиза подтвердила — песок в легких. Отсутствие телес
ных повреждений.
.— Когда это произошло?
— Позавчера. Вчера и похоронили... — Силач свернул
на асфальт, трасса была свободна. — А теперь — погнали-
— У тебя еще что-то? — Халматов заметил, что Силач
поглядывает на него в зеркало над головой.
— Так, детали... Если ты помнишь, на свадьбе Алишера
я выразил удивление по поводу его брака...
— Как же! Он — кишлачный мальчик... А она — в Москве,
в музыкальном училище, родственница достопочтенного
Юлдашеза... Я все помню.
— Мы еще удивлялись, почему Рахматулла-ака снисходителен
к Яхъяеву, к его злобной шутке...
— Да.
Они уже долго катили по трассе, не замечая ее.
— Так вот! Я подвозил своего знакомого. Он проходил
потерпевшим по общепиту. Помнишь? Сделал какое-то
замечание по поводу плова...
— Помню. Пьяные повара догнали его, изувечили. Потом
выдвинули версию о том, что он сам на них набросился.
Был затронут престиж их шефа. Областная прокуратура
вступилась за общепит...
— А я — за потерпевшего... Вот что он мне сказал под
большим секретом. Невеста Алишера — такая же родственница
Рахматуллы-аки, как ты или я. Он несколько раз
брал ее с собой отдыхать. В отпуск. И всегда останавливается
у нее, когда едет в Москву... Теперь Равшан подыскал
ей мужа.
— Ну и новости ты привез...
Тура омрачился.
— А что у тебя с Хамидуллой? Сказал что-нибудь?
— Обещал подумать. Взамен предложил создать уголовно-полицейский
синдикат. Против Юлдашева и Равшана.
— Надеюсь, у тебя хватило ума не бросать ему в ответ
гордое милицейское "нет"?
— Хватило. Времена сердечных исповедей воров безвозвратно
прошли...
Машина мчалась с рокотом и тяжелым гулом по доРоге.
Силач, лениво подворачивая руль одной рукой, чтото
негромко насвистывал. Тура, сквозь накатывающую незаметно
дрему, раздумывал — позвонит ли Хамидулла?
Рассчитаться с врагами для него, должно быть, очень
заманчиво. Зато руками Туры, за жизнь которого он копейки
не даст. Так что выгода двойная — и свидетелей не
останется. В изготовлении фальшивого коньяка Хамидулла
участия не принимает. Весь этот промысел у него под
боком ему только вредит...
"Брат Уммата погиб. Утонул в магистральном канале.
Песок в легких.
Но никто не захочет ворошить материал об утопленнике...
"Что, других дел нет?!" Опять же заключение судебно-медицинской
экспертизы... Как это бывает? Двое-трое
амбалов окунают жертву головой в воду и держат?! Интересно,
какой он был из себя, брат Уммата? — И внезапно
вспомнил. — Пацан! М ад жидов так и сказал: "Пацан.
Нашел деньги на чердаке, сдал следователю..."
"Нашел деньги на чердаке, сдал следователю..." Может,
не находил? Не сдавал? Кто-то заметил, что я интересуюсь
этим делом — приезжал к Маджидову, брал
Уммата из камеры. Рано или поздно я бы обязательно
вышел на брата. Выходит, его поэтому и убрали? Но тогда
какие деньги Уммат выплатил Маджидову? Кто их ему дал?
Наконец, почему убрали брата Уммата, а не его самого?
Впрочем, Уммат — вор, находящийся под стражей. Ему
вряд ли поверят, даже если он признается в сделке с правосудием.
Другое дело — его брат! Человек, который ни в чем
предосудительном не замечен! Выходит, третья жертва...
Нет, не третья — я не учел убийство Садыка Закинова.
Восьмилетней давности.
Убитый постовой Сады к Закинов был милиционеромстарослужащим
— достаточно опытным и осторожным. Он
не раз дежурил вблизи моста через сбросовый канал —
место, пользовавшееся дурной славой, потому что его
нельзя было объехать ни одному "дальнобойщику", ни
одному спекулянту ранними фруктами или овощами. Ох,
как некоторые постовые и инспектора ГАИ полюбили этот
пост! Мост называли "Золотым", потому что только через
него можно было выбраться на трассу. А для этого "блатной
караван" из нескольких машин кружными дорогами
съезжался по ночам к Золотому мосту. Собирали по, пятьсот-шестьсот
рублей с носа и давали гаишнику — лоцману,
который и проводил караван.
Следствие по делу Садыка Закинова ничего не доказало.
Денег при нем не обнаружили. Ничего не похищено,
кроме табельного оружия. Единственное огнестрельное
ранение, оказавшееся смертельным, было нанесено
ему с близкого расстояния, почти в упор. А Закинов никогда
не подпустил бы ночью близко к себе человека, которого
не знал или считал подозрительным.
И на Золотом мосту и в "Чиройли" стреляли в упор...
Несмотря на поздний час, Улугбек не спал. Он сидел
с красными глазами, обиженный на весь мир, всем своим
видом изображая униженность и злость.
— Ты что надулся, как мышь на крупу? — спросил
Силач.
Улугбек зашмыгал носом, на глазах стали накипать
слезы. Надежда загородила мальчишку и сказала мягко:
— Не трогайте его. Его сегодня обидели.
— А что случилось? — спросил Тура.
— Яхъяевский мальчишка собрал своих дружков, и они
его поколотили! Та же песня: твоего отца посадят, твой
отец — вор.
— Хорошие времена наступили, —сказал Силач, резко
схватил за бока Улугбека и подкинул вверх. Не обращая
внимания на его попытки отбиться, подкидывал непрерывно,
пока тот не засмеялся. — Это они правду говорят!
К счастью, твой папа — вор, и я — вор. Ты нам веришь?
Мы хотим украсть у них дубину, которой они беззащитных
людей всю жизнь молотят по голове!
Он развеселил Улугбека шутками, и все уселись за
стол.
— Поздновато ужинаете, — заметила Надежда, снимая
с плиты сковороду.
Силач вынул из сумки длинный цилиндр расписной
консервной банки и протянул Улугбеку.
— А вот это лично тебе. Подарок. Давно не ел, наверное...
Улугбек восхищенно воскликнул:
— Сосиски! Настоящие!
— Настоящие, — сказал Силач. — Чешские. Будешь
есть когда, относись к ним бережно...
— Почему? — удивился Улугбек.
— Потому что это очень редкое нынче животное.
Сосиски первыми не выдержали экологической бури.
Сколько людей предупреждали, чтобы их не трогали, что
их осталось мало, что их надо беречь. А люди бессмысленно
их ели и ели, ели и ели, пока они не исчезли
совсем...
Выпили по нескольку рюмок водки, и как-то незаметно'
отошло напряжение долгого трудового дня. Тура, откинув^
шись на спинку стула, спросил Силача:
— Как думаешь, позвонит Хамидулла?
Силач неспешно дожевал, отодвинул тарелку и сказал:
— Не сомневаюсь. Позвонит обязательно.
— Почему так уверен?
— А я на его жадность рассчитываю. Люди —
народ жадный, а уголовники — в особенности. Пока
он не расстанется с надеждой, что ты ему поможешь
раскроить голову Юлдашеву, он тебе будет помогать
помаленьку. Для него большой профит в этом смысле
светит.
— Ну, профит профитом, но он хорошо понимает, на
какой риск идет, — резонно заметил Тура.
— Знаешь, жадность у самых умных людей мозги отбивает.
Я часто вспоминаю историю, как несколько пет назад
у нас появились здесь цыгане, которые ходили по домам
и продавали банки с медом...
— Да-да-да! — подхватила Надежда. —¦ Я помню. По
двадцать рублей банка.
— Народ осумасшедшел, хватал этот мед, который был
в два раза дешевле обычного, и ни одному человеку не
пришло в голову задаться вопросом: а где же их пасеки,
где их улья? Потом выяснилось, что это просто переваренный
сахар с эссенцией. Но в момент, когда предлагали
задешево, — все хватали. Я думаю, что и Хамидулла
ухватится за твою банку цыганского меда...
Надежда дала еще котлет и протянула Силачу стеклянную
банку с этикеткой "Фрагус":
— Зеленый горошек румынский хочешь?
Силач взял у нее из рук банку, посмотрел и вслух
с выражением прочитал:
— "Зеленый горошек мозговых сортов". Мозговых сортов!
Обратите внимание — это как раз блюдо для меня.
Нагревай...
Надежда высыпала горошек в кастрюлю, поставила
на конфорку, потом повернулась к Туре и медленно сказала:
— Звонили из управления... Тебя завтра вызывают
к часу дня на очную ставку...
Провожая Силача, уже на лестнице, Тура спросил:
— Ты же старый кверулянт, жалобщик... Ты наверняка
должен знать. Кто из замминистров в Москве курирует
кадры?
Силач усмехнулся:
— Хочешь пройти по моим стопам?
— Пока не знаю.
— Дело твое. А курирует нас — первый зам. Генерал
Чурбанов...
Туре казалось, что он только заснул, когда раздался
пронзительный телефонный звонок. Он снял трубку, и уже
знакомый сипловатый голос сказал:
— Халматов! Хочешь жить — сиди, не рыпайся! Узнаем,
что шевелишься — замочим тебя! Найдут в магистральном
канале, и все подтвердят — сам утонул. Понял?
Тура бросил на рычаг трубку. Все сомкнулось. Это те
же люди, что утопили брата Уммата.
В темноте воспаленно поблескивали белки глаз Надежды.
— Что тебе сказали?
— Да ничего, глупости... Надечка, завтра ты уезжаешь,
и все будет нормально. Я тебя без крайней необходимости
беспокоить не стану, звонков не жди. И еще. Я тебе дам
два письма: в МВД и Генеральному прокурору. Их надо
будет отправить не с почты, а с какой-нибудь верной
оказией в Москву, чтобы конверты опустили в ящик уже на
месте...
— Что-нибудь случилось? — спросила она.
— Да ничего особенного, просто на всякий случай.
Надежда спала беззвучно-тяжело, как спят на коротком
привале, выбившись из сил, забыв обо всем.
Тура вышел на кухню. Рядом с телефоном, на полке,
лежала стопа бумаги, он взял несколько чистых листов,
положил на стол. Достал авторучку. Долго обдумывал
начало. Потом написал:
"Первому заместителю министра внутренних дел СССР
генерал-полковнику Чурбанову Ю. М.
от подполковника милиции в отставке Халматова Т. М.
Рапорт
Товарищ первый заместитель министра!
Это рапорт мертвого человека. Если он лежит перед
вами, значит, человека, который его написал, нет в живых..."
Утром за ними заехал на Автомотрисе Силач, и они
покатили не торопясь в аэропорт. Улугбек на переднем
сиденье весело спорил с Силачом, обсуждая преимущества
"Жигуля" перед "Москвичом". Надежда крепко держалась
за руку Туры, а смотрела все время в окно, чтобы
он не видел набегавших беспрерывно слез.
Тура нежно обнимал ее за плечи, тихонько приговаривая:
— Ну, что с тобой, Надечка моя! Расстаемся на неделю,
а ты вдруг раскисла... Ты ведь никогда ни на что не
жаловалась. Надечка...
— Убегаем, как воры... Попрощаться не с кем, — горько
сказала Надя.
— Вот это ты зря, — подал голос Силач. Тура перехватил
его взгляд в зеркальце заднего вида. — Не дадут нам
уехать, не попрощавшись...
Тура оглянулся — в пределах видимости тянулась за
ними ровно, как привязанная, патрульная машина 13-47.
Утреннее солнце бликовало в лобовом стекле — вдавленной
рожи водителя было не видно, но от этого слепой
напор преследователя и соглядатая был еще тревожнее.
— Может, погонять его маленько за нами? — спросил
Силач. — Время позволяет...
— Ни в коем случае! — отрезал Тура. — Мы должнь
быть за полчаса до начала регистрации...
В аэропорту обычные духота, суета и неразбериха
Тура пошел к стойке узнавать о времени посадки, а Сила1с
Надей и Улугбеком отправились в буфет. В короткое
рукопашном бою Силач отбил столик — липкий, захватанный,
зловонящий копченой рыбой, потом нашлись и стулья
привычная энергия и хватка в добыче пропитания позволили
сравнительно быстро достать из-за прилавка засохшие
пирожные и растаявшее мороженое.
Улугбек от волнения перед первым в жизни полетом на
самолете был возбужден, говорил без остановки, перемазал
лицо мороженым, беспрерывно вскакивал, боясь опоздать
на посадку.
— Сиди, дуралей, не дергайся, пока отец не придет,
никуда твой самолет не улетит, — успокаивал его Силач.
Потом появился Тура, держа в руке зарегистрированные
билеты. Уселся на свободный стул и показал глазами
Силачу на вход — сержант-водитель с выпиравшим лбом
и подбородком стоял у дверей буфета и пил из горлышка
лимонад.
— Плотно они нас держат, — усмехнулся Силач и добавил:
— Около посадочной стойки я видел еще одного...
Они не хотят, чтобы у нас были от них свои маленькие
тайныТура
посмотрел на настенные часы и довольно громко,
чуть раздраженно сказал жене:
— Надя, ну почему он у тебя всегда вымазан, как
поросенок? Вымой ему лицо... — И добавил чуть растерянно:
— Пожалуйста...
— Не надо сердиться, — она положила руку ему на
плечо. — Сейчас мы с Улугбеком вымоем ему мордаху,
и все будет в порядке. Дай твой платок — утереть его...
Они встали из-за стола, и Улугбек протянул отцу свой
черный пластмассовый п
...Закладка в соц.сетях
