Жанр: Боевик
Пауки
... в него влепили пулю! В блюстителя общественного
порядка, который должен обеспечивать безопасность
других. И где? В кафе! Днем! При стечении народа. При
странных обстоятельствах! В странной компании! Зато
в рабочее время.
Генерал помолчал. Тура не шевельнулся.
— Я все ждал, что ты сможешь мне что-то объяснить.
Но ты или не можешь, или что-то скрываешь. И я не
допущу, чтобы Мубекская область была связана со скандальной
историей. Нам этого просто не позволят. Любая
область, но не Мубек! Понимаешь, почему?
Халматов вздохнул: тут и понимать-то нечего. Любой
ребенок знает — Мубек область особая. Судьбе было
угодно избрать эту заброшенную, малоплодородную землю,
отрезанную от соседних районов, колыбелью, родиной,
священным местом отчизны, давшим ей Великого Сына,
Отца-Основателя, мудреца, писателя, вдохновителя всех
радостных дел. И в кишлачном поселке посреди Голодной
степи возникли в красной пыли такыров дворцы, бетонные
дороги, умирающие от жажды парки и радующие глаз
изогнутые плоскости Великих Транспортных развязок.
Город-сказка, город-символ. Каждый республиканский
руководитель — любого ранга — тщательно следил за тем,
чтобы Мубек не испытывал трудностей, чтобы именно
здесь было создано волей и руками народа зеркало наших
возможностей, наших побед и свершений.
Все знали о неизменной привязанности Отца республики,
Сына области, Вдохновителя счастья к этим суровым
местам, где прошли его отрочество и юность. Он любил
приезжать сюда — может быть, отсюда ему была виднее
трудная и славная дорога свершений или вел его сюда
высокий сыновний долг по отношению к старым родителям
— очень тихим, скромным старикам, будто напуганным
величием своего сына. Неведомо.
Но Мубек он любил. И любая критика в адрес Мубека
всегда рассматривалась как злое недоброжелательство
и затаенный упрек в адрес Отца-Сына-Вдохновителя. Кого
любим — тех мы не критикуем. Любим за достоинства
и недостатки.
И когда в город въезжал торжественный кортеж чуть
запыленных мубекской красноватой пылью черных "Чаек"
и "Волг", эскортируемый впереди оперативной радиомашиной
Эргашева, народ стоял на всех тротуарах и радостно
приветствовал еле просматриваемый за голубоватым
стеклом тяжелого лимузина еще моложавый, хоть и седой
лик своего Отца, своего Сына, своего Вдохновителя, которого
Эргашев на оперативных совещаниях называл коротко
— "Охраняемое лицо". И жизнь за которого мог и готов
был отдать в любой миг.
И хотя о покушениях или террористах в Мубеке не
слышали пока, каждый приезд Охраняемого лица был
ответственнейшим и напряженнейшим мероприятием во
всей работе, и это выражение напряжения и сосредоточенности
не сходило с лица Эргашева до тех пор, пока кортеж
приближался к гостинице "Мубек", модерновому девятиэтажному
зданию, архитектурно замыкающему центр.
В ту сторону, куда направлялись сейчас генерал Эргашев
вместе с Халматовым, среди посадок карликовой
декоративной шелковицы, на оси симметрии, в кругу цветов
на мраморном постаменте высился бюст Отца-СынаВдохновителя
области...
Эргашев пошевелился сзади и, как всегда, спросил
и одновременно и ответил:
— Ты, кажется, готовился в отпуск?!
Тура подумал, что на конце вопросов Эргашева всегда
стоит восклицательный знак. Реже — многоточие.
Машина свернула с главной улицы, въехала в уютный
двор управления, засаженный розами и виноградом. Просторное,
с лифтом, с прохладным высоким холлом здание
Управления внутренних дел в центре города строилось под
неусыпным генеральским контролем, оно было его гордостью
и детищем.
Еще не истаял в душном ночном воздухе скрип тормозов
у парадного подъезда, а комендант уже распахнул
дверь лимузина, вытянулся смирно и начал докладывать:
— Товарищ генерал...
— Отставить, — махнул на него рукой Эргашев, вылез
из машины и, не сомневаясь, что Тура следует за ним
с дистанцией в два шага, слева, направился в здание.
В вестибюле ощущение свежести давал огромный аквариум,
смонтированный по чертежу Эргашева, — стеклянный
бассейн с разноцветной подсветкой. Рядом с гранитной
мемориальной доской с именами погибших в Великой
Отечественной войне.
Эргашев любил этот аквариум — видимо, он будил
в нем зачатки каких-то неоформленных генетических воспоминаний.
Как бы он ни торопился, проходя через вестибюль,
генерал всегда останавливался у аквариума, стучал
ногтем в стекло, всматривался в зеленую муть, раскрашенную
яркими мазками тропических рыб.
Какое у него было в этот миг лицо — никто не видел. Он
ведь смотрел через стекло в другой, странный мир, и разглядеть
выражение его лица могли только рыбы. Туре
иногда казалось — генерал досадует, что люди, с которыми
он имеет дело, гораздо болтливее его любимиц.
За аквариумом, рыбьим кормом, работой воздуходувки
постоянно следил комендантский старшина.
Струйки кислородных пузырей бисерными гирляндами
рассекали толщу воды, колыхалась на дне среди ракушек
подводного альпинария темно-зеленая трава. Аквариум
непрерывно булькал, пыхтел, сопел, издавал слабое шипение.
Туре был противен аквариум. Он был уверен, что это не
воздух сипит, а золотые рыбки трудно, по-стариковски
дышат...
И сейчас генерал задержался около аквариума и сказал
Туре через плечо, не оборачиваясь:
•¦— Готовился в отпуск... Вот и уезжай. Я задним числом
подпишу твой рапорт. К утру тебя не должно быть в Мубеке.
Тогда я, может, смогу отстоять тебя перед министерством.
Хотя, сам понимаешь, найдутся многие, кто потребует
твоей крови... Пиши рапорт на мое имя и сматывайся...
Тура понял — дела плохи. Даже хуже, чем он думал
сначала. Генерал предлагал ему вариант, на который —
Эргашев и сам понимал — Хал матов не мог согласиться.
— Не подходит, — покачал головой Тура.
Генерал оторвался от рыб, повернулся к нему. Сказал
— как мог — мягко:
— Случившемуся уже придана широкая огласка. Завтра
экстренная коллегия министерства. Уголовное дело
поведет прокуратура республики. К нам направили комиссию,
она уже в дороге. Отправляли людей как на фронт —
прямо из кабинетов, не дали зайти домой собраться.
Тура тихо, но твердо сказал:
— Я не могу уехать сейчас. Я не должен этого делать.
— Это ты должен решать сам, — развел руками Эргашев
и пошел к лестнице. Тура по-прежнему держался
чуть позади — генерал не отпускал его. — Я тебе предложил
максимум того, что мо
тебя возбудят уголовное деле
люблю и плохого совета не да!
— Нет. Меня не поймут. I
уважать. Вы извините, устоз.
Кабинет начальника управ;
второго этажа.
Они шли по широкому кори,
панелями, в слепом колыхан
и все встречные в этот поздни
в прерванную в "Чиройли" дет
к стене. Смирно. Руки по швам.
Кто в головных уборах — ладе
Эргашев, кивая, проходил
спустя следовала немая кома
ник мчался дальше. Потому, "-
здесь шагом — только бегом,
вой побежкой.
Генерал резко остановился
чуть не ткнулся ему в плечо:
— Ты понимаешь, что твои
Тура неопределенно пожал
— Может быть, — и спро
Кем? Кто он, этот таинственный
здесь? Назраткулов?
Эргашев сердито махнул ру
— Да ладно! Назраткулов!
ющийся змей! Я десять Назратк
бы!..
Они подошли к дверям прие
жил Туре на плечо руку, и Хал
генерал себе такого не позвол
— Твое последнее слово?
— Остаюсь, — сказал, отво,
— В этом случае я ничем
вздохнул Эргашев.
— Я сам позабочусь о С€
и в тяжелом состоянии, но жив
и что-то объяснит.
— Должен тебя огорчить. Г
скончался. Он уже в морге...
Тура, как от удара, отшатн
зубами, тихо сказал:
— О мертвых горевать нет
надо думать...Тура не ответил, и генерал сухо, теперь уже официально
предупредил:
— Без моего разрешения домой сегодня не уходи,
я вызову!
Около двадцати двух доставили мать убитого — Артыкову
Мухаббат. Худенькой сморщенной женщине на вид
можно было дать и сорок, и пятьдесят.
Ее трудно представить юной и совсем невозможно —
счастливой, подумал Тура, внимательно разглядывая мать
убитого. При таком имени!1 На ней вечное клеймо страдания.
А теперь сын погиб...
На вопросы Артыкова отвечала односложно: "да",
"нет", неостановимо и беззвучно плакала. Когда раздался
телефонный звонок или кто-то входил в кабинет, она затихала,
поднимала глаза на Туру — ей казалось, что сейчас
скажут: ошибка случилась, все неправда, что вам тут наговорили
про сына. Но опровержение все не поступало...
— Куда он поехал? Зачем? Знаете? — настойчиво
расспрашивал Тура.
— Нет.
— Сабирджон говорил вам, что собирается уехать из
Мубека?
— Нет.
— После освобождения все время проживал с вами?
— Нет.
— Уезжал?
— Да.
Их постоянно прерывали. На телетайп поступала информация
о подозрительных машинах и водителях, выявленных
на трассах, результаты проверок лиц, состоящих
на учетах.
Тура говорил с сотрудниками, снова расспрашивал Артыкову,
а в голове гудела и билась одна-единственная
мысль: выход один — как можно скорее найти убийцу,
иначе за него отвечу я...
Он положил на стол чистый лист и, не прерывая допроса,
поминутно вписывал в него новые, приходившие на
ум зацепки и версии.
"Предъявить Артыковой одежду и вещи сына..."
"По случаю чего Артыков купил коньяк? Выпивал ли
он? Если да — что пил? Почему деньги — рублями?"
1 Мухаббат — любовь (уэб.).
"Посмотреть рабочий план Пака на день", — Халматов
хотел сделать это сразу, но не успел. Надо заняться этим
по окончании разговора с матерью Сабирджона.
— Куда ездил ваш сын? Вам известно?
— В Гулистан, в Ургут.
— Зачем?
— К товарищам.
— С которыми отбывал наказание?
— Да.
— Подолгу отсутствовал?
— Дня два-три.
— Деньги были у него?
— Я давала. Сто рублей.
— Какими купюрами?
— По десять, по пять. Одна купюра — пятидесятирублевая...
— Вы где работаете?
— Воспитателем. В детском саду.
— А образование?
— Пединститут. Факультет дошкольного воспитания...
Он снова внимательно всмотрелся в сморщенное личико.
Нет, она не такая уж старая. Просто невезение придавило...
— Сын не говорил вам о том, что ему грозят? Хотят
мстить?
— Нет. К нему все хорошо относились. Когда его арестовали,
соседи даже верить не хотели. Думали — произошла
ошибка... — она снова заплакала.
Около двадцати трех с громким металлическим лязгом
разошлись внизу створки автоматических ворот, открывая
въезд во двор. Тура подошел к окну, постоянно закрытому
из-за работающего кондиционера, откинул штору.
Машины въехали уже во двор, затормозили у подъезда,
захлопали, как передернутые затворы, дверцы автомобилей,
из которых вылезали, потягиваясь и разминаясь после
долгой дороги, люди в штатском и форменных мундирах.
Начальник управления с Назраткуловым встречали гостей
у лестницы, облицованной мрамором. Ответственный
дежурный отдал рапорт, и все направились в здание.
Комиссия из Ташкента приехала...
Халматов вернулся к столу, женщина продолжала плакать.
Правильнее, конечно, было с самого начала отказаться
от разговора с ней, перенести допрос на утро, но
У Туры не было надежды на то, что утром ему позволят это
сделать. Время истекало.
Он позвонил в кабинет, где сидели оперативники:
— Как у нас с чаем?
— Как раз подумали о вас, устоз, и вы звоните!
Алишер Гапуров внес заварной чайник с пиалами.
"Индийский", — по запаху определил Тура. Алишер
готовился к свадьбе, а пока чай с будущего свадебного
стола тихо перекочевал в отдел.
— Пейте, — Алишер улыбнулся застенчиво. Ставя чайник,
по традиции приложил руку к груди.
— К свадьбе-то чай останется? — усмехнулся Халматов.
— Хватит! Ровно через неделю вас ждем. Не забудете?
Вы наш гость!
— Не забуду!
"Мы ведь с Корейцем собирались к нему. — Паку
нравился Алишер. — Обидно, что и этого парня из кишлака
перемелет наша мельница, — подумал Тура. — Или выгонят,
или станет лукавым лицемером. Как его родственник.
Чингизидом..."
Алишер ушел, а Тура уговорил Артыкову выпить чаю,
Мухаббат сделала несколько коротких глотков, она давилась
чаем.
— Сабирджон говорил когда-нибудь, что знает Андрея
Пака из милиции? Его могли еще называть Корейцем.
Большим Корейцем... Вы это имя слышали?
— Нет, — она снова заплакала.
— Могли они знать друг друга? — в разных формах он
варьировал один и тот же вопрос. — Сабирджон и Пак?
Может, Кореец был вашим соседом, или знакомым ваших
соседей, или соседом ваших знакомых... Пак не вызывал
вашего сына по уголовному делу? А потом, когда Сабирджон
освободился? Нет?..
Внезапно Мухаббат стало клонить в сон. Она закрыла
глаза, тонкие перепонки век задергивали зрачки, голова
падала на грудь, Туре приходилось следить, чтобы она не
упала со стула. Около полуночи он дал команду отправить
Артыкову домой, ничего существенного так и не узнав от
нее.
Освободившись, Тура прошел по этажу.
В соседнем кабинете Какаджан Непесов допрашивал
находившегося на месте преступления в "Чиройли" толстяка
— выходца из Ирана. Дальше, через дверь, давала
объяснения его подруга. В следующей комнате — старики
супруги.
Халматов несколько раз заходил, слушал показания
свидетелей. Иранец ничего и никого в "Чиройли" не видел,
кроме своей знакомой.
— Перед тем две ночи совсем не спал... — объяснял он
настойчиво.
Его подруга, наоборот, все слышала и видела:
— "А-а-и!.." — он крикнул. "А-а-а-и" — рассказывала
она страстно, взволнованно дышала и таращила глаза.
— Бандит этот — стройный такой мужчина, в сером
костюме-"тройке". Наверняка, импортный. Сорочка белая,
галстук. Вы бы меня завтра спросили, а лучше — через
день! Все бы отстоялось... Да, вспомнила! У него туфли
на высоком каблуке, кажется, местные...
— По-вашему, парень, подсевший за стол, и Пак были
знакомы между собой? Вы не слышали разговор?
— Я слышала, парень спросил у Корейца: "У вас не
занято?" — Она снова повторила. — Нельзя все на завтра
перенести?
Тура вернулся к себе, в кабинете нечем было дышать.
Он подошел к окну и увидел, что члены комиссии рассаживаются
в машины. Наверное, в сопровождении Эргашева
и Назраткулова поедут в обком, оттуда — в гостиницу.
В управлении почти во всех кабинетах горел свет, по
коридорам и лестницам непрерывно сновали люди, сотрудники
готовились к проверке — прибирались, подшивали
бумаги, наводили порядок в сейфах.
Заявился начальник ХОЗУ, он ездил среди ночи на базу
облторга и вернулся с ворохами черной и белой материи.
Видимо, Эргашев назначил панихиду на завтра. А чего
тянуть?
Тура запер свой кабинет, спустился в вестибюль. Жирно
хлюпали рыбы в аквариуме. Тура подошел, заглянул в туманно-зеленый
омут, расчерченный золотисто-красными
вспышками проплывающих рыб. Что высматривал тут Эргашев?
О чем думал?
Подплыла к стеклу, уткнулась в преграду пузатенькая
рыба, похожая на цветок или на птицу. Вяло помахивала
плавниками-крыльями, смотрела в упор кроваво-набрякшими
круглыми глазами. Птица со взглядом упыря.
Неспешно собирались другие — голубые, желто-багровые.
Хрипло сопели, обреченно-тяжело дышали. Молчали...
Тура повернулся, пошел к выходу. Лениво козырнул
постовой. После освещенного вестибюля на миг ослеп
в черноте ночи, на стоянке вспыхнули подфарники и заревел
мотор — к ступенькам подкатил Алик, распахнул
дверь:
— Домой, Тура Халматович?
— В больницу...
В приемном покое долго искали дежурного доктора.
Потом он прибежал, запыхавшись, моложавый, красивый,
с элегантной бородкой, с трубочкой стетоскопа на шее —
знаком сословно-цехового отличия. Отвел в сторону удостоверение
Туры:
— Я вас и так хорошо знаю... Вообще-то, в патологоанатомическое
отделение мы посторонних не допускаем...
И ночью... впрочем, я пойду с вами...
Шли по безлюдной, плохо освещенной территории клиники,
огибая корпуса с дымным сиреневым светом в окнах,
срезая углы — через газоны — по жухлой жесткой траве.
Доктор впустил его в двухэтажный домик с забеленными
наглухо стеклами, щелкнул выключателем.
Вспыхнула лампа. Комната белая, пустая, как камера
холодильника.
— Подождите, — сказал доктор. — Сейчас придет
санитар...
Он вышел в боковую дверь, с кем-то говорил негромко,
были слышны тяжелые шаги, пронзительный визг несмазанных
колесиков. Через несколько минут вместе с квадратным
тяжелым человеком в сером халате ввезли каталку.
Из-под простыни торчали ступни Пака. Он все еще был
Большим Корейцем.
Тура подошел, скинул край белой ткани, положил ладонь
на лоб Корейца. Какой холодный! Лицо усталое,
спокойное, спящее. Как после долгой, тяжелой работы.
Долго так стоял Тура, ни о чем не думал. Не знал, о чем
думать. И не хотел думать. Он только чувствовал, как
медленно перетекает в него холод. Потом встрепенулся,
оглянулся — доктор деликатно вышел и увел санитара.
Тура наклонился, поцеловал в ледяной лоб Корейца
и сказал вполголоса — не то ему, не то себе:
— Генерал сказал, что тебя нет... Ладно, Кореец, я ведь
пока есть...
Накрыл простыней Пака и вышел. В машине сказал
Алику:
— Ну-ка, пулей — в управление... Отвезешь меня и можешь
быть свободен...
В зеркальце заднего вида поблескивали огоньки фар
едущей следом машины. Тура обернулся, пытаясь рассмотреть
— кто там тянется сзади? Но перед Второй Транспортной
развязкой огни за кормой исчезли.
— Тура Халматович, я вас подожду, — предложил
Алик. — Спокойненько подремлю в машине...
Они огибали по кругу памятник Великому Сыну. В створе
гостиницы снова показались узкие пучки света.
— Делай, что говорю, — сказал Тура. — Давай быстрее,
мне надо быть у себя...
Из газет:
"Художник — Олимпиаде
Сегодня в Центральном Доме художника (Крымская
набережная, 14/10) открылась экспозиция "Народные художественные
промыслы СССР'". Она проходит под девизом
"Художники — Олимпиаде-80". Фольклорные темы
изделий переплетаются с мотивами современности,
и мы видим кружевное панно, рушники, керамику, где
нашла отражение предстоящая Олимпиада. На выставке
более семи тысяч произведений..."
В два тридцать позвонил полковник Назраткулов.
— Генерал ждет у себя. Слышишь меня?
— Да. Сейчас буду.
Кабинет начальника управления был огромен — теннисный
корт на щитовом наборном паркете с панелями из
анатолийского ореха. Громадная люстра отсвечивала в полировке
приставного стола, как электрическая клумба.
Эргашев был не один, у края стола лицом к двери стоял
Назраткулов.
Генерал собирался уходить, он перекладывал из ящика
стола в "дипломат" какие-то папки. Назраткулов стоял
у него за спиной, справа, и похож был сейчас на ловчего
сокола-сапсана, присевшего на локоть охотника, — настороженно-боевой,
беспокойно крутивший головой под кожаным
колпачком, готовый в любой миг, как только хозяин
сорвет колпачок, мчаться за добычей, когтить ее, рвать
в клочья, бить наповал стальным клювом.
Наконец Эргашев захлопнул "дипломат", щелкнул замком,
откинулся в кресле и глазами показал Туре на место
против себя.
— Ты не обижайся, Тура Хапматович, — заговорил
Назраткулов доверительно — незаметным жестом, видно,
подкинул генерал своего сапсана. — Погиб твой заместитель.
Молодой человек, молодой способный работник. Погиб
при непонятных обстоятельствах — во время работы
он оказался не на службе, а в другом конце области.
В кафе с подачей спиртного. Если бы контроль за деятельностью
аппарата был у нас в управлении на более высоком
уровне, этого бы, возможно, не случилось. Но генерал
и я — мы доверяем, надеемся на вас, на руководящее
звено...
Назраткулов глубоко вздохнул — он набирал воздуха
на большую обвинительную речь.
— ...Мы не знаем пока ни причин, по которым Пак там
оказался, ни отношений между ним и стрелявшим. Однако
просто так, без причин в сотрудников милиции у нас не
стреляют! Согласен? Кроме того, погиб посторонний человек,
оказавшийся с ним за одним столом. Сам факт —
убийство сотрудника органов внутренних дел — дискредитирует
нас. Дает понять, что на сотрудника милиции можно
поднять руку? Убить безнаказанно!
— Говорить о безнаказанности убийцы пока рано, —
заметил Тура.
— Подожди, не оправдывайся! — остановил его Назраткулов
и воздел палец: — Мы понимаем, что тебе горько
и обидно, но есть правота историческая и правота абсолютная...
Тура откровенно зло усмехнулся — генерал, любивший
всегда изъясняться коротко и ясно, выбрал себе в заместители
настоящего оратора.
— Ты напрасно улыбаешься! — взвился Назраткулов.
— Какой ты сам подал пример недисциплинированности!
Начальника уголовного розыска самого не было полдня!
Приехал на место преступления последним! Не помог
и новый двигатель, который твой шофер заставил снять
с производственного агрегата и поставить тебе на машину...
"Аи да зам по кадрам! Молодец! Уже настучали! Дорого
мне этот мотор обойдется", — подумал Тура и спросил:
— Неужели я еще должен следить за порядком в гараже?
И если шофера надо наказать...
— Не шофера, а тебя! — крикнул ему в лицо Назраткулов.
— Шофер вымогал двигатель от твоего имени, на
твою машину! Шантажировал управляющего трестом!
Здесь фактически состав преступления!
Генерал решительно прервал перепалку, стукнув негромко
ладонью по полированной столешнице:
)
i — Главное — это Мубек. Мы не должны допустить,
! чтобы каждый склонял его, как хотел. Это, если хотите,
политика, в конце концов... — Он обернулся к Назраткулову.
— Какая выслуга у Хал матова?
— Я посмотрел, — Назраткулов заглянул в лежавший
перед ним квадратный листок. — На сегодня — 26 лет
3 месяца 17 дней...
— Вызывай своего кадровика. К утру пусть все оформит,
— генерал посмотрел на Туру. — Ситуация изменилась.
Если ты будешь на пенсии, мне будет легче замолвить
за тебя слово. Это совсем не то, что защищать привлеченного
к уголовной ответственности начальника розыска.
Не сердись. Дела сдашь пока Равшану Гапурову.
Генерал снял трубку прямой связи с дежурным по
управлению:
— Пусть Равшан срочно мне позвонит.
"Все, я в ауте, — подумал Тура. — Я бессилен перед их
хищным быстромыслием скотов".
Гапуров позвонил через минуту. Как и другие начальj
ники, он сидел на месте, пока генерал оставался в управлении.
— Товарищ генерал, Гапуров у аппарата...
— Завтра с утра примешь дела у Халматова. На прием
тебе — тридцать минут. Все остальное время, все силы —
| раскрытию убийства. Все!
Бросил трубку и повернулся к Туре:
— Введешь его в курс всего, что считаешь нужным.
Понял? — Эргашев прищурился. — Что ты считаешь нужным...
Тура догадался: генерал оставляет ему Сувона-чайханщика
— капкан, который Халматов и Кореец установили на
случай появления сбыточного опия. По какой-то причине
генерал заинтересован, чтобы он довел это дело до конца
сам!
— Я понял.
Тура словно смотрел сон о себе, все происходившее
казалось нереальным. Позвонили по междугородному, из
министерства. Тура слышал, как Эргашев объяснил комуто:
"Мы уже знаем... Его сажали за сопротивление работнику
милиции... Да, да. Если б наоборот! Вот если бы
Зията Адылова, инспектора, ухлопали бы'-
еегодня в "ЧиРойли",
Сабирджон был бы сейчас подозреваемым номер
°Дин... Да. Да... А так не пляшет! Его самого убили! Хлоп!"
Кто-то заходил из сотрудников, принесли несколько
бутылок воды. Потом они снова остались втроем.
Генерал отпер сейф. В нижнем отделении, закрыва
ющемся на особый ключ, находился бар. Щелкнул замок
Эргашев протянул руку, нашел пузатую, непривычной
формы черную бутылку, другой рукой подцепил три хрустальные
рюмки, поставил на стол, плеснул в каждую.
— Давай. За успехи на новом этапе. "
Тура задержал руку над рюмкой.
— Мне надо еще зайти в отдел.
— Ничего. Пей. Глупостей не натворишь. Водителя отпустил?
— Да.
— Напрасно. Надо было его, мерзавца, до утра подержать.
Я скажу дежурному, он даст машину.
— Отличный коньяк, — Назраткулов сразу повеселел.
Алкоголь действовал на него даже в гомеопатической дозе,
— Уйдешь на отдых, все честь по чести. Честно говоря,
кадровик уже здесь. Сидит, заполняет твою трудовую книж
ку. И коллектив уже собирает деньги на подарок. Я распорядился
— из фонда конфискованного имущества, с базь
возьмем тебе часы "Ориент". Видел? Самая модная м(
дель. Машина—что надо. Хронометр с цветным циферблг
том. Календарь на нем на сорок лет вперед—до 2020 года.
— Я не собираюсь так долго жить, — процедил сквоз
зубы Тура, с интересом рассматривая Назраткулова.
Теперь, когда все решилось, полковник будто облег
ченно вздохнул и потеплел к Туре, и в голосе его был
искреннее доброжелательство:
— Надо мне памятный адрес тебе сегодня подготовить
Чтоб по-людски проводить. Ха! Все там будем! Всем слово
доброе приятно. Взял я несколько номеров "Литературки
с приветствиями юбилярам — хочу смонтировать по частям
Это уж я тебе так говорю, по-товарищески, неофициально
Тура поставил стопку.
— И я тебе неофициально. По-товарищески. Засуш
себе свой адрес в задницу, — повернулся к Эргашеву: —
Разрешите идти, товарищ генерал?
Эргашев молча кивнул. Тура привычно повернулся кругом
и, подавляя злость, с отвращением прислушиваясь
к цоканью каблуков на сияющем паркете, вышел.
Он поднялся к себе на четвертый этаж. В здании было
уже пусто. Тура прошел в конец коридора, к кабинету
Пака. Надо посмотреть самому бумажки Корей
...Закладка в соц.сетях
