Жанр: Боевик
Скунс 1_2 (те же и Скунс 1_2)
...помним, - отмахнулся Плещеев. Ему не нравилось, какой оборот
принимал разговор, но сердиться было не на кого: сам задал тон, рассказав
дурацкую байку. - Если ты думаешь, что мне начальство велело при случае медаль
ему от имени Итальянской республики передать, так ты ошибаешься!
- О Господи, - снова вздохнула Марина Викторовна, и Плещеев не мог
определить, насколько притворным был ее вздох. - Лишать преступный мир такого
бриллианта, это, дорогие мои, кощунство. В скольких странах этого Скунса заочно
к смертной казни приговорили? В шести, по-моему?..
- В семи, - мрачно сказал Сергей Петрович. - Теперь и у нас.
- А у нас-то за что? - спросил Лоскутков. - Неужели за Фикуса? - И
усмехнулся:
- Обиделись, дорожку перебежал?..
- Ему еще Четвергова приписывают, - ответил Плещеев. - Начальника твоего
бывшего. Саша пожал плечами и промолчал.
- "Приписывают"... - скривилась Пиновская.
- Физическое уничтожение при первой возможности, - поставил точку Плещеев.
"Эгида-плюс" была создана чуть больше года назад по инициативе энергичного
молодого секретаря российского Совета Безопасности. Замаскированная под
непритязательное охранное предприятие, она была питерской сестрой некоторых
московских служб по неконституционному искоренению особо одиозных личностей в
преступном и деловом мире. Костяк "Эгиды" составили люди, в разное время
изгнанные со своих прежних постов кто за правдоискательство, кто за любовь к
науке и новым методикам, мешавшую кому-то спокойно пить кофе. Теперь, собравшись
в "Эгиде", они, как язвительно отмечала Пиновская, периодически напарывались на
то, за что боролись всю жизнь...
Оставшись один, Плещеев взял на руки котенка (Кефирыч клялся, что котик, но
Сергей Петрович где-то слышал краем уха, будто такие симпатичные рожицы бывают
исключительно у кошечек), подошел с ним к окну и стал смотреть через скверик на
Московский проспект. Ему не хотелось думать про Скунса, который и так уже
испакостил день его рождения и обещал попортить немало крови в дальнейшем.
Это было неизбежно, и скоро Плещеев - не в первый раз! - с головой уйдет в
хитроумные выкладки... но почему бы не дать себе минутную передышку, пока она
еще возможна?.. Не предаться простым человеческим размышлениям, как вон те люди,
снующие взад-вперед по проспекту? Нормальные люди, не озабоченные отловом и
отстрелом выродка, взявшего кличку у омерзительно пахнущего зверька...
Когда-то давно, в детстве, Сереже Плещееву все время хотелось изобрести
машинку для подслушивания чужих мыслей. Жизнь так сложилась, что детскую свою
мечту он вспоминал чем дальше, тем чаще. То во имя профессии, то, как теперь,
чтобы хоть на время от нее отрешиться.
Не думать о белом медведе оказалось, как всегда, тяжело. Он попробовал
переключиться на приятное: на новую резину для автомобиля, уже облюбованную в
фирменном магазине, на праздничные деликатесы, которые ему ведено было купить по
дороге домой. На то, каким букетом умаслить любимую жену Люду, в отношениях с
которой только-только наметилось хрупкое затишье после очередного шторма с
дождем... А то как бы не отреагировала слишком бурно на дареную киску...
Мысль о кисках была определенно лишней. Охота за наемным убийцей обещала
стать похожей на ловлю черной кошки в темной комнате, причем когда ее там нет.
Вся наличная информация о Скунсе носила характер столь же легендарный, как
и история с нью-орлеанскими шлюхами. Либо происходила от лиц, заинтересованных
скорее в ее преднамеренном искажении...
Плещеев снова снял очки, лишая заоконную жизнь мелких подробностей. Котенок
царапал коготками его голубую рубашку, целеустремленно лез на плечо. Вот так оно
все и бывает в простой, ничем не приукрашенной жизни. Уж сколько ни петлял по
белу свету предположительно русский Скунс, сколько ни водил за нос ФБР, Интерпол
и прочие удивительно тупоголовые организации, а только приехал на историческую
родину, как его чуть не у самолетного трапа цап-царап неприметная российская
"Эгида" во главе с ее скромным, но гениальным начальником...
Между прочим, до сего дня "Эгида" и он, Плещеев, действительно промахов не
допускали. До сего дня. Как и Скунс...
Сергей Петрович отодрал от воротника вцепившегося котенка, посмотрел в
пыльные небеса за Московским проспектом и сказал вслух:
- К нам едет ревизор...
Мастер
Он ехал на электричке из Пушкина, равнодушно поглядывая в окно на майскую
зелень. У него была ничем не примечательная наружность тридцатилетнего клерка,
когда-то подававшего неплохие спортивные надежды, но от сидячей работы уже
начавшего обрастать нежным жирком. На коленях покоился деловой кейс, а сверху -
заложенный пальцем журнал "Медведь" с суровым богатырем на обложке. Такие
журналы "для крутых" любят читать тонкокостные молодые мужчины, комплексующие по
поводу своей сугубой "одомашненности", но к реальной романтике отнюдь не
стремящиеся. На Западе они покупают туалетную воду с запахом сидений престижного
"роллс-ройса", в России - обходятся средствами подешевле. У него были яркие
табачного цвета глаза и каштановые волосы, стриженные под канадскую польку. Лет
через двадцать он обретет имидж классического начальника: волосы поредеют, а
легкий жирок оформится в солидную крепкую полноту. Его звали Валентин Кочетов,
по отчеству Михайлович, и во внутреннем кармане его дорогой кожаной куртки лежал
небольшой плотный конверт.
В городе Пушкине, на улице Ленинградской, жила одинокая пенсионерка,
получавшая определенную ежемесячную мзду за то, что держала на почте абонентский
ящик и никогда в него не заглядывала. Ей объяснили, что так требовалось для нужд
какого-то акционерного общества. Бабушка в любом случае никакой ответственности
не несла, а приварок к пенсии был по нынешним временам очень даже нелишним. Ключ
от этого абонентского ящика Валентину передали возле книжного лотка на Невском
проспекте. Он часто посещал теперь этот лоток. Когда продавщица первая
здоровалась с ним и начинала усиленно сватать какие-нибудь книжки, это значило,
что ящику пора нанести визит.
Внешность Кочетова, как уже говорилось, предполагала устойчивый семейный
уют. Такие живут с родителями, не спеша менять мамину заботу на мели и подводные
камни женитьбы. Вот тут начинались несоответствия: жил он в своей квартире один.
Да и квартира, только что купленная, еще не выглядела жильем. Просто
помещение с начатками мебели, очень мало говорящее о своем обитателе...
Закрыв дверь, Валентин вытащил и распечатал конверт. С фотографии смотрело
энергичное лицо немолодой женщины. Кочетову оно показалось знакомым. Валентин
увидел фамилию - Вишнякова - и узнал женщину окончательно, даже вспомнил ее
последнее и довольно скандальное интервью, недавно показанное по ящику. Он
пробежал глазами короткую сопроводительную записку, отпечатанную на принтере.
Вот, значит, как... На словах, стало быть, с нас хоть икону пиши, а на деле -
мухлюем с квартирами? Сносим ветхий гараж старика-инвалида, чтобы новый русский
мог на этом месте отгрохать каменный дворец для своего "Мерседеса"?..
Валентин улыбнулся. Улыбка была добрая и располагающая.
Через неделю, когда в газетах и по телевидению уже прошли некрологи
("Скоропостижно скончалась..." - и чуть не та же действительно классная
фотография), разбитная лоточница почти уговорила его купить кулинарную
энциклопедию.
- Специально для холостяков, - кокетничала милая барышня.
В тот же день он поехал в Пушкин опять. На сей раз конверт отличала
приятная толщина: внутри лежал гонорар. Люди, снабжавшие Валентина работой,
знали ему цену и всегда платили сполна. Он был мастером.
Родственники
По ступенькам главного подъезда Смольного неуверенно поднимался парнишка
чуть старше двадцати. Он едва не споткнулся во вращающихся высоких дверях, а
попав внутрь - довольно долго оглядывался, пока наконец не заметил слева на
добротной двери табличку с надписью "гардероб". Там он вручил вежливой пожилой
гардеробщице линялую камуфляжную куртку и подошел к постовому. Постовой
неодобрительно взглянул на его шевелюру, очень не по-военному стянутую черной
резинкой в длинный хвост на затылке. Взял паспорт... и неожиданно скомандовал:
- Распустите волосы!
- Да? - смутился парнишка. - А... а что?..
Постовой сделал непроницаемое лицо. "Белые" люди спешили мимо, показывая
постоянные пропуска. Парень понял, что вразумительного ответа не дождется, и
подчинился. Вздохнул, стащил резинку... волосы легли ему на плечи шикарной
волной, густой и блестящей безо всякого "Пантина-прови".
Постовой еще раз сопоставил физиономию посетителя с фотографией в паспорте,
нашел его фамилию в одном из списков, жестом показал, что нужно пройти через
воротца с датчиками на металл, какие стоят в аэропортах (и с некоторого времени
- в Эрмитаже), и, уже отпуская, сурово, недоброжелательно посоветовал:
- Чтобы не было проблем - постригитесь или фотографию замените!
Молодой человек поднимался по главной лестнице так же неуверенно, как и
входил, и эта медлительность (плюс несерьезная косица, вновь убранная под
резинку) заметно выделяла его среди постоянной смольнинской публики, привыкшей
сновать по этажам и коридорам четко, быстро, по-деловому. В руке парень держал
мятый листок с номером кабинета. По обе стороны от лестницы расходились длинные,
кажущиеся бесконечными коридоры с огромным количеством дверей. Посетителей и
сотрудников различных комитетов было не то чтобы ужасающе много, но жизнь кипела
вовсю: парня без конца обгоняли или проходили навстречу. То из одной, то из
другой двери все время появлялись люди - в одиночку и небольшими группами, когда
пересмеиваясь, а когда со строгими важными лицами. Все это смущало и путало
парня, но наконец ему помогли найти нужную комнату. "Гнедин Владимир Игнатьевич,
- гласила табличка. - Заместитель начальника юридического управления".
Парень помедлил, потом постучался и робко вошел.
Секретарша, сидевшая у столика с телефонами, указала ему на стул и доложила
по громкой связи куда-то на ту сторону массивной двери:
- Владимир Игнатьевич, тут к вам Евгений Крылов, вы предупреждали... - Шеф
в ответ то ли кашлянул, то ли буркнул что-то, и секретарша кивнула:
- Проходите.
Паренек приходился Гнедину (согласно формулировке, данной лично Владимиром
Игнатьевичем) примерно таким "родственником", какими считают друг друга
владельцы щенков из одного помета. Он был седьмой водой на киселе какому-то
односельчанину его покойного папеньки. Гнедин о нем ни разу и не слышал вплоть
до вчерашнего дня. Накануне по телефону "родственничек" назвал несколько
двоюродных теть и дядьев, которых Гнедину хотя тоже не случилось когда-либо
видеть живьем но по крайней мере их существование сомнению не подлежало. В том
же вечернем звонке паренек сообщил, что служил в Чечне, после ранения долго
валялся по госпиталям, теперь его комиссовали вчистую и выдали за увечье богатую
компенсацию: аж двести тысяч рублей. Доктора же прописали лекарства, которые в
Питере вроде еще есть, а у них в райцентре... Гнедин, слушая "родственничка",
начал уже закипать, предчувствуя просьбу вполне определенного свойства. Однако
ошибся. "Работать-то мне можно, дядя Володя, - сказал Женя Крылов, - Если,
например, шоферить... Может, посоветуете... какую-нибудь приличную фирму, где с
жильем могут помочь?.."
Гнедину, едва разменявшему двадцать пять лет, неожиданно стало даже смешно.
Ишь ведь - в Чечне воевал, кое-что видел небось, даже пулю поймал... а его
- уважительно "дядей". Дяревня, блин... И ведь никуда не денешься - лестно.
Папашка, сходя в гроб, напряг-таки свои связи и умудрился забросить сыночка
в святая святых города, на непыльную и вполне перспективную должность. Только
вот чувствовал себя здесь Гнедин-младший до сих пор неуютно, и все из-за
возраста. А потому тогда еще, в первые месяцы, даже бороду для солидности
пробовал отрастить. И мучился дурью, пока его не встретил в нижней столовой
первый помощник "Самого" и не приказал: "Бороду сбрить, усы можете оставить".
Теперь-то и он пообтерся в смольнинских кабинетах, и молодого народу здесь стало
гораздо больше... но все же, назначая встречу "племянничку", Владимир ощущал
мальчишеское ликование. Пусть, пусть посмотрит. Будет что потом рассказать
дядьям и теткам, которые в Питере реже бывают, чем он, Гнедин, - в Нью-Йорке.
Прежде сельская родня на папашку готова была Богу молиться, а он,
спрашивается, чем хуже?..
- Ну и как, весь долг родине отдал? Сполна рассчитался? - спросил он слегка
ироничным, но в то же время начальственным голосом, каким давно уже привык
разговаривать с многочисленными просителями. Молодые чеченские ветераны, как
прежде "афганцы", бывали ершистыми и на подобный вопрос зачастую отвечали
пятиэтажными матюгами, после чего обещали вытрясти душу и с артиллерийским
грохотом хлопали дверью. Женя Крылов оказался не из воинственного десятка.
- Мне бы на работу устроиться, дядя Володя... мне шоферить
разрешено...безропотно повторил он свою, вчерашнюю просьбу и стал суетливо
доставать из карманов затрепанные бумажки с печатями и штампами - не иначе как
врачебные справки.
- Да убери ты свои филькины грамоты... - отмахнулся Владимир. - Сказал,
помогу... Есть одна фирма на горизонте, но ты, парень, учти - работа серьезная.
Это тебе не дрова возить с лесопункта в райцентр...
- Я справлюсь, дядя Володя...
- Ишь, смелый какой... Аника-воин... Ну добро, попробую тебя
порекомендовать, может, что и обрыбится. Хотя у нас, сам знаешь, в городе своих
безработных до хреновой матери, а у тебя, гастарбайтера несчастного, даже
прописки...
- Так я льготник, дядя Володя... Могу в любом пункте России, по указу
Президента...
- Льготник? - искренне развеселился Гнедин. - Льгота у тебя одна, как у
коммуниста в войну - без очереди под пули ложиться. Что в таких случаях в наших
кабинетах говорят, знаешь? Кто указ подписывал, тот пусть и обеспечивает, а мы
тебя туда не посылали. Ну да ладно, что с тобой делать...
В кабинет без стука вошла секретарша с папкой бумаг. Гнедин, не читая, стал
их подписывать, но одну отложил, сказав девушке:
- С этой спешить не будем, пусть отлежится. С другими комитетами
согласуем...
Секретарша уже собралась уходить, но приостановилась:
- А еще, Владимир Игнатьевич, через каждую минуту звонят, спрашивают, во
сколько панихида?
- А я почем знаю? - удивился Гнедин. - Это как ее родня скажет... Звонила
ты им? Позвони прямо сейчас, во сколько назначат, во столько и сделаем... Вот
так, племянник, у нас тут хоть и не Чечня... - сказал он, когда секретарша
вышла, - Шефиню мою хороним. Вишнякову Полину Геннадиевну...
- А что с ней такое, дядя Володя? - осторожно спросил Женя, - Неужели и тут
тоже... убивают?
- Скажешь тоже... убивают... - раздраженно поморщившись, отмахнулся Гнедин.
- Приехал, понимаешь, все тебе убийцы мерещатся... Сердце, врач говорит.
Тетка-то немолодая уже была. Чего доброго, скоро в ее кабинет перееду,
тогда уже совсем небось от родственников отбоя не станет...
Секретарша едва успела закрыть за собой дверь, и тут же ее голос раздался
снова - по громкой связи:
- Владимир Игнатьевич, вы просили со Шлыгиным связаться. Я вас соединю?
- Ага! Он-то мне и нужен! - обрадовался Гнедин и многозначительно зыркнул
на Женю:
- Сейчас, племянничек, не отходя от кассы и утрясем твой вопрос.
Разговор длился минуты полторы.
- Все понял? - спросил Гнедин сельского родственника, положив трубку. - Да
погоди кивать, ничего ты не понял. Я тебя, лопуха, в такую фирму устроил - это
тебе не в американской лотерее гринкарту выигрывать!.. Люди тебе прямо сразу
комнату покупают! Сколько стоит комната в Санкт-Петербурге, ты хоть знаешь? Я
год работай, и то не хватит, а тебе за красивые глаза... Дошло наконец, лопата,
куда дядя Володя тебя забабахал? Но учти, чтобы мне никаких рекламаций. А то породственному-то
портки спущу да ремнем...
Он оторвал крошечный лоскуточек бумаги и написал на нем всего одну фразу:
"М. Ш.! Это Женька Крылов, от меня. В. Г."
- Не потеряй смотри, эта бумажка тебе не президентский указ... А будешь
писать письмо, передавай привет всем родным.
Вниз Женя Крылов спускался куда уверенней, чем поднимался полчаса назад.
Человек трудной судьбы
Уже надев куртку и взявшись за ручку двери, Борис Благой услыхал настырный
телефонный звонок.
- Нет в жизни счастья!.. - простонал он и схватил трубку. - Благой!..
Одно добро - второй аппарат он давно уже поставив в прихожей. Поскольку
звонки вроде нынешнего - в самый момент выхода из дома, причем когда надо уже не
то что идти, а натурально бежать, - заставали его далеко не впервые, и мчаться в
уличной обуви назад в комнату...
Голос был женский, вроде бы незнакомый. Но нет бы ошибиться номером - все
по тому же закону стервозности спрашивали Бориса Дмитриевича.
- Я - Борис Дмитриевич, - отозвался Благой не очень дружелюбно. И через
мгновение понял, что зря.
Звонила учительница сына, причем, видимо, непосредственно из учительской -
Благой отчетливо слышал и другие громкие голоса.
- Да-да, очень приятно... - пробормотал он, с омерзением чувствуя, как
превращается из известного на весь город журналиста-разоблачителя в самого
заурядного обывателишку. Того самого, который "без бумажки ты какашка". Родителя
непутевого сына. Которому полагалось беседовать со школой не просто дружелюбно,
а всячески подчеркивая рабскую от нее зависимость...
- С мамой я уже разговаривала, а теперь и с папой поговорю... - Благой
неслышно вздохнул. Начало ничего хорошего не предвещало. "Скажи, скажи ему все,
что думаешь!" - услышал он другой голос в трубке. - Извините, у нас тут шумно...
- вновь заговорила первая учительница. - Я бы не стала звонить, но мы
сейчас Диму видим в окно. В классе его опять нет, а около школы - вот, прямо
сейчас видим, пожалуйста, слоняется. Что будем делать, дорогой папаша?
Так хотелось послать их всех подальше, а вместе с ними и собственного сына,
который накануне весь вечер вроде бы сидел при включенной настольной лампе и
делал уроки. А может, только вид делал, а не уроки...
- Да? - все-таки удивился Благой. И решил не выдавать своих сомнений
врагам:
- Он вчера готовил уроки, я сам проверял...
Ему хотелось крикнуть: "Все! Ни минуты больше нет, и так уже опоздал,
важная деловая встреча!" Ну действительно, тоже называется, педагоги. Чем
любоваться на сына в окно и кляузничать домой, открыли бы форточку и рявкнули на
троечника как следует... А вот ничего не поделаешь - приходилось тянуть дурацкий
разговор, с тоской думая о потерянных минутах.
- Я знаю, вы человек очень занятой, мы ваши статьи даже в учительской
обсуждаем, и я так надеялась, что ваш сын тоже... но вот и другие учителя
говорят: с плохой компанией ходит... Знаете, они там все чего-нибудь курят...
Просто чтобы вы понимали.
Благой наконец увидел шанс закруглить разговор и воспользовался им,
постаравшись соединить в голосе отцовскую решимость и родительское заискивание
перед школой:
- Очень хорошо, что вы позвонили, спасибо большое. Я разберусь, я
обязательно с ним разберусь. Больше прогуливать Дима не будет, я вам обещаю.
Трубка водворилась на место. Борис Дмитриевич поспешно захлопнул за собой
дверь (пока, тьфу-тьфу-тьфу, еще кто-нибудь не позвонил...) и торопливо нажал
кнопку вызова лифта. Время было уже, так сказать, в минусе...
Фирма, куда он спешил, называлась женским именем - "Инесса". Находилась она
в конце Московского, где-то между самим проспектом и Варшавской улицей. Через
весь город тащиться. Точнее, под городом, в метро, потому что у редакционной
машины аккурат нынче утром полетел диск сцепления, а собственные "Жигули"
Благого, облезлые от жизни на улице, не прошли техосмотр, и он боялся
гаишников.
И вообще, думать надо было, прежде чем высмеивать их на весь Питер в той
передаче, так ведь если бы знать, где соломку стелить... Ставший привычным путь
от дома до метро, полтора квартала, он почти пробежал, и при этом не переставая
думал о школе, о сыне и о том, как нескладно последнее время все происходит.
Пороть - поздно, а разговоры не помогают... Благой даже пробовал
советоваться со знакомым детским психологом. Тот углубился во фрейдистские
дебри, но никаких конкретных советов не дал. Хотя Благой и сам понимал, что
полезного совета, пожалуй, не дали бы ни Фрейд, ни Фромм, ни Песталлоцци. "Это
наш самый смелый теоретик", - сказал ученый корреспонденту, показывая коллегу,
увлеченно рубящего под собой сук. Ничего не поделаешь, нужно выкручиваться
самому...
Уже несколько лет в транспорте его узнавали. С тех пор, как после серии
громоподобных статей в "Петербургских ведомостях" его позвали в постоянные
ведущие воскресной телевизионной передачи "Прошу к барьеру". Стоило ему войти в
вагон метро, в трамвай, троллейбус, как он ощущал на себе чей-нибудь любопытный
взгляд. Особенно если пассажиров было не слишком много. Иногда с ним даже
здоровались, не скрывая улыбку - полузастенчивую, полусчастливую. И Благой
представлял, как вечером эти люди воодушевленно рассказывали домашним: "Сегодня
еду в метро, а рядом - сам Борис Благой стоит". САМ...
В этот неудачливый день случившееся узнавание прошло по худшему варианту.
Еще на эскалаторе к нему повернулся человек с узким, удивительно скучным
лицом, типичный зануда.
- А ты, извиняюсь, Борис Благой, точно ведь? - осведомился зануда.
И хотя Благой постоянно твердил себе, что в таких случаях нельзя
признаваться, а надо вежливо и настойчиво твердить что-нибудь типа: "Вы
ошиблись, а кто это вообще такой?", в этот раз, занятый своими мыслями, он
согласно кивнул. Зануда тут же к нему прилип, точно банный лист к заднице. Вошел
следом в вагон, встал у дверей и принялся, стараясь перекричать шум движения,
рассказывать бесконечную, как зубная боль, историю про то, как его "кинул"
собственный брат.
Благой старался не вслушиваться. Но Зануда постоянно спрашивал: "Ведь
точно?", и приходилось, изображая профессиональное внимание, поддакивать, с
тоской мечтая о пересадке.
- Так ты все скажешь там, по телевизору? - не отставал Зануда, когда Благой
двинулся к двери. - Ведь точно?
- Скажу, скажу, - и Благой выскочил на платформу. Нет, все-таки об
энергетических вампирах пишут не только сплошной бред...
Его ждали. Молодой охранник в камуфляже дисциплинированно вскочил со стула,
запихнул журнальчик с яркими обнаженными дивами под газеты, лежавшие на
подоконнике, и принялся внимательно вглядываться в журналистское удостоверение.
У него самого на груди висел "бэдж", гласивший: ВЯЧЕСЛАВ... Разобрать
фамилию Благой не успел. Вячеслав нажал на кнопку, и из соседних дверей появился
охранник постарше, этакий шкаф, но зато в цивильном. Имидж несколько портила
только застрявшая в зубах "беломорина".
- К шефу? - спросил он и тоже вежливо улыбнулся а потом повел Бориса
Благого на другой этаж. Здание было отделано по евростандарту: ровные белые
стены, нарядные двери из алюминия и тонированного стекла, на полу - светлоголубые
ковровые дорожки. И, естественно, всюду чистота, блеск и добротность.
Благому случалось здесь бывать еще во времена, когда эти помещения занимала
администрация Авторемонтного завода, и цепкий глаз журналиста отметил контраст
между днем минувшим и нынешним. Денег на ремонт "Инесса" явно не пожалела.
Благой вспомнил многочисленные подобные заведения тоже начинавшие очень
резво - и тоже, что характерно, с дорогостоящего ремонта. Кончалось все пшиком.
Посмотрим, как будет здесь...
В принципе, интервью было самым обыкновенным, каких Борис Благой за свою
журналистскую жизнь сделал сотни. Хотя имелся один небольшой пунктик. Фирма,
насколько ему было известно, делала определенный упор на благотворительность;
Благой надеялся, что сумеет ненавязчиво вытрясти из Шлыгина кое-какие
деньги в виде спонсорской помощи на свою воскресную передачу. Телевидение
беднело, денег не хватало постоянно, особенно на новую технику. И как раз на
днях главный режиссер умолял всех авторов и ведущих подсуетиться в смысле
поисков спонсоров.
Вот тут и появилась у Благого светлая мысль об "Инессе", о которой он
услыхал, что интересно, в Смольном. А как лучше всего подвести мосты к
бизнесмену? Взять интервью и дать доброжелательную публикацию...
Мелких и крупных начальников, которые в последние годы все сплошь стали
зваться генеральными директорами и президентами. Благой повидал немало. Чего уж
там! Борис Дмитриевич и сам когда-то побывал в начальниках, а точнее, в
инструкторах райкома комсомола. Так сказать, постоял одной ногой на первой
ступеньке советской номенклатурной лестницы. Одно время он об этом старался не
вспоминать, а теперь, наоборот, вспоминал все чаще со странной смесью иронии и
удовольствия. Во всем есть плюсы - Благой неплохо знал и старорежимных тертых
хозяйственников, и бизнесменов новой волны. Среди них мог безошибочно отличить
тех, кто прошел добротную выучку и заработал свой капитал, так сказать,
заслуженно, а кто попросту пересел из бандитского джипа в импозантный кабинет,
но вести себя среди шикарной обстановки так и не научился....
Шеф "Инессы" Михаил Шлыгин Благому понравился. Помимо прочего, он был
потрясающе молод: Борис Дмитриевич сразу подумал, что в застойную эпоху его
собеседнику едва ли довелось бы руководить даже захудалым участком на
производстве, не говоря уж о фирме с многомиллионными капиталами. А в очереди
обратились бы даже не "мужчина", а "парень". Как, однако, меняются времена!..
Шлыгин вышел навстречу гостю из-за стола, широко улыбаясь, в элегантном
костюме от хорошего портного, который он к тому же весьма умело носил. От
молодого бизнесмена так и веяло доброжелательностью, доброй энергией и
деловитостью - но не нахрапистой и жлобоватой, как часто бывает, а какой-то
интеллигентной. Не иначе, с отличием закончил престижный экономический вуз, а то
и западные курсы менеджмента...
Они сели за небольшой столик, и тут же зазвонил телефон. Благой внутренне
помрачнел, вспомнив, как его самого "прихватили" в самый нен
...Закладка в соц.сетях
