Жанр: Боевик
День рождения буржуя
...наю, имею ли я право на все, что имею. И на тебя. А ты... Ты очень
многое делаешь из чувства долга, которое сам придумываешь. И не спорь: я точно
знаю.
Буржуй резко повернулся к Вере:
— Вер, ты что несешь? Со стороны себя послушай...
— То и несу... На мертвого брата я точно имела право, а вот на
живого — не знаю. Глупо, да?
— Глупо. И неправда. — Он долго вылавливал окурок, потерявшийся в
пене, нашел его и с отвращением стряхнул прямо на пол размокшую табачную
кашицу. — Знаешь, я очень много думал, пока колесил по свету. Я почти не спал,
поэтому мог думать. Очень много думать — и днем, и ночью. Говорят — родных не
выбирают. А я смог выбрать. Выбрать, иметь родных или остаться одиночкой. И я
выбрал то, что выбрал — вас, тебя... Поэтому я счастливее других. Больше всех,
по-моему, любишь тех, кого выбрал сам... Вот и мы — выбрали друг друга, поэтому
и людей роднее, чем мы друг другу, не бывает.
Вера пристально посмотрела ему в глаза. Как для всякой женщины,
для нее были важны не столько аргументы и логические построения, сколько
чувства, которые выражает в споре человек. Видимо, в глазах у Буржуя она нашла
то, что искала.
— Ты правда так думаешь? — спросила она на всякий случай.
— Я вообще об этом не думаю. — Буржуй решительно шлепнул ладонью
по краю ванны — как припечатал. — Для меня это так, и все тут. Ясно?
— Ясно, братишка, — Вера, улыбаясь, поднялась. — Вылазь, вода уже
остыла.
Буржуй прислушался к себе и сказал удивленно:
— Слушай, а я голодный.
— Тем более выплывай. Неужели ты думаешь, я не смогу накормить
родного брата?
— Вы уж простите, Анатолий Анатольевич. Глупо, конечно,
получилось, — винился расстроенный Борихин.
Борисыч с Василием устали невероятно, пока дотащили до зала
тяжеленное тело Толстого. А тут еще от Гиви досталось: почему, мол, не вызвали
его на проходную, как умные люди, зачем по окнам лазили? Покойники — так и вели
бы себя прилично!
Но все потихоньку уладилось. Толстый быстро пришел в чувство. Вот
только говорить пока не мог. Он сидел на скамейке, тяжело дышал, и по глазам
его было видно — он понимает объяснения и извинения Борихина, но вот послать
его подальше еще не может. Хотя и явно хочет.
Гиви в ожидании перемен в состоянии клиента завел очередную байку
о нравах спортсменов и элитных посетителей клуба.
— Ты даешь, Борисыч, — с натугой выдавил из себя Толстый на самой
середине длинного рассказа. — А ну как я бы лапти отбросил?
— Я же объяснял, — обрадовался Борихин благополучному возвращению
у босса дара речи, — мы не хотели. Мы специально искали именно вас. Вы же
видите — завертелось. Определенно завертелось. Нужно согласовать план действий.
У вас ничего нового не произошло?
— Погоди, Борисыч, дай дух перевести, — заявил Толстый. — Будет и
тебе новое, не переживай.
К месту или не к месту, но Гиви вспомнил о просьбе Бориса привести
к нему Борихина и передал приглашение сыщику. Тот вдруг взъерепенился и идти
отказался наотрез. Не хожу, мол, к старым уголовникам.
— Ладно, — из-за такого кощунственного отношения к кумиру в речи
Гиви даже акцент прорезался. — Я вас прыгласил, слово сдэржал, а нэ хотите —
дэло ваше. Борис — он вэдь дважды в гости нэ зовет. Мэжду прочим, слова мнэ
сказал. Пока, говорит, за Володю Коваленко нэ отомщу, нэ смогу умэрэть
спокойно.
— Мне что — прослезиться по этому поводу? — отрезал Борихин.
Разобиженный Гиви замолчал и только посверкивал в сторону сыщика
злыми глазами. Конфликтную ситуацию решил разрядить Толстый, который к тому
времени успел перевести дух.
— Ладно, успокойтесь. Сейчас я вас помирю. Только без нервов, —
проговорил он, явно предвкушая эффект, который последует за его сообщением. — В
общем, Буржуй живой...
Все трое вскинули на него глаза, не понимая, как расценивать
сказанное. То ли это глупая шутка и следует вежливо посмеяться, то ли у
Толстого от шока крыша окончательно сдвинулась и нужно вызывать санитаров.
— Чего смотрите? — Толстый был очень доволен произведенным
впечатлением. — Я же предупреждал — без нервов. А тебе, Борихин, это за унитаз
ответка! — и он удовлетворенно потер руки.
Через пять минут Толстый ходил кругами вокруг Борихина и пытался
заглянуть ему в глаза. Тот сидел, смолил, несмотря на запрет, сигарету и уводил
взгляд.
— Да я-то тут при чем, Борисыч? — ныл Толстый. — Вечно я за других
отдуваюсь! Мне уже надоело даже!
— Вы меня за мальчишку, сосунка держите! — вдруг заорал молчавший
до того сыщик. — Я год комплексую, что не могу следствие с места сдвинуть,
зарплату черт знаете за что получаю, ночами не сплю, а это, оказывается, просто
так, игрушки.
— Ну почему игрушки? Буржуй думал — так ловчее получится. Вы с
одной стороны, он — по своему... Но Борисыч объяснений не принимал.
— Да идите вы со своим Буржуем! Я из-за вас службу бросил. Службу,
ясно?! Я бы уже вон — майором был! Не одно дело бы раскрыл! А они, оказывается,
в сыщиков-разбойников играются, придурки великовозрастные.
— Игорь Борисович... — попытался вставить хоть слово Толстый.
— Что — Игорь Борисович?! Ну что?! — продолжал бушевать Борихин. —
Буржуй жив, Кудла в городе, я об этом понятия не имею. Назад пойду! Проситься,
унижаться. С понижением пойду! Простым опером! Ничего, ребята меня помнят,
простят...
— Как же вы нас бросите? — вклинился наконец Толстый. — Сами же
говорили — это для вас не просто дело. Тамара, Андрей, старая актриса...
— А вот с этим я сам разберусь, ясно?
— Ну зачем сразу сам? Вместе ж оно веселее, — Толстый уловил, что
настроение сыщика начинает меняться к лучшему, и спешил воспользоваться этим.
— Спасибо. Я уже с вами навеселился, — не прокричал, а скорее
пробурчал Борихин.
Толстый быстренько включил свою мобилку и набрал номер.
— Как там, Верунь, уже освободили его? Ничего, сейчас я ему еще
одного мента подкину, чтобы не расслаблялся. — Он протянул трубку Борихину. —
Вот вам Буржуй, пообщайтесь.
— Не хочу я с ним общаться, — хмуро произнес сыщик. Но Толстый,
продолжая протягивать телефон, так комично закатил глаза в немой мольбе, что
Борисыч не выдержал, плюнул в сторону и взял аппарат:
— Алло. Борихин.
Пакет Пожарский заметил сразу, как только вышел из лифта. Большой
такой, из серой бумаги, он висел на дверной ручке, примотанный к ней скотчем. И
только Олег его увидел, как понял: это пришла беда, по сравнению с которой все
его нынешние несчастья — не более чем мелкие недоразумения. Он даже не стал
вскрывать пакет — отцепил его от ручки, вошел в квартиру и прислонился к стене.
Тут же зазвонил телефон. И это, почувствовал Пожарский, тоже связано с пакетом.
Он медленно, словно оттягивая неизбежное, подошел к тумбочке, медленно снял
трубку.
— Да... — из пересохшего горла вырвалось не слово — хрип.
— Ты очень разочаровал меня, Олег, — по изъезженной патефонной
пластинке снова бежала тупая иголка. — А я не люблю, когда меня
разочаровывают...
— Что... вы говорите? — Он сглотнул. — Я же сделал то, что обещал.
— Ты — сопляк. Сопляк и идиот! Неужели ты мог подумать, что я тебя
не перепроверю? Ты же продажный, а продажным не верит никто и никогда, запомни
это.
— Я не понимаю...
— Все ты понимаешь. Поставь кассету.
Олег даже спрашивать не стал, о чем идет речь, — он уже знал.
Надорвал шероховатую бумагу, достал видеокассету и послушно вставил ее в
плейер. Экран ожил. С экрана на Олега смотрела Лиза. Привязанная к стулу, она
сидела в ярко освещенной комнате. Порванное платье свисало лоскутами, на теле —
багровые полосы от побоев. Камера дала наплыв, приблизив лицо девушки —
разбитые в кровь нежные губы, рассеченная скула, которую он совсем недавно
поглаживал пальцами. Но глаза! Самое страшное — глаза. В них уже ничего не
оставалось от Лизы, от человеческого существа вообще. Только боль, только
безумие и бесконечная усталость загнанного, забитого, доведенного до отчаяния
животного. Рот Лизы был разинут в беззвучном крике. Олег не сразу сообразил,
что выключен звук. Он нажал кнопку на пульте, и комнату наполнил тоскливый
звериный вой.
— Нет!!! — крик Олега влился в это жуткое завывание. — Не надо!..
Как вы можете!.. Перестаньте!..
Больше выносить то, что происходило на экране, Олег был не в
состоянии. Он попытался выключить видеомагнитофон, но пульт выпал из дрожащих
рук и скользнул под диван. Пожарский крепко закрыл глаза и попытался зажать
уши. Это не помогло. И тогда он рванул шнур. Пытка прекратилась.
— Не голоси, как баба, — зашуршал голос в телефонной трубке. — У
тебя был выбор.
— Я прошу вас!.. Я умоляю!.. Я... ошибся...
— Ты даже не представляешь себе, как ты ошибся, мальчик.
— Что... вы с ней сделали?
— Что? Я уже и не припомню... В общем-то, все, что пришло нам в
голову. Но это — только начало. Твоя Лиза уже умоляет о смерти. Но мы не дадим
ей умереть еще очень долго. А ты будешь получать новые и новые картинки.
— Послушайте... Я сделаю все!.. Слышите — вообще все, что вы
скажете! Все, что вам нужно!
— А нам от тебя ничего не нужно. — В голосе нельзя было различить
даже злорадства — просто равнодушная констатация факта. — С таким, как ты,
нельзя иметь дело.
— Зачем тогда вы мучаете ее!? Она же ни в чем не виновата... Это
все я!.. Она даже не знала!..
— Бедная девочка. Но теперь уже ничего не поделаешь, Олег. Ты
будешь смотреть это кино долгие месяцы. Сейчас ты, конечно, выключил телевизор,
но, поверь мне, включишь. И эту кассету, и следующую. Так уж устроен человек.
— Но... — голос Пожарского прервался всхлипом, — зачем вам это?
— Странный вопрос. Даже не знаю, что и ответить. Просто у жизни
есть свои законы. Кто тебе сказал, что ты от них свободен? А?
Во дворе Борихина на участке, обнесенном красно-белыми лентами,
уже не первый день продолжала трудиться следственно-экспертная группа. Здесь
разбирали выброшенные взрывом обломки и останки. Руководил всем
сердито-собранный Мовенко.
Войдя во двор, Семен Аркадьевич совершенно непроизвольно окинул
все взглядом профессионала. Он мгновенно оценил высоту окна над уровнем грунта,
разброс обломков, степень разрушения оконного проема.
Подметил и кое-какие промашки группы. Старик поднырнул под ленту.
Стоявший на посту сержант узнал его и только кивнул головой. Подойдя поближе к
увлеченным работой следователям, старый эксперт вежливо кашлянул и проговорил:
— Здравствуйте, коллеги. — Первым обернулся майор.
— Здра... — тут тон его сразу переменился, и он заговорил, как
обычно говорят с
выжившими из ума, надоедливыми стариками
очень уверенные в
себе и страшно занятые люди. — А, Семен Аркадьевич... Здравствуйте. Вы как
здесь? Живете недалеко?
— Что вы, Сережа. Я живу на набережной, разве вы не помните?
— Да, точно, — вспомнил Мовенко и задал обязательный — лишь бы
поскорей отвязаться — вопрос: — Как здоровье?
Мудрый старик все понял, но из вежливости в двух словах ответил.
— Ну, всего вам хорошего. Рад был встретить, — покончил с
формальностями Мовенко и отвернулся к своим людям. — Эту кучу в углу проверили?
Давайте скорее, сколько возиться можно! — Еще раз взглянув на старого эксперта,
который почему-то не спешил уходить и начинал уже раздражать, майор не без
намека добавил: — Извините, мы тут работаем...
— Да-да, я знаю, — зачастил Семен Аркадьевич. — Я, собственно,
хотел просить вас разрешить мне... поучаствовать. Так сказать, на правах
консультанта.
Мовенко тяжело вздохнул: так и знал, мол, надоедливый старикашка
начнет сейчас путаться под ногами.
— Знаете, — жестко проговорил он. — В общем, я — мент, человек
грубый, так что давайте начистоту. Семен Аркадьевич, я веду расследование, у
меня есть мои люди, и они вполне справляются.
— Вы, Сереженька, наверное, не совсем меня поняли, — интеллигентно
продолжал настаивать старик. — Я ведь ни на что не претендую. Просто я,
наверное, мог бы быть хоть чем-то полезен. Ведь почти всех наших ребят я,
собственно, и воспитал. И потом — будьте снисходительны к старости. Поверьте —
выйдя на пенсию, вы вспомните мои слова...
— Вообще-то я хотел остаться вежливым, да вижу — не получится... —
Мовенко ронял слова, как булыжники. — Я, конечно, помню, как большинство оперов
бегало к вам за подсказками. Ах, Семен Аркадьевич! Спасите-выручайте! Но только
меня среди них не было, и не возражайте — это так. Мне не нужны были ваши
заумные фантазии тогда, тем более не нужны сейчас. Так что — как вы там
сказали,
из уважения к старости
? — я не прикажу участковому увести вас, а
просто говорю: идите, не путайтесь под ногами! Мне надо работать.
Старик побледнел, но нашел в себе силы отойти твердой походкой. Он
уже не видел, что большинство из работавшей во дворе мовенковской команды
бросало в его сторону сочувственные взгляды, хотя вмешаться никто и не решился.
Не слышал старый эксперт и как окликали его из развороченного окна. Только
покинув двор и выйдя на улицу, Семен Аркадьевич позволил себе прислониться
спиной к стене — ставшие ватными ноги не держали — и закрыл глаза. Дрожащими
руками он нащупал в кармане тюбик валидола, вытряхнул таблетку и сунул ее под
язык. Так, с прикрытыми глазами, он простоял некоторое время, не замечая ни
сочувственных взглядов прохожих, ни припекавшего лысоватую макушку солнца, ни
потрепанной, а потому неприметной машины, которая остановилась у бровки прямо
напротив него.
Таблетка сняла остроту приступа, и Семен Аркадьевич шаткой
походкой побрел по тротуару, то и дело останавливаясь. Вместе с ним
приостанавливалась и невзрачная машина, все время шедшая вровень со стариком.
Наконец она чуть обогнала его, и дверца ее на ходу приоткрылась.
В этот момент двое слегка запыхавшихся от быстрой ходьбы молодых
ребят, один — в штатском, другой — в форме лейтенанта милиции, нагнали эксперта
и заговорили наперебой:
— Семен Аркадьевич! Да постойте же!
— Здравствуйте. Какой вы неуловимый! Пока мы спустились — вас и
след простыл.
— Куда вы ушли?
— Совсем нас забыли...
Дверца тут же захлопнулась. Выпустив облачко сизого дыма, машина
рванула с места и в секунду исчезла из виду.
— Что вы, Коля, Веня.... — старик уже слабо улыбался, хотя и
говорил с одышкой. — Я не забыл... Никого не забыл, что вы... Просто...
— Пойдемте! Там такая картина — загадка на загадке. Мы даже
поспорили! Кроме вас, и рассудить некому. — Чуть виноватая стариковская улыбка
растаяла.
— Нет, я не могу... Извините, мальчики...
Молодые люди переглянулись. Один из них спросил:
— Это что — из-за
железного префекта
?
— Простите? — не понял Семен Аркадьевич.
— Ну из-за Мовенко? — пояснил спросивший и, не дожидаясь ответа,
внес ясность: — Так он сейчас уезжает, слава Богу. Хоть поработать можно будет
спокойно.
— Пойдемте, Семен Аркадьевич.
И молодые эксперты зашагали к подворотне, увлекая за собой
старика.
Улучив момент, когда Воскресенский вышел, Алла взяла для прикрытия
папку с документами и тихонько проскользнула в его кабинет. Притворив за собой
дверь, она остановилась и внимательно осмотрела стол в надежде, что желтый
пухлый конверт, привлекший ее внимание и вызвавший приступ истерии у господина
главного менеджера, лежит где-нибудь сверху. Однако конверта на столе не было.
Тогда девушка решилась: подбежала к столу и наугад выдвинула первый попавшийся
ящик. Конверт лежал там. Алла вынула его, на всякий случай оглянулась на дверь
и стала возиться с металлической застежкой на клапане.
— Что вы здесь делаете? — холодно и жестко прозвучало от порога.
Алла вздрогнула, выронила конверт и оглянулась. Воскресенский
стоял в дверях и глядел на нее в упор. Девушка быстро нашлась и протянула
Алексею прихваченную с собой папку:
— Свежие факсы и документы на подпись. — Уловка была хороша, да
вот только желтый конверт предательски лежал на самом виду. В комнате повисла
тягостная тишина. Алла готовилась к буре. Но Воскресенский только проговорил
глухо:
— Хорошо. Оставьте и можете идти. После ухода секретарши он
подошел к столу и долго смотрел на лежащий сверху конверт.
Неприметный костюм в понимании Артура выглядел так: оранжевые
брючки в обтяжку, зеленый трикотажный пуловер, туфли на огромной платформе, а в
дополнение ко всему — явные следы косметики на лице. В таком вот убранстве он
шел своей
летящей
походкой к назначенному месту встречи и кокетливо
постреливал глазками во встречных молодых людей, не пропуская, впрочем, и
девушек. В затормозившей рядом с Артуром машине приоткрылось тонированное
стекло задней дверцы. Одновременно за спиной кутюрье возник человек в строгом
костюме и темных очках. Артур занес ногу для следующего шага, но сделать его
почему-то не смог.
— Экскюзе муа...
Пробормотав извинение, еще ничего не сообразивший модельер снова
дернулся вперед. Но что-то словно приковывало его к месту. Только теперь он
почувствовал железную хватку на своих предплечьях, и улыбочка-завлекала сползла
с его губ. Артур тревожно озирался.
— Садитесь в машину, — донесся до него голос из приспущенного окна
машины.
— Да? — Артур с сомнением посмотрел на автомобиль.
— Успокойтесь. Это я звонил вам сегодня.
— Но мы же договаривались...
— Неважно. Так будет удобнее. И спокойней.
— Я сейчас заору, — на всякий случай предупредил Артур. — Громко.
— Не стоит, — в голосе сквозило пугающее безразличие. — Вас ударят
сзади вязальной спицей, и вы увидите, как она выйдет у вас из живота.
— Ком терибль, — Артур перепугался по-настоящему. — А можно
этого... не делать?
— Конечно. Просто садитесь в машину и поговорим как взрослые люди.
— А вы... — кутюрье затрепетал ресницами, — точно ничего мне не
сделаете?
— Честно говоря, это зависит только от вас. Но мне почему-то
кажется, что мы договоримся.
Мовенко шагал по коридору психиатрической лечебницы с такой
целеустремленностью, что развевались полы наброшенного поверх одежды белого
халата. У дверей ординаторской он притормозил и без стука вошел. Сидевший за
столом врач поднял голову. Отработанным движением следователь провел у него
перед глазами корочками удостоверения и представился:
— Майор Мовенко. Вам должны были позвонить.
— Да, да, — припомнил доктор. — Звонили. Хотя я еще тогда сказал
вашим товарищам, что не вижу смысла приезжать сегодня.
— Давайте мы сами будем решать, что имеет смысл, а что — нет, —
осадил его следователь.
Врач пристально поглядел на Мовенко, и в голос его проник холодок:
— Как вам будет угодно.
— Проводите меня к задержанному... к больному. Мне нужно с ним
поговорить.
— Поговорить с ним вы не сможете. Нам с трудом удалось подавить
истерически-параноидальный эффект, и теперь он крепко спит.
Доктор вышел из-за стола и сделал шаг к двери, давая знать, что
тема исчерпана и говорить больше не о чем, но майор не пожелал понять намек.
— А его можно привести в сознание? — поинтересовался он.
— Теоретически — да. Но это может спровоцировать неприятные
последствия.
— Плевать, — без всяких церемоний заявил Мовенко. — Он должен
ответить на пару вопросов. Это важно. — С минуту врач разглядывал следователя с
брезгливым любопытством. Потом проговорил:
— Извините, здесь мы сами будем решать, что важно, что — нет. — И
решительно направился к двери.
— Слушай, док, ты бы не выпендривался! — Мовенко попытался
схватить проходившего мимо врача за плечо. — Я этого не люблю!
Совершенно небрежно, каким-то отработанным движением врач стряхнул
руку майора с плеча, но все же остановился. Достал сигареты, с подчеркнутым
спокойствием прикурил, в упор поглядел Мовенко в глаза и, безукоризненно
правильно артикулируя каждое слово, произнес:
— Господин майор, идите в жопу.
...В палате по соседству, за дверью с забранным решеткой окошечком
беспокойно спал доктор Костя. Какие-видения посещали его — он ворочался,
бормотал. И вдруг, не открывая глаз и не выходя из сна, принялся чертить на
стене какую-то фигуру — раз, другой, третий. Палец его обводил полный круг,
ставил в центре его точку и от нее откладывал два радиальных отрезка —
подлиннее и покороче. Все вместе это очень напоминало циферблат часов.
Под вечер Воскресенский вышел из своего кабинета, подошел к
конторке секретарши и молча остановился перед ней. Алла подняла спокойные
глаза. Похоже, она ждала этого момента и подготовилась к нему.
— Да, Алексей Степанович, — проговорила она, выждала некоторое
время и не услышала от Воскресенского ни слова.
— Послушайте... — начал он, и видно было, что разговор дается ему
с большим трудом. — По-моему, нам нужно поговорить.
— Что вы имеете в виду? — спросила она с невиннейшим видом.
— Вы отлично понимаете, что я имею в виду, — начал раздражаться
Воскресенский, но справился с собой и заговорил куда спокойнее: — Многие вещи в
последнее время, должно быть, кажутся вам странными. Я не прав?
— Если уж вы заговорили об этом сами... — несколько секунд девушка
помолчала, а потом закончила решительно: — Да, странными, чтобы не сказать
больше.
— Больше? Что вы имеете в виду под словом
больше
?
— Мне они кажутся подозрительными.
— Странными, подозрительными — какая разница! Какими бы они вам ни
казались, хочу сразу сказать: все это касается только меня! Меня — и никого
больше. И я бы просил вас никого не впутывать в мои проблемы. Да и самой в них
не вникать.
Алла чуть искривила губы, подняла на начальника глаза и с плохо
скрытым торжеством в голосе проговорила:
— Надеюсь, вы не ждете, что я стану давать вам какие-либо
обещания? Потому что этого не будет.
Воскресенский спокойно встретил ее взгляд и смотрел прямо ей в
зрачки до тех пор, пока она их не отвела.
— Я предупредил вас, Алла, — в его тоне она уже не улавливала
колебания, которое ясно различала в начале разговора. — Я никому не желаю зла,
но эта работа... должность... называйте, как хотите, слишком важна для меня. И
я бы очень не советовал вам стать моим врагом.
Тут Воскресенский резко развернулся и зашагал к себе в кабинет.
Оказавшись в нем, он убедился, что плотно прикрыл дверь, сел за
стол и набрал телефонный номер. Заговорил приглушенным голосом, даже не
представившись:
— Алло. Извините, что беспокою... Нет, пока ничего не случилось.
Так, глупости. Даже неловко говорить. Просто появилась проблема, которую нужно
решить прямо сейчас... Да, чем скорее, тем лучше...
...Вопреки опасениям Воскресенского Алла и не думала подслушивать
у него под дверью. После того как он скрылся в кабинете, она посидела некоторое
время неподвижно, размышляя, по всей видимости, над только что состоявшимся
разговором, потом пожала плечами, навела порядок у себя на столе и начала
собираться домой. Уходя, она не попрощалась.
Воскресенский, давно повесивший трубку и, что удивительно,
просидевший все это время в полном бездействии, должно быть, прислушивался к
тому, что происходит в приемной. Уловив стук закрывающейся двери, он тут же
выскочил из кабинета и кинулся прочь из офиса. Лифтом воспользоваться не
захотел — сбежал по лестнице. На улицу выходить не
...Поділитися у соцмережах
