Жанр: Боевик
Победный ветер, ясный день 1-2.
... звено - "Солинг" и его исчезнувший директор В. Е. Неплох.
Это имя возникло на погруженном в уныние горизонте Бычьего Сердца с
подачи Лу Мартина, работавшего в одной
упряжке с покойным Валевским. Лу Мартин понятия не имел об Антропшине, зато был
наслышан о Неплохо. И вот теперь,
разбирая фирменный хлам "Солинга", Бычье Сердце натыкается на Антропшина. Теперь
оба имени можно смонтировать
вместе, у них появилась точка пересечения - "Солинг".
А это уже кое-что...
Кое-что.
Бычье Сердце хотел было сунуть фотографию в путеводитель и захлопнуть
его.
Но не сунул и не захлопнул. А все потому, что увидел... Увидел то, от
чего у него сразу же зачесалось в носу. Так
было всегда, стоило только ему обнаружить изъян в стройной картине мира.
Мужчина на переднем плане.
Нет, с ним было все в порядке - роскошная шевелюра, умное волевое
лицо...
С ним было все в порядке, не все в порядке было с одеждой.
Джинсы и ремень.
Таких ремней и штанов завались в каждом уважающем себя джинсовом
магазинчике, коих в городе - как собак
нерезаных.
Но мазок белой масляной краски на левом бедре... Мазок на фотографии
был свежим, во всяком случае - ярким. Но
это был тот самый мазок.
Тот самый.
Хлопанье крыльев "глухаря" было таким сильным, что у Бычьего Сердца
заложило уши. А выуженный из
прошлогодней воды труп вдруг приобрел так и не найденную голову - во всяком
случае, на этой окаянной фотографии.
Возможно, это совпадение - мазок масляной краски. Возможно. Вот только
воспрянувшая и загарцевавшая
сиверсовская интуиция принялась шептать майору на ухо: таких совпадений не
бывает...
...Ничего общего. Она не может иметь с ним ничего общего. И не будет. И
никто ее не заставит.
Никто.
- Что это? - еще раз переспросила Лена, а Пашка молча сглотнул.
Пистолет - тускло-блестящий, свеженький и упитанный - представлял собой
разительный контраст с пожухлой
травой. Он притягивал взгляд, не отпускал, гипнотизировал, он искривлял вокруг
себя пространство.
- Что это?
- Пушка... Вот это да! - выдохнул Пашка. - Вот это да! Твоя?!
Он хотел было протянуть к пистолету руку, но срывающийся Ленин шепот
остановил его:
- Не трогай его!
- Почему? - удивился Пашка, не спуская глаз с пистолета. - Ведь это же
твоя...
Я просто посмотрю... Она настоящая, да?!
Хороший вопрос. Хороший вопрос, ответа на который она не знает. Как не
знает ответа еще на несколько не менее
ударных вопросов. Каким образом этот чертов пистолет появился в ее рюкзаке? И
как давно он там появился? И почему она
до сих пор не обнаружила его?
Лена вдруг поймала себя на мысли, что все эти вопросы настойчиво и
сурово озвучиваются голосом мурла, которое
допрашивало ее совсем недавно - по поводу Романа. Тогда прибившееся к ее
парфюмерной точке мурло было в штатском,
но Ленине живое воображение тотчас же нарядило его в эксклюзивную милицейскую
фуражку, китель мышиного цвета,
вот только в количестве звезд на погонах запуталось: при таком хамстве звезд не
получают, а довольствуются лычками
рядового состава. В любом случае, при звездах или при лычках, мурло вещало из
недр воображения трубным гласом. А
Лене только и оставалось, что блеять универсальное "не знаю".
- Настоящая? - еще раз переспросил Пашка.
- Не знаю...
- Ну, ты даешь! - близость к стрелковому оружию сделала Пашку
фамильярным. - У нее в рюкзаке такая вещь
лежит, а она не знает...
- Понятия не имею, как она там оказалась.
- Да ладно тебе... - И Пашка предпринял новую попытку поднять пистолет
с земли.
- Не трогай! - проклиная себя и собственную рассеянность, Лена
перехватила Пашкино запястье. - Я сама.
- Подумаешь, - похоже, Пашка всерьез обиделся: надул губы и состроил
старательно-безразличную мину. - Я
только посмотреть хотел... Не съел бы я твою пушку... Что бы ей сделалось...
- Не обижайся... Я пошутила. Это зажигалка.
- А ты разве куришь?
- Иногда... Когда доводят... Некоторые... Прыткие молодые люди.
Пашка был так увлечен лежащим в пыли пистолетом, что пропустил едкое
Ленино замечание мимо ушей.
- Ну, пожалуйста...
- Я сама...
- Ну это же просто зажигалка... А выглядит... Прям как настоящий...
Полузадушенная фраза "Прям как настоящий" подхлестнула Лену; в жизни
своей она не держала в руках никакого
оружия, пистолеты видела разве что в огрызках боевиков, которые не любила за их
непреходящую тупость, - но то, что
лежало сейчас перед ней в траве...
Будь ситуация не такой расплывчато-идиотической, будь Лена Пашкой -
одиннадцатилетним мальчишкой со
склонностью к авантюрам, - она бы наверняка восхитилась такой игрушкой. Она бы
просто с ума от нее сошла.
Фантастической красоты арабская вязь на рукоятке была приглушенно-женственной,
но эта женственность
уравновешивалась коротким, по-мужски решительным дулом. И чем дольше Лена
смотрела на пистолет, тем больше ей
хотелось взять его в руки.
В конце концов, все равно придется это сделать. Все равно. Не оставлять
же такую красоту в пыли, в обществе
раздувающего ноздри Пашки. А то, что Пашка повелся на пистолет, было видно
невооруженным глазом. Если бы сейчас
Лена исчезла, прихватив рюкзак и машину, но отдав ему на растерзание арабскую
вязь, он бы и ухом не повел. И не
вспомнил бы о ней. И эта мысль...
Эта мысль вдруг вызвала в ней легкий приступ такой же легкой ревности.
Маленький Пашка, которого она и знала-то всего лишь полдня, стал
неожиданно дорог ей. Друг, оставленный в
наследство Нео... да нет же, черт возьми... Романом Валевским. Верный рыцарь,
наперсник, паладин.
Нет, надо закрывать эту проклятую оружейную лавчонку, где пистолеты
выдаются только так, без всякой лицензии.
И, закусив губу, Лена приподняла пистолет за дуло и бросила его обратно
в рюкзак.
- Все. Концерт окончен, - сказала она Пашке строгим голосом.
- Подумаешь, - снова пробубнил Пашка, возвращаясь в реальность, где
безраздельно властвовала его рыжая
сумасшедше-взрослая привязанность. - И не очень-то нужно было...
- Вот и хорошо. Мне пора.
Пашка снова нахохлился.
- Я тебе оставлю адрес и телефон... Даже два телефона - мобильный и
домашний.
- Как хочешь...
- Не обижайся... Мне действительно пора.
- Как хочешь...
Стараясь не смотреть на мальчика, Лена вырвала из записной книжки
листок и торопливо нацарапала на нем
короткие, но исчерпывающие сведения о Четырнадцатой линии с видом на три
кладбища. И протянула листок Пашке.
Пашка листок не взял.
- Это нечестно, - тихо сказал он.
- Нечестно? Почему же - нечестно?
- Я... я все тебе рассказал... И отдал рыбу... И мы все делали
вместе... И я думал... А теперь ты уезжаешь.
- Я уезжаю, потому что должна уехать.
- Но я думал... Мы будем искать...
- Что - искать?
Вопрос оказался для Пашки таким неподъемным, что он даже засопел.
Впрочем, неподъемным он был и для Лены:
что искать - она не знала, да и нужно ли это кому-то... Единственный, кого она
хотела найти и кого почти нашла, был мертв.
Он мертв, и его не вернешь, им теперь занимаются совершенно другие люди. Она
даже не думала о том, что что-то можно
искать и что-то найти, а то, что нашла, оказалось случайным. И потому -
зловещим.
Чертов пистолет.
Узелок, который она вырвала зубами у алкоголика Печенкина, не внушал ей
никакого ужаса, острая, впивающаяся
в сердце грусть, - так будет вернее. Но пистолет...
- Я вернусь, - нетвердо сказала Лена.
- Когда?
- Очень скоро. Обещаю. И ты мне пообещай.
- Что?
- Ничего без меня не предпринимать.
И никуда не соваться.
- А куда это я могу сунуться, интересно? - живо заинтересовался Пашка:
он как будто ждал инструкций.
И Лене это активно не понравилось.
- В том-то и дело, что никуда.
- А как же Нео?
Это был запрещенный прием. И Лена оказалась к нему неготовой: целая
минута ей понадобилась на то, чтобы
унять боль в сердце и выудить на свет божий первый попавшийся ответ:
- Думаю, того... Того, кто его убил, найдут и без нас.
Вот черт. Не самое лучшее решение она нашла. Не самое лучшее. От
последней фразы за версту несло
предательством, тухлым запашком "Пуазона", ну что ж, чем хуже - тем лучше. Так
она быстрее отклеит от себя мальчишку,
пусть он думает о ней все, что угодно.
Вот так.
Вот так, именно так он и подумал. Мысли, так и не озвученные Леной,
пронеслись по Пашкиному лицу и напрочь
смыли с него тоску по ее уходу и щенячью преданность. Теперь Пашка был спокоен.
Абсолютно.
- Мне пора, - произнесла Лена. На этот раз - заискивающе.
- Ага.
- Давай-ка я тебя поцелую...
- Да ладно... Без этого обойдемся.
- Как знаешь. Ну, пока.
- Пока.
- Увидимся.
- Ага.
Лена сунула листок с адресом в карман Пашкиных штанов и направилась к
машине, подгоняемая в спину
безразличным "ага". А Пашка так и остался стоять на обочине. На секунду он
мелькнул в зеркале заднего вида, а потом
исчез окончательно.
Зато появились Гжесь с пьяным мэтром.
Операция по передислокации пьянчужек из гадюшника в "шестерку" отвлекла
Лену не только от грустных
размышлений о Пашке, но и от гораздо более тревожных - о пистолете, который
лежал на дне ее рюкзака. Но стоило ей
только взять с места, как арабская вязь на рукоятке снова всплыла у нее перед
глазами. Не запутаться в ней было
невозможно, и, сосредоточившись на пистолете, Лена выказала чудеса
экстремального вождения, небрежно обойдя джип
"Паджеро", джип "Фронтера" и фуру с финскими номерами. Сидящий рядом с ней Гжесь
Отделался возгласом "Ну, ты
даешь, мать!", а осточертевший хуже горькой редьки мэтр выдал сакраментальное:
- Эй, потише, не дрова везете!
Стоило только Маслобойщикову распахнуть украшенную вставной челюстью
пасть, как винные пары заволокли
салон, а окна мгновенно запотели. И Лена вдруг с яростью подумала, что пришел
момент испытать вороненое арабское
сокровище на неуемном Маслобойщикове: на предмет принадлежности к семейству
огнестрельных.
А заодно и проверить, не зажигалку ли ей подсунули, не муляж ли, не
макет 1:1.
Хорошая мысль.
И почему она так взвинтилась, в самом деле? Не стоит забывать, что муж
у нее хотя и редкостный мудак, но все же
актер. И играет он в пьесах хотя и бесхитростных, но все же требующих реквизита.
Хотя бы минимального. Возможно,
именно он и бросил пистолет ей в рюкзак, забыв предупредить об этом. Правда, в
нынешнем репертуаре "Глобуса" нет и
намека на детектив или драму на охоте, но чем черт не шутит.
И - главное - все это можно выяснить сейчас же, не сбрасывая скорости.
- Это ты сунул его мне в рюкзак? - спросила Лена у Гжеся, на секунду
отвлекаясь от шоссе.
- Кого? - Гжесь все еще не мог прийти в себя от нового стиля Лениной
езды. - И смотри на дорогу, я тебя умоляю...
Не хотелось бы... во цвете лет...
- Так это ты положил его мне?
- Да что положил?
- Пистолет.
- Какой еще пистолет?
- Обыкновенный.
Несколько секунд Гжесь раздумывал.
- А что, у тебя есть пистолет? - наконец выдавил он.
- Ну... как тебе сказать... Это я, собственно, и пытаюсь выяснить...
Так ты или не ты?
- Террористка...
Слово "террористка" Гжесь в последнее время употреблял только в
контексте их редких сексуальных ристалищ, и
Лена поморщилась.
- Просто скажи...
- Ничего я не клал. Я что - сумасшедший, по-твоему? Подбрасывать тебе
оружие при наших нынешних
отношениях...
Еще пристрелишь, с тебя станется...
- Значит, не ты...
Значит, не ты, дорогой муженек, значит, не ты... Что-то похожее на этот
ответ Лена втайне и ожидала услышать, но
нельзя сказать, что он обрадовал ее. Ситуация резво катилась под горку и из
разряда почти безнадежных грозила перейти в
безнадежную абсолютно. Да еще сдобренную тяжелым, как завшивленная окопная
шинель, перегаром сивухи: очевидно,
мэтр краем уха услышал их разговор и оживился. И интимно свесил голову в просвет
между сиденьями.
- Зачем оружие, цветов мы дети, да здравствуют любовь и героин! -
пропихнул замшелый психоделический тезис
Вудстока Гавриил Леонтьевич.
- Вы бы заткнулись, мэтр, - совсем невежливо перебила Маслобойщикова
Лена. - Иначе придется вас высадить.
Или - в лучшем случае - пристрелить.
Пристрелить - и дело с концом, на радость Светане. И всей пекинской
опере, не говоря уже о театре кабуки. Заодно
будут спасены и несчастные, ни в чем не повинные детишки, которым Маслобойщиков
исправно скармливал
драматургическую, сикось-накось склепанную тухлятину. Но это не решит ни одной
Лениной проблемы, не решит... А их с
каждым часом становится все больше. Сначала - узелок с живыми вещами мертвого
Романа, потом - пистолет. Интересно
все же, как он...
- Ты меня разыгрываешь, - донесся до Лены голос Гжеся. - Какой
пистолет?
Откуда у тебя может быть пистолет? Ну, скажи честно - ты меня
разыграла?
- Разыграла, - буркнула Лена только для того, чтобы отвязаться от
Гжеся.
- Я так и подумал... Ты у меня фантазерка...
В другое время Гжесь схлопотал бы по физиономии: за годы позиционной
войны Лена научилась бить наотмашь
полным глухой неприязни взглядом. В другое время, но только не сейчас: ведь
пистолет действительно тянул на чью-то
нехорошую фантазию, бред, паранойю. И тем не менее он был. Оставалось только
выяснить, как чертова пушка оказалась в
закрытом Ленином рюкзаке. Если бы не ее дурацкая привычка никогда не заглядывать
в него, если бы не ее дурацкая
привычка перетряхивать содержимое только по пролетарским и профессиональным
праздникам! Интересно, когда
последний раз она производила там ревизию? Ага, в середине прошлой недели,
ориентировочно в среду-четверг, когда
самым предательским образом прорвался пакет с сахаром и ей пришлось вынимать
оттуда все вещи, включая карманное
издание "Хазарского словаря" Павича, которое несколько месяцев считалось
безвозвратно утерянным. Нашлись также и
просроченные пригласительные билеты в галерейку "Лавиль", на дегустацию
австралийских вин.
Никакого пистолета в рюкзаке не было и в помине. Пятница ознаменовалась
появлением Романа Валевского, и ей
вообще было не до рюкзака. То же можно было сказать и о субботе, вернее - о ночи
с субботы на воскресенье, которую она
провела в доме Валевского. А потом случилось известие о его смерти. И все это
время рюкзак был предоставлен сам себе.
Но...
Ясно только одно: пистолет появился именно в этот - недельный -
промежуток.
Лена почти не выпускала рюкзак из поля зрения, даже на опознании тела
Афы, даже на кладбище, у Афиной
раскрытой могилы.
Рюкзак всегда был с Леной - за исключением того времени, когда спала. И
- за исключением единственной ночи на
Фонтанке, 5 - спала она дома. Если исключить Гжеся (а исключить его придется,
как ни прискорбно это сознавать), остается
дом Романа. Ведь... Ведь недаром же ей показалось, что в квартире кто-то был,
когда она проснулась...
А если и правда кто-то был?
Кто-то, ночным татем прокравшийся по студии и аккуратно захлопнувший за
собой дверь.
Осознание этого заставило Лену вздрогнуть. Запоздало вздрогнуть и
запоздало пережить запоздалый страх.
Оставался, правда, еще один вариант: с Пашкой, ведь Пашка оставался в машине,
пока Лена выбивала признательные
показания у засевшего на яблоне Печенкина. Но Пашка не знал о пистолете, не мог
знать, и уж точно не подбрасывал его:
во-первых, его изумление при виде пушки было неподдельным. И во-вторых, он был
мальчишкой. Обыкновенным
одиннадцатилетним мальчишкой, для которого оружие так же свято, как для женщины
средних лет - крем от морщин.
Нет, он никогда бы с ним не расстался.
Никогда.
И уж наверняка не стал бы прибегать к дешевой мистификации.
Ну что ж, придется остановиться на варианте Фонтанки, 5, раз уж ничего
другого в голову не приходит. И...
И - решить, что делать дальше. И с пистолетом, и с вещами покойного
Романа-Нео заодно. Самым лучшим был
вариант, который она озвучила Пашке: делом Романа должны заниматься те, кому
положено заниматься этим по статусу.
А именно - родная милиция.
За последние несколько дней Лена столкнулась с некоторыми ее
представителями, и все они были один другого
краше: чего стоило одно только жутковатое мурло, которое допрашивало ее в ларьке
у Гусейна, - шишковатый, не в меру
раздувшийся череп перекочевал к мурлу прямиком из кинематографической страшилки,
из какого-нибудь "Носферату -
симфония ужаса": в естественной среде подобных черепов не сыскать по
определению. За мурлом следовал капитан
Целищев из Ломоносова, больше похожий на домашнего осла или перезревший кабачок,
нужное подчеркнуть. Был еще
проходной патологоанатом из морга, фамилию которого Лена забыла напрочь.
Что-то непередаваемо хохляцкое, кажется - Луценко....
По этой галерее можно было бродить, зажав в руке бокал вполне
легального шампанского и тарталетку, но
приближаться к выставленным на всеобщее обозрение портретам и скульптурным
группам не стоило: еще стошнит, чего
доброго. А вот от кого следовало бы бежать без оглядки - так это от мурла с
низким лбом, за которым сидела в засаде вся
доблестная правоохранительная система. Что ж, у Лены были все поводы бежать.
Ведь она уже один раз сделала это - наспех
покинув студию Романа. Не без потерь, правда.
Совсем не без потерь.
Она до сих пор хорошо помнила о носке, который забыла на Фонтанке,
вернее - потеряла, слишком увлекшись
бегством.
Забавный чендж, ничего не скажешь: профукать носок и получить взамен
пистолет с арабской вязью. А чего стоил
старикашка с бульдогом и глазами вертухая. Сто против одного, что он не только
запомнил ее, но и сфотографировал в фас
и профиль, изучил все особые приметы и снабдил инвентарным номером. И наверняка
с соответствующими
комментариями сунул все это добро в пасть следствию.
А следствие...
Следствие вело то самое мурло, кто же еще, не такая уж Лена идиотка,
чтобы не понять. Да и мурло не такой уж
идиот, чтобы не связать беседу с ней (довольно скользкую и всю пропитанную
тоской по Роману) с ее появлением на
Фонтанке... И если она когда-нибудь возникнет в поле зрения мурла, их встреча
будет совсем не томной...
- Эй, ты чего! Глаза разуй! - вывел Лену из транса голос мужа.
Очень вовремя: увлекшись своими мыслями, она едва не протаранила задний
бампер какой-то ушлой иномарки. И
лишь в самую последнюю минуту ей удалось затормозить и избежать столкновения.
- Ты хоть на дорогу смотри изредка. - Гжесь все еще не мог прийти в
себя от близости аварийной ситуации.
- Дорога наша тяжела, ведь мы бродячие актеры, - снова вклинился с
ненужным пьяным резонерством мэтр. - И
вдохновения крыла на землю спустят нас не скоро...
- Помолчали бы, Гавриил Леонтьевич! - Гжесь вовсе не был расположен к
выслушиванию скоморошьего
фольклора. - Неизвестно, доберемся ли мы живыми с таким водилой... А вы еще под
руку каркаете...
...Но живыми они все же добрались.
И даже благополучно сдали мэтра на руки полумертвой от приступа
почечных колик Светане. После чего Лена
отвезла Гжеся домой, на Четырнадцатую. Но до того, как покинуть салон, муженек
успел изрядно потрепать ей нервы..
- Иди, - напутствовала Лена Гжеся, выключив двигатель и уставившись
прямо перед собой.
- А ты?
- Я приду позже.
- Почему?
Поводов оставаться в опостылевшей тачке не было никаких, и Лена ляпнула
первое, что пришло ей в голову:
- Мне еще нужно заехать к подруге.
- К какой?
- К подруге... По институту. Ты ее не знаешь...
- Да? - искренне удивился Гжесь. - А мне казалось, что я знаю всех
твоих подруг.
Это была чистая правда: еще в полузабытый период окучивания
профессорской дочки Гжесь перезнакомился со
всеми ее немногочисленными подругами. Это было частью плана: продвигаться к
крепости по имени Лена Шалимова, один
за другим отвоевывая у нее форпосты. И форпосты складывали оружие, раз за разом
попадаясь на удочку гжесевского
брутального обаяния.
И дудели оторопевшей Лене, как ей, дуре, повезло с мужем.
- Нет... Вряд ли ты ее видел...
- Ну и отлично... Мы можем поехать вместе, заодно и посмотрю на нее...
Если тыне против...
- Против.
- Ну, как знаешь... Тебя хоть ждать сегодня? Или как в прошлый раз...
Лишнее напоминание о ночи с субботы на воскресенье, проведенной в доме
Романа, подстегнуло Лену.
- Нет. Как в прошлый раз не будет...
- Надеюсь. Я все-таки твой муж. И прошу об этом не забывать.
- И захочешь - не забудешь, - вполне искренне бросила Лена.
- И, заметь, муж лояльный. Другой бы тебя за такие финты за волосы бы
оттаскал, а я...
- А ты?
- А я тебя люблю... - И Гжесь потянулся к Лене мягкими, засиженными
дешевым портвейном губами.
- Вот только без этого... Я тебя умоляю...
- Ну, раз ты умоляешь... Просьба женщины... - Гжесь открыл дверцу и
вывалился из машины. И, уже нагнувшись к
опущенному стеклу, сказал:
- Только будь осторожна за рулем. Водитель ты никакой, любовь моя...
Никакой.
И - не только водитель.
Собственная никчемность предстала перед Леной во всей красе, стоило ей
только отъехать от дома пару кварталов и
припарковаться у входа на Смоленское кладбище.
Не самое лучшее место, особенно в свете сегодняшнего опознания
несчастной Афы, но здесь, во всяком случае,
тихо. И никто не потревожит, да и время подходящее: рабочий день у нищих и
священнослужителей давно закончился.
Включив в салоне маленький свет, Лена несколько минут просидела с закрытыми
глазами. Слишком длинным был день,
слишком много событий он в себя вместил. Опознание тела маленькой балерины,
бесчинства мэтра в забегаловке "Лето",
наезд на несчастного дебила Гурия, встреча с Пашкой, яхта, на которой был убит
Роман, еще одна яхта и ее хозяин по имени
Сергей, дождь, который так и не пошел, вещдоки, выуженные из пьянчуги
Печенкина...
И пистолет.
С пистолета, пожалуй, она и начнет.
И нечего бояться. Нечего.
Так, тихонько уговаривая себя, она открыла рюкзак и заглянула в него:
как в пропасть, как в готовую разверзнуться
перед ней морскую бездну. На самом дне этой пропасти, этой бездны лежал
пистолет. Дорого бы она отдала, чтобы его там
не оказалось.
Но он был.
И Лена, собрав в кулак всю свою волю, подняла пистолет за дуло и
принялась его рассматривать. Ничего нового за
это время в пистолете не появилось, разве что теперь явственнее проступили
детали, впадины и выпуклости, не замеченные
ею прежде.
Крошечная, почти кокетливая, мушка на дуле.
Спусковой крючок, на который так хотелось положить палец.
И небольшой хвост внизу рукоятки. Хвостик. Хвостец.
Скорее повинуясь непреодолимому желанию дернуть за этот хвост, чем
преследуя какие-то цели, Лена нажала на
него. И - прямо на колени ей упала обойма. Самая настоящая обойма с самыми
настоящими патронами. В ней не хватало
только одного патрона.
Только одного.
Все остальные были на месте: отливающие красноватой медью, с тонким
узорчатым рисунком, в миниатюре
повторяющим вязь на рукоятке.
Или это ей только показалось?
В любом случае никакая это не зажигалка. А вполне боеспособное оружие.
Конечно, можно пойти до конца, сунуть
обойму обратно и все-таки положить палец на курок, но... Испытывать судьбу Лене
не хотелось. Как не хотелось думать о
судьбе недостающего патрона. Хорошо, если его выпустили в стоящую на какомнибудь
пне пустую банку из-под джинтоника.
Или сбили им бейсболку, заброшенную на верхотуру чахлой дачной сосны.
Или отправили его в белый свет, как в
копеечку - под вопросительные взгляды ворон.
А если нет? Что тогда?
Лучше будет, если об этом подумает кто-то другой. Не она. Не сейчас.
А сейчас - ей остается только сунуть пистолет обратно в рюкзак. И
переключиться на что-нибудь более невинное.
Более безопасное. Более приближенное к действительности, чем это почти
инфернальное дитя песков.
Более невинное лежало в бардачке, но для этого невинного потребовалось
унять бешено колотящееся сердце.
Сосредоточившись на пистолете, она почти забыла об узелке с вещами Романа. А
ведь они были последними, кто видел его
живым, и первыми, кто увидел его мертвым. Конечно же, они сами предпочли бы
другую судьбу, совсем другую, но теперь
им ничего не остается, как сжимать кольцо вокруг Лены.
Серебряный перстень, серебряный браслет, серебряная цепочка с
затейливым медальоном. И в обратном порядке:
медальон, цепочка, браслет, перстень.
И бумажник.
В бумажнике не было ничего, кроме визиток и билета на электричку: упырь
Печенкин вылизал все углы кожаного
портмоне, как хорошая хозяйка вылизывает квартиру перед Новым годом.
Единственное, до чего не добрались его
вездесущие грабли, были визитки. Впрочем, это легко объяснить: за визитки не
выручишь ни шиша, не то что за изделия из
драгметалла. Странно, что Печенкин не заложил их в ближайшем к дому ломбарде, а
начал с сомнительной продажи
одеколона в ближайшей к дому рыгаловке. Лену не особенно интересовали
побудительные мотивы пьянчуги, главное -
вещи Романа, в конечном итоге, не попали в чужие руки.
В чужие, н-да...
Как будто ее, Ленины, руки были так уж близки к Валевскому.
Как будто они обвивали его, спящего; как будто они варили ему кофе по
утрам и ерошили волосы на затылке
вечером; как будто они стряхивали пепел забытой им сигареты себе в ладонь... Как
будто они... Нет, лучше не думать об
этом. Лучше не думать.
Визитки - совсем другое.
Визитки были безликими, несмотря на тиснение и вычурный дизайн, и
принадлежали в основном иностранцам: у
Лены даже дух захватило от этой почти всеобъемлющей географии, продублированной
на английском, - азиатские
иероглифы, упитанные подсвечники иврита, полуготический романский... И среди
всего этого великолепия вдруг
выскочила одна-единственная русская: маленькая яхта под грифом "Солинг" и
прилепившаяся к "Солингу" фамилия.
Совсем уж невообразимая: неплох в, е. (директор) Но странным было не
то, что визитка была на русском, нет.
Визитка была перечеркнута самым безжалостным образом, отчаянно
продирающей ламинированную поверхность
чернильной ручкой. Диагональная линия была жесткой - вполне в стиле жестких
темных волос Нео и его жесткого, с
установкой на жизненный успех подбородка. Нужно было очень не любить человека с
...Закладка в соц.сетях
