Жанр: Боевик
Победный ветер, ясный день 1-2.
...ий,
который мучительно соображал, к кому бы из бывших сослуживцев Афины Филипаки
обратиться, От имени органов
правопорядка.
Справедливости ради, наиболее достойной из всей шоблы выглядела
василиск Еленочка. Она не устраивала
свистопляски у места последнего упокоения потерпевшей. Она вообще не проронила
ни одного слова. Она не набрасывалась
на гроб, как на недопитый стакан с мадерой (подобно бородатому Гавриилу), она не
поджимала презрительно губы и не
отпускала порционные ругательства (подобно бабенке с макияжем), она не портила
воздух сомнительными хохмами
(подобно парню со странным именем Гжесь). Она была единственной, кого смерть
Афины Филипаки задела понастоящему.
Впрочем, в эту - ничем с первого взгляда не разбавленную - скорбь
примешивалось что-то еще. Так и не
поняв, что именно, Гурий сосредоточился на лилиях, которые Еленочка положила на
свежий холмик. Но даже они не
смягчили сердце лейтенанта: рыжая так и осталась для него фурией, гарпией и
василиском. И он скорее дал бы себя
кастрировать, чем приблизился бы к Еленочке.
Другое дело - спутница василиска: присутствующие называли ее Светаней.
Нужно только выждать момент, когда
она останется одна.
Но момент никак не наступал - крашеная не хотела отрываться от
коллектива.
Просвет возник минут через семь: рыжая неожиданно покинула всю компанию
и исчезла среди могил. Гурий
тотчас же выдвинулся из своего укрытия.
Появление человека в милицейской форме произвело на крашеную не самое
радостное впечатление.
- Лейтенант Ягодников, - представился Гурий.
- Сама вижу, что не подполковник, - крашеная Светаня за словом в карман
не лезла. - И что дальше?
- Как вас зовут, простите?
- Это еще зачем?
- Видите ли... В деле вашей знакомой...
Афины Филипаки... появились новые обстоятельства, и я хотел бы вас с
ними, ознакомить.
- А почему именно меня? Я тут человек случайный. Вон к мужикам
обращайтесь. Они вас внимательно
выслушают.
Гурий с сомнением посмотрел на присоседившихся к чужому столику коллег
покойной: Гавриил время от времени
прикладывался к жестянке с "Клюковкой", как к материнской груди, и в перерывах
отчаянно размахивал бородищей. А
парень по имени Гжесь пялился на старого хрыча, как на икону священномученика
митрополита Петра Александрийского.
- Я бы все-таки хотел побеседовать с вами... Дело в том, что...
Ввести в курс крашеную бабенку так и не удалось: за спиной Гурия
послышались шаги. И по тому, как засаднила
рассеченная бровь и заныл ушибленный лоб, лейтенант понял, что это Еленочка.
Василиск обманул бдительность Гурия Ягодникова и вернулся.
- Слушай, возьми у Гжеся ключи от машины... - бросила рыжая,
приближаясь к Гурию и несговорчивой бабенке. -
Не хочу подходить к этим скотам...
- Думаешь, я горю желанием? - Бабенка перевела взгляд с Гурия на
Еленочку и моментально оценила обстановку. -
Ладно, сейчас схожу. А ты поговори пока с представителем власти. У него для нас
имеется информация... Рекомендую,
лейтенант, лучшая подруга покойной Афины. Ей будет интересно все, что вы
скажете.
Представив Еленочку напрягшейся спине Ягодникова, крашеная ходко
затрусила к распивочному столику.
- Я вас слушаю. - Василиск пощелкал погремушками на конце раздвоенного
хвоста, призывая Гурия к общению.
Придется оборачиваться, даже под страхом кастрации. Стоять к женщине
(пусть фурии, пусть гарпии, пусть
Медузе-горгоне) спиной - невежливо. А лейтенант Ягодников был вежливым
милиционером. Натянув фуражку поглубже
на лоб. Гурий развернулся на сто восемьдесят градусов, за чем последовала немая
сцена. Сцена продлилась дольше, чем он
предполагал.
- Вы?! - Она даже зажмурилась в детской надежде, что Гурий растворится
в воздухе. - Это вы!.. Какого черта... Я
так и знала, что добром не кончится.
- Лейтенант Ягодников, - второй раз за сегодня пробубнил Гурий.
- Черт! Только со мной могло это случиться...
Она вдруг засмеялась. Это был нервный истерический смех - такой
неуместный в кладбищенской тишине, что
казалось, что он развалит сейчас все памятники, ограды и обелиски. Но с
памятниками и обелисками все было в порядке.
- Что же вы от меня хотите? - бросила рыжая, с трудом приходя в себя. -
Арестовать? Посадить в кутузку за наезд?
- Я хотел бы поговорить с вами об Афине Филипаки.
- Вы?! Вы-то к Афе каким боком?
- Как вы сказали? - удивился Гурий.
- Какое вы имеете отношение к Афине? - сразу же поправилась Еленочка.
- Я веду ее дело.
- Только не это! - вырвалось у нее, и Гурий уловил в тоне василиска
что-то оскорбительное. Для себя лично.
Посмотри на себя, трепетали ноздри Еленочки, посмотри на себя, суконное
рыло, фанат реликтовой попсы, - какие
дела ты можешь вести? О краже двух ливрей из костюмерной киностудии "Ленфильм"?
О порче кресельной обивки в БКЗ "Октябрьский"? О мелком хулиганстве у
служебного входа Ледового дворца?..
- Я веду ее дело, - упрямо повторил Гурий.
- Есть подвижки?
- Кое-какие, - Гурию хотелось поскорее отвязаться от Еленочки, и потому
он перешел на телеграфный стиль дятлавертишейки.
- Нашли убийцу?
- Нет. Но дело в том, что убийства не было.
- Как это - не было?
- Произошел несчастный случай. Вы знали, что у нее было больное сердце?
- Понятия не имела. Впервые слышу - от вас. Она что, умерла от
сердечного приступа?
- Не совсем так. До приступа дело не дошло. Очевидно, у нее просто
прихватило сердце, и она вышла в тамбур -
подышать. - Гурий по собственной инициативе несколько приукрасил официальный
бред капитана Целищева. - Сорвалась с
подножки электрички, упала очень неудачно, в результате чего оказался пробитым
висок.
"Оказался пробитым висок!" - неужели подобное чудовищное
словообразование родилось в недрах его горла,
воспитанного на безупречных и почти хрестоматийных текстах венценосной Эдиты?
- Значит, оказался пробитым висок, - эхом откликнулась рыжая. - Значит,
вышла в тамбур подышать. Открыла
дверь, значит?
- Да, - прошептал окончательно сбитый с толку Гурий.
- И как же она открыла дверь? Ведь двери в электричках открываются и
закрываются автоматически. Это даже дети
знают.
- Что вы хотите этим сказать?
Она больше не смотрела на него, - впрочем, она и до этого особенно на
него не смотрела, - но теперь в этом
игнорировании было гораздо больше смысла, чем секунду назад. Секунду назад Гурий
все еще пребывал в своем
милицейском статусе - пусть и незавидном, пусть и для кресельной обивки
концертного зала "Октябрьский".
Теперь же он превратился в пигмея, в головастика, в садовую улитку,
раздавленную чьей-то неосторожной пяткой.
Ничтожность лейтенанта Ягодникова была сопоставима... была сопоставима... Вот
черт, ее даже не с чем было сопоставить!
- Что вы хотите этим сказать? - повторил свой ничтожный вопрос
ничтожный Гурий.
- Ничего. Я просто не думаю, что это - несчастный случай. Я думаю...
Нет, я точно знаю, что это - убийство...
... Она оказалась идиоткой.
В квадрате, в кубе, в п-ной степени.
Главным действующим лицом заведомо провальных математических формул.
Каким образом получилось, что она
- внучка академика, дочь профессора и выпускница мехмата - не смогла решить
простенький пример на вычитание? Но
случилось то, что случилось, - пример решили без нее.
А чахлым иксом оказался в результате флакон дорогого одеколона "Сто
видов Эдо".
Найдя его, она... Впрочем, ей еще придется осмыслить всю цепочку,
последовавшую за флаконом. И попытаться
связать все звенья - не пропустив ни одного.
Переполовиненный флакон - это было первое, что увидела Лена, когда
вернулась в гадюшник за
Маслобойщиковым и Гжесем. Прямо на глазах у потерявшей дар речи Лены мэтр вылил
очередную порцию "Ста видов" в
стакан. И отправил густо пахнущие миндалем и гибискусом миллилитры себе в пасть.
- Что вы делаете, Гавриил Леонтьевич?! - пролепетала Лена, когда к ней
вернулась способность говорить.
- Раре Satan, pape Satan aleppe! - выдал очередную латинскую
абракадабру мэтр, заглатывая содержимое стакана.
- Паразит! Забулдыга! - Лене не оставалось ничего другого, кроме
бессильной констатации в духе Светани.
- Прощаю! Всех прощаю! - Маслобойщиков задрал бороду перпендикулярно
потолку и разразился демоническим
хохотом. - Всем - индульгенции!.. Раре Satan, pape Satan aleppe!.. Этой биксы
груди, груди, мы, поверьте, не забудем!!!
От его рыка затрясся стол, а стаканы и бутылки в ужасе прильнули друг к
другу.
А до сих пор спокойно наблюдавшая за происходящим буфетчица даже вышла
из-за стойки. И поманила Лену
пальцем.
- Вы бы увели безобразника этого, - сказала она. - Я здесь семь лет
уже, всякое перевидала, - у нас тут гопкомпании
собираются, будь здоров. Но такого...
- Да, конечно, - Лена залилась румянцем. - Простите, ради бога... Я
сейчас...
Сейчас что-нибудь придумаю.
- Он что, артист, да?
- В некотором роде.
- Вот и я смотрю... Шебутной какой-то... А известный артист?
- Известный... Был когда-то.
- И в кино снимался?
- Может быть...
- Собачья работа. То-то спиваются все, через одного... Артисты... Мы
могли уже сто раз милицию вызвать. Но не
стали, - задумчиво протянула буфетчица, глядя в пространство.
- Я понимаю... Спасибо... Извините за неудобства...
Лена вытащила из кармана три мятые десятки и трясущимися руками всучила
их буфетчице. Та презрительно
приподняла лысоватую, небрежно подведенную карандашом бровь, но деньги взяла. И
снова удалилась в императорскую
ложу прилавка - чтобы оттуда пронаблюдать, что же предпримет несчастная Лена
Шалимова.
Нет, у нее не было ровным счетом никакого плана. В клиническом случае с
мэтром мог помочь только один план,
вот уже на протяжении длительного времени разрабатываемый Светаней: ломом по
башке, молотком по пяткам, ножом по
сердцу, - но таких полномочий у Лены не было. И потому она, стараясь не глядеть
на осовевшего, окончательно
запутавшегося в переложенных на латынь Шекспире и матерных ругательствах
Маслобойщикова, принялась расталкивать
Гжеся. Ровно через полторы минуты ей это удалось. Гжесь оторвал голову от стола,
захлопал глазами и непонимающе
посмотрел на Лену.
- Проспался? - зло бросила она. - С добрым утром!
- А! Ты чего?!
- С добрым утром, говорю!.. Поднимай этого... Эдмунда Кина "Эдмунд Кин
- английский актер.", чтоб ему пусто
было... И сам поднимайся!
К чести моментально протрезвевшего Гжеся, он сразу же оценил
обстановку.
И прибегнул к самому эффективному средству в борьбе с закидонами мэтра.
Средство это было взято напрокат у
основателя МХАТа Станиславского, до сих пор почитаемого в среде раздатчиц
театральных биноклей и распространителей
театральных билетов. Очередная тирада мэтра (в духе злодея-аристократа японского
театра кабуки) была встречена Гжесем
громогласным:
- Не верю!!!
Суровый глагол подействовал на Маслобойщикова как удар бича. Мэтр
скуксился и затих. Теперь его можно было
брать голыми руками.
- Нам пора, - добил лежачего Гжесь. - Засиделись.
- Да-да, ты прав, друг мой... - пролепетал стреноженный Маслобойщиков.
- "Adhaesit pavimento anima mea!"
""Прилипла к праху душа моя!" (лат.)". Сейчас отправимся по тракту всех
скорбящих...
"Сейчас" растянулось на несколько минут. Маслобойщиков высосал
горестные остатки "Ста видов Эдо", отрыгнул
ярко-фиолетовым драконьим пламенем и вручил бренное тело Гжесю.
Через пять минут едва шевелящий плавниками мэтр был погружен в пыльный
аквариум "шестерки". Гжесь
устроился спереди, на пассажирском сиденье, и, дождавшись неровного, с
перебоями, стука двигателя, произнес:
- Ну, поехали, смертнички!..
Затасканно-издевательская реплика предназначалась Лене: как
персональный шофер его жена была
бесперспективна, а путешествие с ней в одной машине было сродни купанию в
бассейне с нильскими крокодилами - шансы
остаться в живых были примерно одинаковыми.
Еще несколько часов назад и сама Лена думала точно так же. Но теперь,
когда безразмерный, полный странных,
пугающих открытий день перешел в заключительную фазу, - теперь все изменилось.
Изменилась и сама Лена. Изменилась
настолько, что лихо сорвать машину с места ей не составило никакого труда. Как
не составило бы труда съехать на
раздолбанной таратайке по ступенькам королевского дворца в Бангкоке или по
Потемкинской лестнице.
Как не составило бы труда пройтись на двух колесах, перемахнуть через
пяток выстроенных в ряд "КамАЗов" или
устроить автослалом на какой-нибудь экстремальной трассе.
- Ну, ты даешь, мать, - меланхолично булькнул Гжесь, когда Лена лихо,
один за другим, обставила джип
"Паджеро", джип "Фронтера" и фуру с финскими номерами.
Булькнул - и покрылся нежными зеленоватыми пятнами.
Нежно-зеленый перешел в насыщенный, когда Лена - в самый последний
момент - удачно вписалась в поворот на
скорости в 100 километров. Этот ее маневр Гжесь, повисший как окорок на ремне
безопасности, прокомментировать так и
не смог, зато прорезался Маслобойщиков.
- Эй, потише, не дрова везете! - подал реплику мэтр с заднего сиденья.
Лена и ухом не повела, да и плевать ей было и на Маслобойщикова, и на
Гжеся заодно. Нет, она везла не дрова.
Она везла что-то совсем другое. Совсем.
Это "другое" она вытащила, выудила, вырвала из пасти гиеноподобного
алкоголика Печенкина. Не сама, конечно, а
с помощью малолетнего Пашки. После визита в "Селену", а еще больше после
разговора с яхтсменом Сергеем, а еще
больше - после просмотра фотографии с Афой в главной роли Лена вдруг открыла в
себе качества, до сих пор ей
несвойственные. А именно: жгучее любопытство и такую же жгучую решимость.
Неизвестно, прорезались бы они, если бы
у истоков всего этого парусно-железнодорожного кошмара не стоял Роман.
Но Роман стоял.
Вернее, сидел, пришпиленный к мачте.
Чертов Пашка с его не в меру подвижным скаутским воображением описал
мертвого Нео так явственно, что
представить его иначе, чем сидящим в "Такарабунэ", Лена уже не могла.
Мертвый бог на мертвой яхте.
Мертвый бог настоятельно требовал жертвоприношений. И агнец для
заклания был выбран немедленно. Вернее, не
агнец даже, а воняющий портянками козел, настоянная на спирте гиена с гнусным
именем Василий Печенкин. Мысль о
визите к Печенкину возникла сразу же, стоило им с Пашкой покинуть таунхауз у
Залива - с яхтой "Посейдон" и
развевающимся на ее вершине вымпелом-рыбой. Точно такой же (или почти такой) был
сейчас в руках у Лены. А до этого -
был в руках у Пашки. А до этого...
До этого он был в руках у Нео.
От этой мысли у Лены кружилась голова.
Нехорошо кружилась: неужели это и есть первое прикосновение руки Романа
к Лениной руке?.. Пусть
опосредованное, но прикосновение. Что бы она только не отдала, чтобы
прикосновение было другим!..
Но ничего другого уже не будет.
Никогда.
Это "никогда" и заставило ее действовать.
- Вот что, Пашка, - сказала Лена, как только они добрались до машины. -
Сейчас...
- Что?.. - выдохнул Пашка полным отчаяния голосом. И посмотрел на Лену
полными отчаяния глазами.
"Только не говори: "Сейчас я отвезу тебя домой". Только не говори,
только не говори. Все, что угодно, только не
это..." - явственно прочла Лена в потемневших Пашкиных зрачках и моментально
слипшихся ресницах.
- Сейчас ты мне покажешь логово этого своего Печенкина.
- Зачем?
- Нужно, - отрезала Лена. - Хочу с ним потолковать.
- Но...
Теперь Пашкины зрачки без всякого видимого усилия отделились от глаз и
так же без видимого усилия зависли
над Леной.
Пашка боялся. По-детски, безоглядно боялся. Впрочем, он и был ребенком,
вот черт, одиннадцатилетним
мальчишкой, которому по возрасту положены всяческие мальчишеские страхи. И
демон-надомник Василий Печенкин - не
самый последний из них. Во всяком случае, легко объяснимый.
Лена протянула руку и легонько погладила сразу же присмиревшего Пашку
по щеке.
- Не бойся, - сказала она. - Не бойся. Все будет хорошо.
Ее слова произвели странное впечатление на мальчишку: слезы, готовые
брызнуть из глаз, брызнули. Но это были
слезы негодования и ослепительной ярости.
- Я боюсь?! - взвился Пашка. - Я боюсь?! Да ничегошеньки я не боюсь.
Вот еще!.. Поехали...
...Через двадцать минут они уже катили по улице Дюма: именно здесь,
если верить Пашке, и проживал
опереточный злодей Печенкин. Легкомысленно-французистое название улицы так и не
смогло отвлечь Лену от довольно
неприятных переживаний. Во-первых, сам Печенкин: до сих пор непонятно, как
строить разговор с проклятым забулдыгой.
И какими клещами вытаскивать у тщедушного барыги краденые вещи. Во-вторых -
Пашка. Даже пропивший последние
мозги алконавт Печенкин легко свяжет ее появление с мальчишкой, и Пашке может не
поздоровиться... С другой стороны,
она сама вступила в близкий контакт с пьянчугой в забегаловке "Лето", она сразу
же признала одеколон и вела себя вполне
адекватно, не прибегая к свидетельствам мальчика. А узнать адрес Печенкина она
легко могла бы и в забегаловке.
Построение довольно хлипкое, но ничего другого Лене на ум не пришло. А что
касается предстоящей беседы, то здесь
придется положиться на наитие. И импровизировать на ходу, ведь не зря же она
столько времени проболталась в дурацкой
"школьной антрепризе"!..
Успокоив себя подобными выкладками, Лена оставила Пашку в машине и,
чтобы хоть как-то успокоить его,
всучила собственный рюкзак: присмотри, мол, Павел.
Расчет оказался верным - Пашка моментально обхватил кожаную
драгоценность обеими руками, коротко сопнул и
затих.
А Лена направилась к печенкинскому дому.
Первое, что она увидела, без всякого почтения распахнув слегка
покосившуюся, но все еще крепкую калитку,
оказалось кряжистой старой яблоней. А второе - сам Печенкин, на яблоне
восседавший. Глаза Печенкина были прикрыты, и
он довольно громко мурлыкал себе под нос что-то похожее на "пора-по-барам, порапо-барам...".
Зрелище было столь феерическим, чтобы не сказать - сюрреалистическим,
что Лена на секунду лишилась дара речи.
- Эй! - негромко позвала она спустя эту самую контрольную секунду. -
Эй!..
Никакого ответа.
После этого ей ничего не оставалось, как подойти к яблоне вплотную и,
ухватившись за ствол, потрясти его.
Произведенные Леной действия имели неожиданный эффект: "пора-по-барам..."
неожиданно прервалось, и после
непродолжительного затишья вдруг раздался трубный глас:
- Да пошла ты, сука! Ты еще мне будешь указывать!!! Мне, героючернобыльцу!
Ты где была, когда я там
геройствовал, я у тебя спрашиваю?! Где?!
- Послушайте, - Лена наконец-то отлепилась от ствола и задрала голову
вверх. - Послушайте, мне нужно с вами
поговорить...
- Да о чем мне с тобой говорить?! - продолжал кликушествовать Печенкин.
- Уж наговорились за столько-то лет! С
души воротит!.. Ты мне, мать твою, не указ...
- Послушайте...
Ее последующее жалкое лепетанье потонуло в лавине сомнительного
качества ругательств, куцей матерщины и
трусливых угроз. Судя по неослабевающему накалу страстей, глотка у Василия
Печенкина была луженая, так что
показательные выступления имели шанс затянуться надолго. И тогда Лена решила
действовать. Как раз в духе незабвенного
мэтра Гавриила Леонтьевича Маслобойщикова. Его первая заповедь гласила: ошеломи
зрителя. За ней следовала вторая:
сбей зрителя с ног. Картину же театрального мира венчала третья: добей лежачего.
Покрутив головой в поисках реквизита, Лена тотчас же наткнулась на
яблоки, засевшие в плотной листве - как раз
на расстоянии вытянутой руки. Яблоки были качественными: тугими, уже налитыми и
весьма внушительных размеров.
Пожалуй, они способны ошеломить. И даже сбить с ног.
Если уж не самого Печенкина, то, во всяком случае, его худую бесплотную
задницу.
Сорвав пару штук, Лена безошибочно выхватила из листвы искомое,
тщательно прицелилась и пульнула плодом
вверх. Потом наступила очередь второго малокалиберного снаряда. Печенкин громко
ойкнул, потом взвыл и затих, из чего
Лена сделала вывод, что снаряды легли точно в цель.
Теперь можно было выходить из укрытия и разговаривать с Печенкиным
напрямую. Если получится.
Что Лена и сделала. И тотчас же наткнулась на мутный взгляд алконавта.
- Узнаете? - медленно растягивая буквы, спросила она.
- Ты что ж это, прошмандейка, делаешь, а? - нараспев произнес Печенкин.
- Ты что ж это делаешь, кошка драная?
- Узнаете?
По сморщившемуся лицу Печенкина пробежала судорога: ну, конечно же, он
сразу узнал ангела мщения из
рыгаловки "Лето", гнусную рыжую гейшу, ни за хрен собачий отнявшую у него "Сто
прекрасных видов Эдо".
- Да я тебя в тюрягу упеку за нарушение неприкосновенности жилища и на
жизнь мою покушение! - проявил
недюжинные познания в Уголовном кодексе Печенкин. - Кошка драная, а!!!
- Я сама вас упеку. - Сохранять достоинство, глядя на алконавта снизу
вверх, было весьма проблематично.
- Это еще почему? - сразу же поджал хвост Печенкин.
- Потому, - припечатала Лена. - Сами знаете почему... Верните все, что
забрали...
- Где забрал?
- Сами знаете где...
- Ничего я не забирал...
- Забирали! А если будете отпираться...
- То?..
- Через двадцать минут я вернусь сюда с милицией. И еще неизвестно, чем
для вас закончатся ваши шалости...
Думаю, пятнадцатью сутками не обойдется...
Печенкин не отвечал.
Он не отвечал так долго, что Лена начала беспокоиться - уж не заснул ли
он.
Но Печенкин не заснул. Совсем напротив: там, на верхотуре яблони, шла
жестокая внутренняя борьба. Ее
результатом явился скромный узелок, упавший прямо к Лениным ногам.
- Чтоб ты сдохла! - напутствовал грехопадение узелка Печенкин. - Чтоб
ты сдохла! Вот ведь навязалась на мою
голову, тварюга!!! Глаза б мои тебя не видели!
- И не увидите, - вполне искренне пообещала Лена. - Если только...
- Если только что?
- Если вернули все, что было...
- Да пошла ты!!! Нету у меня больше ничего!!! Нету, говорят тебе! Могу
разве что трусы свои тебе отдать, может,
хоть тогда отвяжешься!
- И вот еще что... Не вздумайте по этому поводу кому-то угрожать...
Иначе дело окончится для вас весьма плачевно,
обещаю...
Осыпаемая проклятьями Печенкина, Лена ретировалась, подпихнула задом
калитку и, крепко сжимая узелок в
руках, помчалась к машине. И, только плюхнувшись на сиденье, перевела дух.
- Ну что? - поинтересовался выросший за ее спиной Пашка.
- Кое-что есть...
Узелок при ближайшем рассмотрении оказался грязным носовым платком
огромных размеров: теперь в нем
покоились серебряный перстень, серебряный браслет, серебряная цепочка с
затейливым медальоном и расхристанный
бумажник. При виде всех этих вещей, некогда принадлежавших Роману-Нео, у Лены
потемнело в глазах и сразу же стало
трудно дышать. Перебирать их в машине не было никакой возможности, вот только
бумажник... Мельком заглянув в
сдержанно-щегольское портмоне, она не обнаружила там ни одной купюры, ни одной
монеты, - только несколько визиток и
билет на электричку. И все. Ничего другого и ожидать не приходилось: падальщик
Печенкин поработал основательно.
Трясущимися руками Лена открыла бардачок и спрятала туда трофеи. А
потом повернулась к Пашке.
- Я отвезу тебя домой, - сказала она.
Пашка молчал.
- Я отвезу тебя... Мне нужно возвращаться в Питер, мой хороший...
Пашка молчал.
- Вот что... Я отвезу тебя домой. Сейчас. И оставлю адрес и телефон...
Если что...
Ч-черт, я сама приеду... очень скоро. Обещаю...
Пашка молчал.
Так, в полном молчании, они добрались до улицы Связи и остановились
перед Пашкиным домом. Но он так и не
подумал выйти из машины. Даже тогда, когда Лена открыла ему дверцу. Он так и
сидел, впаявшись в сиденье и прижав к
груди Ленин рюкзак. Как будто этот рюкзак был его последней надеждой, последним
оплотом.
- Выходи, - теряя терпение, сказала Лена.
Пашка помотал головой и еще крепче прижал рюкзак к себе.
- Павел, ну ты же взрослый парень... ну нельзя же так...
Она потянула за лямку: напрасный труд - Пашка скорее расстался бы с
жизнью, чем с проклятым рюкзаком. Глупее
ситуации и придумать было невозможно.
Лена тянула рюкзак к себе, а Пашка отчаянно сопротивлялся. А потом...
Она даже не поняла, как произошло это "потом": должно быть, Пашка
ослабил хватку, или она потянула слишком
уж сильно...
Но рюкзак неожиданно вывалился из рук мальчишки и упал. И все его
немудреное, знакомое до последней
шпильки содержимое вывалилось на землю. Вот только...
Вот только...
- Что это? - прерывающимся шепотом спросила Лена у Пашки, присев на
корточки и разглядывая вещь, которая
никогда ей не принадлежала.
Никогда.
- Что это? - еще раз переспросила Лена, а Пашка молча сглотнул.
Рядом с машиной, в пожухлой от пыли придорожной траве, лежал
пистолет...
Часть III
КАРТАХЕНА
...Ну, конечно же, он назывался совсем по-другому - этот ветер.
Он назывался совсем по-другому, ив нем не было никакого намека на бреши
в унылой груди Монсеррат - гор,
которые втюхиваются мирно пасущимся стадам туристов как национальная святыня. И
никаких запоздалых зимних
переживаний по поводу косноязычной каталонской поговорки: "Тот не будет счастлив
в браке, кто не приведет свою
невесту в Монсеррат".
Но на чертовы горы вкупе с поговоркой Бычьему Сердцу было ровным счетом
наплевать. Перспектива женитьбы
была самой туманной из всех туманных Антохиных перспектив. Представить себя с
кольцом на толстом безымянном
пальце было так же нереально, как представить себя в постели с Мадонной. Или - с
Уитни Хьюстон. Или... Или с сэром
Элтоном Джоном на худой конец... Мысль об Элтоне Джоне, который до сих пор
рифмовался лишь с резиновым изделием
№ 2 да еще с уничижительным эпитетом "штопаный", не на шутку обескуражила Бычье
Сердце. Да что там, она просто с
ног его сбила. До сих пор педрилы-мученики всплывали, как утопленники, лишь в
мутной воде его ментовских угроз
задержанным, в качестве портяночного фольклора - и вот, пожалуйста...
В постели с сэром Элтоном Джоном, мать его за ногу!
Не думать о такой хрени, не думать!
Это - провокация!
И чтобы не поддаться на провокацию,
...Закладка в соц.сетях
