Жанр: Боевик
Победный ветер, ясный день 1-2.
...те, что считаете нужным... - Силы неожиданно покинули Лену.
- Вы же понимаете, я должен составить протокол... Приобщить улики к
делу...
Которое веду даже не я... А...
Ничего нового, а уж тем более - радостного в этом известии не было, и
за чеканным, но нежным профилем Гурия
нарисовался совсем другой профиль: неумеренно-каннибальский, с лучевой костью в
носу и берцовой - в жестких вихрах. С
перепугу Лена даже вспомнила выходные данные дикаря, запечатленные в его
корочках: Сивере Антон Александрович.
- Сивере Антон Александрович, - закончила за Гурия она.
- Майор Сивере. Вы и это знаете? - У лейтенанта из провинциального
Мартышкина отвисла челюсть.
Что ж, если у нее и были какие-то сомнения насчет собственной судьбы,
то теперь их не осталось вовсе.
- А вы? - пролепетала Лена.
- А мне по должности положено... И потом... - Гурий раздул щеки, - это
мой старинный приятель. Антон Сивере.
- Приятель?..
Только этого не хватало!
- Приятель. Друг даже... Да. Друг - это вернее...
- Вот как. - Губы больше не слушались Лену. Адонис - Лао-цзы на поверку
оказался троянским конем - в полном
соответствии с древнегреческой мифологией.
- Значит, вы знаете Антона.
- Виделись...
- Даже так? И при каких обстоятельствах?
Вот сейчас она и начнется, троянская резня. От нее не спрячешься в
укромном уголке, лучше уж сразу упасть на
колени и в такой неудобной позе ожидать лодчонку через приснопамятный Стикс. А
еще лучше - камень на шею. И
утопиться во все том же Стиксе.
Но топиться Лена не стала.
- Это та самая случайность, - сказала она. - О которой вы говорили... И
от которой никто не застрахован...
- Валяйте про случайность, - выдохнул Гурий после паузы. - Люблю
слушать про случайности. Тем более что...
Он осекся, сдвинул фуражку на затылок и почесал не успевшие состариться
ссадины: впечатляющий итог их
недавнего знакомства. Ссадины намекали на кривую дорожку, в самом конце которой
столкнулись Лена и участковый из
Мартышкина; дорожка была вымощена случайностями на совесть: совершенно случайно
Лена нагнала Гурия на шоссе,
непреднамеренно сбила его и, поддавшись порыву, отвезла в населенный пункт с
ласковым названием Пеники. В Пениках -
и тоже случайно - в ее машине образовался Пашка. Сам Пашка совершенно случайно
обнаружил на яхте тело Нео, с
которым Лена - по странному стечению обстоятельств - познакомилась в день
убийства. Венчал же всю эту шаткую
конструкцию сам Гурий, волею судьбы расследующий дело ее подруги Афы Филипаки.
Гурий же восседал на крупе
каннибала Сиверса... Расследующего соответственно убийство Романа Валевского. А
если вспомнить ее визит на Фонтанку
и приплюсовать сюда контракт Афы с "Лиллаби"...
Не спятить бы, господи, от таких совпадений!
- Хорошо, - согласилась Лена. - Я расскажу все, что знаю. С условием,
что... Ладно, об условиях - потом...
- Как знаете...
- Только начинать придется с весны...
Иначе проследить всю цепочку будет достаточно трудно.
- Надеюсь, с этой весны? - напрягся Гурий.
- Да.
- Ну слава богу... А то я уж подумал...
Нет, начинать сагу с непорочного зачатия Христа Лена не собиралась,
ограничившись первым знакомством с
Пашкой в апреле.
Или это был март?..
Спутанные месяцы оказались единственным, о чем Лена не могла сказать
ничего определенного. Дальше дело
пошло живее, хотя в месте их первой встречи с Нео она снова забуксовала:
внезапно вспыхнувшая страсть к красавцупокупателю
одеколона показалась ей несколько порочной, мелодраматической и
нестерпимо киношной. Именно так ее мог
воспринять Гурий, взращенный на целомудренном молоке деревни Пеники. И на таких
же пеньюарно-целомудренных
припевах своей обожаемой дивы - что-то вроде "А ты любви моей не понял, и
напрасно, и напрасно...". Так что,
прошмыгнув через переулок с покосившейся табличкой "Хотите быть моей любимой
девушкой?" (эта фраза, вскользь
оброненная Романом, до сих пор звенела в ее ушах), Лена перевела дух.
Все последующие события были изложены достаточно точно, за исключением
визита в танц-студию Валевского на
Фонтанке, который она малодушно скрыла: чертов пистолет прожигал ей колени даже
сквозь толстую свиную кожу
рюкзака. Она не забыла ни о чем: ни о фотографии navyboy "Морячка (англ.)." в
ящике Афиного комода, ни о его же
фотографии, окопавшейся в соседней с убийством секции таунхауза. Ни о
хореографическом прошлом покойной, ни о
переполовиненных "Ста видах Эдо", которые вывели ее прямиком на экстремиста
Печенкина...
- Н-да, - только и смог вымолвить Гурий, когда Лена закончила рассказ.
- Будем сажать.
- Кого? - В горле у Лены мгновенно пересохло.
- Как кого? Печенкина. - Царапины на лице у Гурия вспыхнули, а едва
пробивающаяся щетина встала дыбом. -
Сукин сын, простите за грубость... Мародер. Подлец, еще раз извините...
- А...
- А вам - спасибо за содействие.
- И все?
- Ну... - засопел лейтенант. - А что же вы еще хотели?
- Ну... Не знаю...
- А улики... - Гурий скосил глаз на бумажки, которые все еще держал в
руках. - Улики я передам по назначению.
Думаю, кое-кто очень сильно ими заинтересуется.
- Кое-кто - это кто? - Лена вдруг почувствовала, как у нее неприятно
засосало под ложечкой.
Из-за спины многозначительного лейтенантского "кое-кто" явно
просматривалась фигура майора Сиверса,
которую Лена боялась до обморока. Пожалуй, только Николай Петрович Поклонский,
преподаватель по теории вождения из
автошколы №4, вызывал в ней столь мистический ужас.
- Человек, который занимается этим делом, - снова неприятно раздулся
Гурий.
- Майор? - Она все-таки пропихнула это сквозь намертво сцепленные зубы.
- Сивере?
- Он. Кто же еще.
- Ясно... А...
- Я понимаю... Время сейчас не самое подходящее, но... Надо будет
проехать в отделение. Если вы не возражаете...
э-э... Лена.
- Зачем?
- Оформим улики. Напишете, как дело было... Ну то, что мне
рассказали...
Лучше бы Гурию было не произносить этих слов, хотя ничего другого
звездочки на погонах и мышастый китель
нашептать не могли.
- Все, что рассказала, - повторила Лена слабым голосом. - Все?
- Ну да...
- И как вы себе это представляете?
Последующие несколько минут Лена с интересом наблюдала за очередными
метаморфозами, происходящими с
лицом Гурия. Для начала оно вновь ненадолго сделалось круглоглазым и глупомилицейским
(как раз для составления
протоколов), затем в нем появилось что-то мальчишеское (как раз для стрельбы из
рогатки по воронам), и, наконец, - о,
счастье! - опять оказалось заваленным терракотой и мрамором (как раз для выделки
полубогов).
Гурий решал.
- И как вы себе это представляете? - повторила Лена.
- Никак, - честно признался он. - Боюсь, что это никому не
понравится... Целищеву - в первую очередь...
Целищев, Целищев... Ну, конечно, Лена помнила это имя - вполне
вегетарианское и далеко не такое кровожадное,
как "майор Сивере". Целищев - тот самый милицейский капитан, дядька с галерки,
насмерть запуганный импровизациями
Гавриила Леонтьевича Маслобойщикова на благодатной сцене ломоносовского морга!..
- Целищев - это?..
- Неважно, кто это... - нахмурился Гурий. - Есть здесь один деятель...
- И что?
- Ничего... Как насчет того, чтобы прокатиться в Питер?..
...Во всем была виновата бумажка с адресом.
Она и сейчас лежала в заднем кармане Пашкиных джинсов - аккуратно
сложенная вдвое. Если бы не она, с Пашкой
не случилось бы того, что случилось. И он бы не сидел сейчас в кромешной тьме. И
на голову ему не давил бы низкий
потолок, а в бок не упиралось бы нечто, похожее на рукоять бейсбольной биты.
Впрочем, бейсбольной биты Пашка никогда
и в глаза не видел, разве что - по телику, в качестве любимой игрушки маньяков
всех мастей, да и не увидел бы при любом
раскладе: уж слишком здесь было темно.
И - неизвестно.
Не то чтобы неизвестность пугала Пашку (в этом он не признался бы и
самому себе), скорее, вызывала странное
чувство веселой злости пополам с любопытством. Иногда злость брала верх над
любопытством, обставляла его у самого
финиша, и тогда Пашка начинал самозабвенно злиться на:
1. Лену, которая уехала в тот самый момент, когда больше всего была
нужна ему.
2. Пистолет, который остался у нее в рюкзаке, хотя должен был
перекочевать в его руки, просто потому, что
женщина, какой бы красивой она ни была, и оружие - две вещи несовместимые.
3. Би-Пи, который не оставил никаких указаний о том, что же делать
одиннадцатилетнему мальчику на борту яхты.
4. Низкий потолок.
5. Бейсбольную-биту-или-что-то-вроде-того.
6. Тошноту, периодически подкатывающую к горлу. Пока ему удавалось
справляться со столь унизительными
позывами собственного организма, но дальше будет только хуже, тут и к гадалке
ходить не надо.
Справедливости ради, тошнота иногда отступала, прихватив с собой
злость, и тогда Пашку начинало обуревать
любопытство. Во-первых, на яхте он оказался впервые. Окопавшаяся в эллинге
"Такарабунэ" - не в счет, ее душа, так
рвавшаяся к морю, была навсегда прикована к земле.
А это...
Это была совсем другая яхта, землю она презирала и хорошо чувствовала
себя, только когда ей в бока и днище били
волны.
Сейчас волны были совсем рядом, за перегородкой, Пашка ощущал их сонное
дыхание. И думал о странной
последовательности событий, которая привела его сюда и заставила спрятаться в
маленьком, похожем на чулан отсеке на
носу.
Нет, он не был похож на мертвую красавицу "Такарабунэ" - этот живой
мосластый "Посейдон". Сходство
заключалось лишь в наличии двух мачт и вымпела на главной из них - того самого
брата-близнеца вымпела, найденного в
руках у Нео.
Не шарф, не платок - вымпел, флаг, осеняющий путь корабля, теперь Пашка
знал это точно. Но от подобного
знания радости не было никакой.
Этой яхте нельзя было доверять.
Ей нельзя было доверять так же, как и ее хозяину, гнуснейшему
обветренному типу в штормовке и дурацких
шортах с дурацкой телкой и дурацкой надписью "Hollywood".
Ничего против Голливуда Пашка не имел, вот только шортоноситель не
нравился ему абсолютно.
Он не понравился Пашке сразу, еще тогда, когда они столкнулись с ним в
предбаннике эллинга с "Такарабунэ". От
такого типа можно было ожидать всего, чего угодно. И как ловко он заманил Лену к
себе в дом посредством стакана с
водой! И как он пялился на Лену такими же обветренными лживыми глазами, только
что не облизывался, гад!.. И все эти
его морские штучки, и книжки, и лоции - все это было насквозь не правдой.
Насквозь.
То есть, столкнись Пашка с яхтсменом по имени Сергей при других
обстоятельствах, совсем не исключено, что он
напрочь забыл бы и про Би-Пи, и про оскорбительно-сухопутное Мартышкино, и про
назойливую, как муха цеце, бабку, и
про весь остальной мир. И только спал бы и видел, как бы взглянуть на этот
остальной мир через какой-нибудь из
диковинных приборов...
Или - с разрешения хозяина - похлопать парус по жесткой холке, но...
Между ними сидел прислонившийся к мачте
мертвый Нео.
И стояла Лена.
Пашка до сих пор это помнил. Как она стояла в похожей на раздувшуюся
каюту комнате яхтсмена - спиной к
Пашке, невыразимо прекрасной спиной. И как рассматривала фотографии на камине, а
потом уронила стакан с водой. И
Пашка тогда втайне порадовался: и разлитая вода, и осколки стекла - все это
выглядело пощечиной чистенькой
прилизанной каютке.
Правда, все последующее Пашке активно не понравилось: они оба - и Лена,
и хозяин дома - присели на корточки и
принялись собирать осколки, и руки их то и дело оказывались в опасной близости
друг от друга - и тогда сердце у Пашки
начинало громко стучать и раскачиваться, почти как кресло-качалка, в которой он
сидел. Из-за этого так не к месту
вылезшего сердца он прощелкал весь разговор Лены и задрыги-яхтсмена. Кажется,
там было что-то о фотках с комода и о
какой-то Лениной подруге со странным змеиным именем Афа, а потом разговор
перескочил на Нео, а потом...
Потом Пашка почувствовал настоящее облегчение: Лена собралась уходить.
И морские цацки на нее никак не
подействовали, так что хрен тебе, задрыга!..
...Но полирующим кровь визитом к яхтсмену день не закончился. Да и не
мог закончиться, и Пашка вдруг понял
почему: все дело было в самой Лене. Она притягивала события точно так же, как
притягивала людей, события
выстраивались перед ней по ранжиру, отдавали честь и так назойливо лезли в
глаза, что пройти мимо них было
невозможно. Весь мир хотел ей понравиться, весь мир хотел коснуться ее руки -
точно так же, как хотел коснуться ее руки
несчастный маленький Пашка.
Коснуться получилось только перед самым расставанием.
А до этого был кавалерийский наскок в логово паука Печенкина. Из рейда
Лена вернулась с трофеями и еще
больше возвысилась в Пашкиных глазах, хотя возвышаться дальше было уже некуда:
она и так сияла на недосягаемой
высоте, где-то там, где пролетали сверхзвуковые истребители, воздушные шары в
обнимку с воздушными змеями и где
парила сейчас душа Нео. Теперь она могла быть спокойна и не терзать Пашку
ночными кошмарами: все его вещи были
собраны вместе и находились на хранении у темно-рыжего солнца. А уж солнце
разберется, как с ними поступить, солнце
всегда знает, что делает.
Хотя...
Хотя с последними действиями солнца Пашка оказался категорически не
согласен. Как раз в тот самый
неожиданный момент, когда Лена сказала ему:
- Я отвезу тебя домой.
Нет, что-то подобное он подозревал, не могла же Лена остаться в
Мартышкине и уж тем более свалиться на голову
бабке и сортиру в глубине сада (пережить это не представлялось никакой
возможности), но все же он оказался к этому не
готов. И не смог выдавить из себя ни слова. И так и сидел, прижав к груди Ленин
рюкзак - в полном молчании.
- Я отвезу тебя... Мне нужно возвращаться в Питер, мой хороший... - еще
раз повторила Лена.
И снова Пашка ничего не ответил. И чем дольше он молчал, тем глупее
становилась ситуация. Но сил для того,
чтобы расстаться не только с Леной, но даже с ее рюкзаком, - сил на это у Пашки
не было. Он вдруг понял, каким длинным
получился день и как тяжело будет заканчивать его в одиночестве.
- Вот что... Я отвезу тебя домой. Сейчас. И оставлю адрес и телефон...
Если что...
Ч-черт, я сама приеду... очень скоро. Обещаю...
Вряд ли он слышал, что именно говорила ему Лена. Все это время он
приказывал рукам разжаться - кому охота
выглядеть идиотом! - но они все не разжимались, цепляясь за лямки рюкзака
мертвой хваткой.
И ему не оставалось ничего другого, как умоляюще смотреть на Лену:
помоги же, ты ведь можешь мне помочь,
тебе ничего не стоит это сделать.
И милосердная Лена все-таки пришла на помощь: в полном молчании она
добросила Пашку до улицы Связи,
припарковалась недалеко от дома и, выйдя из машины, открыла дверцу пассажирского
сиденья. А затем потянула к себе
рюкзак, стараясь именно таким макаром выманить Пашку из "жигуленка".
- Выходи, - сказала она.
Пашка, ведомый собственными загребущими руками, помотал головой и еще
крепче прижал рюкзак к себе.
- Павел, ну ты же взрослый парень... ну нельзя же так...
Последующие за этим препирательства разрешились самым неожиданным
образом: рюкзак выскользнул из рук
Пашки, но в Ленины руки так и не перешел, а шлепнулся наземь. И из него
вывалилось все содержимое.
Включая пистолет.
Это было так неожиданно, что Пашка даже опешил. Еще более неожиданной
оказалась реакция самой Лены. Она
так удивилась, как будто видела пистолет впервые.
- Что это? - прерывающимся голосом спросила она.
Последующие десять минут заняли препирательства по поводу пушки и
обсуждение ее достоинств. Бедная Лена, ей
было невдомек, что всю эту возню Пашка затеял исключительно для того, чтобы
потянуть время и остаться с Леной
подольше. Но маневр не прошел, и пистолет, сверкнув напоследок маслянистым
вороненым боком, снова занял свое
законное место в недрах рюкзака.
А потом Лена уехала.
И он снова остался один, в обществе бумажки с ее адресом и телефонами,
совершенно бесполезной, если учесть, что
домашнего телефона, хотя и проживал он на улице Связи, у Пашки отродясь не было.
Сожаления по этому поводу заняли остаток вечера, пока их не перебил
сумеречный страх, замешенный на близости
паука дяди Васи Печенкина. Только теперь Пашке пришло в голову, что Лена
заполучила вещи мертвого Нео не просто так.
И что Печенкин, если не будет дураком, сразу же поймет, откуда ноги растут.
Тонкие, как стебли, покрытые цыпками и
царапинами Пашкины ноги. И есть совсем не маленькая вероятность, что дядя Вася
пожалует к Пашке.
Удавить за распустившийся не в меру язык, как и было обещано.
Перспектива быть удавленным вовсе не улыбалась Пашке: не улыбалась
настолько, что находиться в доме не
представлялось возможным. В доме, самым неожиданным образом превратившемся в
мышеловку, было тихо, признаки
жизни подавала только кухня. Там, на яростно выскобленном колченогом столе,
стояла миска с остывшими оладьями, как
салфеткой прикрытыми бабкиной запиской: "Ушла за пенсией. Не балуй, холера
ясная, ухи надеру". Почерк у бабки был
раздражительным и воинственным, острые концы букв покалывали глаза, да что там -
протыкали насквозь, и так и
норовили насовать пенделей под ребра! Пенсионная эпопея была любимым бабкиным
развлечением и занимала почетное
второе место. На первом, с большим отрывом, держались показательные выступления
в главном мартышкинском продмаге
- по поводу цен, канувшего в Лету социализма, восторжествовавшего капитализма,
сдачи хохлам Крыма и неизбежной
победы Коммунистической партии Российской Федерации на местных выборах. Радость
свободного волеизъявления
выпадала бабке нечасто, раз в месяц, так что она использовала трибуну местного
отделения связи на полную катушку, сидя
там до самого закрытия.
А до закрытия оставалось прилично, и все это время ему придется
трястись в ожидании карающей десницы дяди
Васи.
Непрестанно думая об этом, Пашка сожрал пару оладьев, но корм оказался
не в коня: оладьи самым бессовестным
образом подпитали еще не оформившиеся Пашкины страхи, придав им пугающую
законченность. И призрак паука дяди
Васи снова поднялся во весь рост. Оставаться в доме одному, ожидая, пока дядя
Вася не накроет его, тепленького,
паутиной, не окуклит и не сунет в пасть, было выше Пашкиных сил.
И потому, наскоро проглотив еще одну бабкину оладью, Пашка проскользнул
на соседний участок,
принадлежавший отставному артиллеристу Кикнадзе, после чего оказался на идущей
под тупым углом к улице Связи улице
Кипренского. Улица Кипренского плавно перешла в Лесную, и дядя Вася несколько
отдалился.
Еще больше он поблек после железнодорожного полотна и нижнего шоссе на
Сосновый Бор. А на подступах к
лодочному кооперативу "Селена" исчез вовсе. И только теперь Пашка сообразил, что
машинально повторяет путь, который
они совершили с Леной несколько часов назад. Он даже нашел следы их собственных
ног в вязкой, но уже подсохшей глине
возле залива:
Би-Пи мог быть им доволен. Там в тени вислоусого бульдожистого вояки он
просидел над следами довольно
продолжительное время, отметив про себя, что нога у Лены совсем маленькая,
ненамного больше его собственной ноги.
Странные чувства теснились в его груди, он отдал бы все, чтобы защитить эти
неуверенные отпечатки, вот только таких
подвигов от него не требовалось.
И последующего шага от него не требовалось тоже - но все же он совершил
его.
Он и сам не мог объяснить себе, почему так произошло: уж слишком
внезапно закончилась полоса прибрежного
кустарника, уж слишком неожиданно в глаза ему ударило низкое закатное солнце, уж
слишком притягательным выглядел в
его лучах "Посейдон".
Ну да.
Лучшего укрытия от дяди Васи и придумать было невозможно.
Конечно, оставалась еще "Такарабунэ", но где гарантии, что там не
бродит дух Нео?
Или дух приятеля яхтсмена-задрыги, погибшего во время регаты, -
кажется, именно о нем Лена говорила с Сергеем
сегодня днем. А встречаться с духами вовсе не входило в Пашкины планы.
"Посейдон" - дело другое, никаких духов на нем
отродясь не водилось, романтическим "летучим голландцем" это на совесть
сработанное корыто не станет никогда. А вот
временным пристанищем для Пашки - вполне-вполне.
Странное дело, "Посейдон" отталкивал Пашку и притягивал одновременно.
Быть может, все дело было в вымпеле,
развевающемся на мачте? Он так живо напомнил Пашке Нео, что на глаза навернулись
слезы, которые Пашка,
устыдившись, отнес к прихотям ветра с Залива. Ветер и правда усиливался, он
пригибал к земле кустарник и почти сдувал
Пашку с насиженного места.
Но сдуть так и не успел: в таунхаузе зажгли свет.
Стало быть, Сергей там, и на яхте никого нет. А стало быть, путь
свободен.
Согнувшись в три погибели и петляя как заяц, Пашка добрался до яхты и
вскарабкался на нее, ухватившись за
свисающий конец каната. И сразу почувствовал себя как дома.
Яхта.
Вот этого ему и не хватало.
Держась руками за борта и замирая от сладкого покалывания в сердце,
Пашка прочесал почти всю яхту - до самого
носа - и вернулся по противоположному борту. Сумерки только спустились, и он без
труда нашел вход вовнутрь,
отмеченный крутыми ступеньками. Но благопристойно спуститься по ним не удалось:
на второй у него соскользнула нога,
и Пашка ввалился в салон, протаранив лбом дверь. В узеньком коридорчике было
тихо и одуряюще пахло каким-то
ароматизированным табаком. Этот запах сразу же шибанул Пашке в голову и на
секунду отвлек от внутренностей яхты,
слабо проступающих в сумерках. Справа от него находилась небольшая кухонька с
самой настоящей газовой плиткой, а
чуть дальше, по обеим бортам, - каюты. Вернее, отсеки, отделенные от коридора
узкими фанерными перегородками. Пройдя
вперед, Пашка заглянул в один из них.
Отсек напоминал маленький кабинет небольшой, привинченный к полу стол,
книжная полка над ним, стопки
каких-то брошюр, развернутая карта, небольшой магнитофон "Sony" и маленькая,
тускло блестящая коробочка, которую
Пашка вначале принял за плейер. Наверное, это и был плейер, вот только наушников
к нему не просматривалось. Пашка
повертел диковинку в руках, что-то нажал, и передняя панелька отскочила, явив на
свет божий небольшую кассету. То есть
кассету, гораздо меньшую, чем обыкновенная аудиокассета.
Далеко шагнула техника, ничего не скажешь.
Расстаться с чудной коробочкой у Пашки не хватило сил, очевидно,
бациллоноситель Печенкин заразил его
страстью к чужим симпатягам-вещам, гад такой! Нет, о том, чтобы красть плейер,
Пашка и не помышлял, он просто
обнаружил себя с ним в отсеке напротив кабинета.
В этом отсеке находилась кровать, покрытая веселеньким разноцветным
пледом. А прямо над изголовьем была
привинчена небольшая полка с крошечной моделью корабля.
Здесь он и останется, пожалуй! Шиш тебе, паук Печенкин, попробуй-ка
найди!..
Подогреваемый этой мыслью, Пашка плюхнулся на койку, пристроил плейер
на груди, забросил руки за голову и
принялся думать о сегодняшнем дне, в котором он наконец-то нашел Лену. Правда,
плата за этот день оказалась слишком
высока - бедолага Нео! - но с другой стороны, встретились-то они не случайно.
Нео был другом Лены, а теперь и Пашка стал
ее другом: вот и выходило, что как будто Нео завещал Лену Пашке.
Беречь и охранять.
Осознание этого обдало Пашку горячей волной, тут же смешавшейся с
волнами, ласково облизывающими корпус
за обшивкой.
Должно быть, это и подействовало на Пашку, и он, наплевав на по-кошачьи
вкрадчивые следопытские заветы БиПи,
заснул.
Самым предательским образом.
А проснулся от голосов наверху, какого-то подозрительного стука о борта
и приглушенных шагов. Звук шагов
усилился; очевидно, кто-то, как совсем недавно Пашка, спускался в жилой отсек.
На то, чтобы сообразить, что он попал в
ловушку, у Пашки ушло несколько секунд. Еще столько же занял стремительный маршбросок
под кровать: щель между
полом и койкой была узкой, и Пашка протиснулся в нее - с трудом, но все-таки
протиснулся. И едва успел распластаться по
полу, как вспыхнул свет.
Мимо него продефилировали женские ноги в аккуратных перепончатых
босоножках без каблука. Что-то такое было
в этих ногах - завораживающее, иначе не скажешь.
Им как будто хотелось оторваться от земли и взлететь, им как будто было
скучно и приходилось самим себя
развлекать. Что ноги и проделали прямо перед Пашкиным замершим носом: они
сделали несколько довольно странных
движений, подпрыгнули и хищно вытянули носок - как раз в сторону койки, под
которой хоронился Пашка.
Потом он услышал звук открываемого ящика, легкий стеклянный звон и звук
наливаемой жидкости. И - голос,
идущий с той стороны, откуда только что появились эти чудные птичьи ноги.
- Мне баккарди, бэби!
- Пошел к черту, - парировала владелица ног. - Руки есть, сам и
нальешь!
- Да что ты злишься, в самом деле? Все же хорошо, за это стоит не
только баккарди хряпнуть.
- Идиот. Вы оба - идиоты.
- Ну, успокойся, пожалуйста!
- И не подумаю успокаиваться, Игорек! Если ты думаешь, что мы
проскочили, ты глубоко ошибаешься. Я видела
этого волкодава, он так просто не отцепится.
- Я тоже видел, ну и что. - В мужском голосе сквозила какая-то хмельная
испуганная отвязанность. - Прост, как
правда.
И никакой фантазии. И лоб в два пальца.
Да и потом - у тебя железное алиби.
При слове "алиби" Пашка дернулся, попытался сжаться в комок и подпихнул
задом низкую койку. И тотчас же над
его головой тонко звякнула пружина, а под боком - что-то тихо щелкнуло. Совсем
неплохое звуковое сопровождение для
пугающего "алиби". "Алиби" всегда паслось неподалеку от места преступления,
прятало клыки и притворялось
парнокопытным - и было связано с опасностью для жизни.
Картины из жизни алиби Пашка неоднократно наблюдал по Виташиному
видаку, и от него же, от видака, знал
простое правило: чем железобетонное выглядит алиби, тем оно подозрительнее и тем
больше вероятность, что к титру "THE
END" от него камня на камне не останется.
Продолжить вереницу мыслей об
...Закладка в соц.сетях
